Рёнхап

────・:✧∙✦∙✧:・────

      Разные корпуса, разные классы — всё давит на полноценность — состояние одиночества, что поглощает. Чувство, словно в вакуумном утробе, без возможности сделать вздох. Перемена невозможно длинная из-за отсутствия близкого человека рядом. Хотя одноклассников можно толпами разгонять, но они — не он. Рики душно, только вот погода за окном дождливая, типичная для осенних улиц Кореи. Вырваться бы на свободу, свежий воздух, и побегать по залитой лужами дороге парка в тонких конверсах и почти до самых пят чёрных джинсах. Ещё больше желания сорваться как в детстве на догонялки, игру, что сейчас не впечатляет. Но, видимо, его одноклассники думают иначе, когда нарушают дисциплину и носятся по коридорам друг за другом под крики учителей. Их забавы каждый раз разные: то раскрошат мел и размажут его по рукам, чтобы нагадить сверстникам, то воды в рот наберут и разгонятся в пляс за девушками третьеклассницами. Рики не смотрит на них с высока — они подростки, отчасти банальные в своих действиях, но оттого и счастливые. Но ему некомфортно, потому что вынужденное одиночество душит не меньше нахождения дома.       На перемене в классе пусто — отстранённые ученики в наушниках на задних партах не считаются, Рики в их числе. Он от скуки раскачивается на стуле и листает ленту инстаграма, которая напрочь состоит из селфи Сону и рабочих фотографий Хисына, помимо он подписан на пару иностранных исполнителей. Юноша дёргается на месте, когда на его расслабленные плечи падают чужие лёгкие руки, из уст почти что вырывается не лучшее междометие, и Рики громко приземляется на ножки стула, теряя наушники.       — Эй, полегче, Ники, — удивлённо восклицает Хэрин, отскакивая к подоконнику и, словно сдавшись, поднимает руки вверх.       — Напугала, — успокоившись, выдыхает Рики, приподнимаясь со стула. Он собирает чёрные беспроводные наушники с пола и прячет их в кейс. — Ты чего?       Хэрин издаёт короткий смешок, запрыгивая на подоконник и подминая под себя юбку, а Рики наклоняет голову вбок, не совсем понимая одноклассницу.       — Я, вообще, спасибо хотела сказать, мы правильно всё решили, — её улыбка с ноткой веселья и хитрости, прямо как у Сону, когда он хочет сделать какую-нибудь пакость. Рики собирается что-то сказать, но девушка некультурно перебивает: — Ох, извини, может, сходим вместе в столовую? Там сегодня хорошее меню, — и Рики бы отказаться от не лучшей затеи, но он смущённо улыбается и встаёт со стула. — Замечательно! Ещё целых десять минут до звонка!       Под удивлённые и заинтересованные взгляды Хэрин хватает Рики под локоть, что на полторы головы выше её, и выходит в коридор, маша знакомой девушке из параллели ладонью. Непривычная тактильность смущает, а то и заставляет смутиться до опущенных в пол глаз. Гул перемены приятно перебивают увлечённые рассказы девушки — и Рики они действительно импонируют. Он даже говорит что-то в ответ, но отдалённо, словно боится осечься из-за своих же слов. Столовая находится в основном корпусе на первом этаже; дорога занимает около минуты, и Хэрин с возбуждением встаёт в очередь, хвостиком волоча за собой одноклассника.       — Ники! — знакомый голос выбивает из забытия, парень оборачивается, чтобы мгновенно искренне улыбнуться; они не общались около трёх часов, что для их школьного режима редкость. — Я заспамил тебя стикерами, ты даже не ответил! Я хотел тебя в столовую позвать, но ты уже здесь, — недовольно бубнит Сону, стискивая в руках серый пустой поднос.       — Извини, я не один просто, вот и не заметил, — выражение лица безмолвно выдаёт лишь: «э, в смысле?». Он глупо наклоняет голову вбок, чтобы разглядеть компанию друга, и несвойственно себе облизывает нижнюю губу: расстроен или удивлён?       Русая чёлка спадает на глаза, и Сону забавно фыркает, выпрямляясь. Он совсем не знает, с кем бы мог прийти Рики, оттого и продолжает любопытно рассматривать всё. Внезапно из-за юноши выскакивает худенькая женская фигура, смутно знакомая. Девушка вручает Рики поднос и кидает на него две рисовые булочки.       — Это Хэрин, — наконец-то представляет её Ники, и одноклассница машет ладонью. — Мы учимся с ней вместе, — для ясности, и Сону, сложив губы уточкой, кивает.       — О, Сону, верно? Красивый, — как же быстро она вгоняет в самый тёмный оттенок розового, ухмыляясь с реакции. — Пошли с нами?       Рики подбадривает на согласие, улыбнувшись с силой осеннего солнца, и кладёт на поднос ещё одну булку, которую Сону, наверное, любит больше всего, ведь в столовой, помимо их и чая, ничего не ест, собственно, так же, как и Рики. Небольшая компания занимает место у зашторенного окна, раскладываясь и не особо замысловато разговаривая. Каждый о своём: Хэрин рассказывает, что обычно обедает одна, с подругами и знакомыми ей некомфортно, а Сону оповещает о том, что ходит сюда только с Рики, потому что с ним весело и он привык. И юноша между ними помалкивает, не зная, как вклиниться в разговор и не сказать лишнего или неинтересного. Но со временем Хэрин сама втягивает его, вспоминая прошлое занятие у него в доме. Нависает молчание: Сону тихо пьёт чай, отщипывая по чуть-чуть рисового теста и поглядывая на лучшего друга, который просто упоминал о совместном решении уравнения. Он чувствует себя отчасти обманутым, ведь парень не говорил о том, что Хэрин для этого приходила к нему. Может, это и к лучшему, только Сону не любит недосказанность.       — У него вся комната в постерах, я даже завидую; не была в мальчишечьих комнатах, обычно подруги к себе в свои кукольные дома зовут, — она замолкает, ведь откусывает немного булочки и запивает дополнительно купленным соком.       Обида мелькает в воздухе, проникая в Сону беспрепятственно, он сжимает ладонями ткань школьных брюк на бедре и смотрит в глаза. Непривычно. Рики тушуется и опускает виновато голову — всё не так. Он не обязан чувствовать это из-за лучшего друга, Сону в замешательстве, его охватывает неприятная паника, подавляемая только отвлечением на что-то иное. Палец нервно стучит по поверхности стола, а коленка трясётся. Были бы не в школе, Рики бы успокоил. Нужно хоть раз положиться на себя.       — Я не был у него, обычно мы у меня сидим, — наконец-то говорит Сону, без смеси с паникой. Хэрин молчит, но раскрывает рот в подобии «О», качая головой. — Он не говорил, что вы у него сидели, могли бы оба ко мне обратиться, я хорошо разбираюсь в точных науках.       — Ники ничего не сказал про это! Мы буквально говорили о тебе, когда перешли на исполнителей, — он ведёт тёмной бровью, смотря на Рики напротив себя. — Я тоже TWICE люблю.       Какое облегчение, Сону внутри взвизгивает из-за нелепого совпадения и понимает, что весь его интерес теперь направлен на новую знакомую, что, однако, хитро улыбается и тянется за телефоном.       — Сана, — резко выдаёт она.       — Наён, — бросает Сону, коротко взглянув на Рики, чувствующего себя некомфортно из-за непонимания.       — Ну, ребят, камон! Поговорите об этом потом! — не выдерживает юноша, но мгновенно оседает под напором недовольных взглядов. О, именно сейчас он должен молчать.       Они говорят обо всём, и Рики слушает о том же, потому что неприлично сидеть в телефоне в компании. Сону больше нравится образ Саны с тёмными волосами, а Хэрин же блондинки — ведь она богиня! Их разговоры — всплеск эмоций от неожиданности. Насколько Рики знает, Сону редко когда обсуждает свои музыкальные интересы из-за того, что они у них кардинально расходятся. Но сейчас он нашёл себе собеседницу, которая не прочь обсудить последние новости о любимой группе. Звонок на урок прерывает их под недовольные возгласы, Рики сам не особо радуется окончанию перемены, но быстро подрывается с места с общим подносом и идет к урне выкидывать обертки и одноразовые стаканчики. Видимо, подростков несильно останавливает то, что каждый второй торопится в класс на урок — отчитывают их знатно, Сону ещё в другой корпус бежать. Они расходятся на развилине в холле, Хэрин машет ладонью на прощанье и торопится к лестнице, утягивая за рукав рубашки одноклассника.       Все полторы минуты она щебечет как заведенная о том, что Сону превзошёл все её ожидания: общительный, хотя кажется отстранённым, многое знает о группе и вообще он крутой. Знала бы она, как Рики согласен с ней.       Учитель отчитывает за двухминутное опоздание с хмурым лицом, говорит после урока подойти и взять дополнительное задание. Хэрин перед тем, как сесть за свою парту, вытягивает язык и показывает в спину педагогу. «Вот же бесстрашная!» — качает головой Рики, падая на свой стул и быстро записывая дату и то, что виднеется на доске.       На середине урока, когда преподаватель выходит из-за того, что его вызывает завуч, Хэрин поворачивается на стуле к Рики и кидает свёрток бумаги из блокнота, попадая прямо в грудь. Он даже подскакивает от неожиданности и неуклюже лезет под парту, подцепляя несчастную записку.       На развороте красуется смайлик, а внутри, аккуратным почерком:       «Вы классные. Может, прогуляемся все вместе после школы? Недалеко есть хорошее кафе, где половина нашей и соседней школы тусуется. Обещаю, вам понравится!»       Как только учитель входит с громким хлопком дверью, Рики прячет бумажку в карман брюк и слабо улыбается, нервно облизнув нижнюю губу. Выглядит больше смущённо, чем растерянно. И вправду, Рики сбит столку, ведь не привык ещё даже к тому, что имеет сейчас.

────・:✧∙✦∙✧:・────

      Стоило, наверное, предупредить родительницу, перед тем как схватить ключи с тумбы и открыть гараж. Но матери, к счастью, никуда не нужно в ближайшие три часа так точно — об этом она сказала ещё с утра, когда сын собирался на учёбу, а муж — на работу. Машина Джея в ремонте уже около недели, поэтому ему приходится на время пересесть за руль Кии Соренто, которую отец подарил матери на примирение. И только этот факт до сих пор приносит дискомфорт, когда Джей падает на мягкое водительское кресло.       В салоне играет плейлист собранный на днях из всех песен, которые он когда-либо слышал. Ехать в тишине не для него, особенно привыкшему к шумным компаниям. Кататься с лучшим другом по дорогим улицам Сеула поздней ночью с включенной на всю музыкой — привычное дело, особенно в подростковом возрасте на отцовской дорогой машине.       Джей с улыбкой вспоминает каждый момент вплоть до декабря девятнадцатого года, ведь тогда всё сошло с нормальной тропы. Они вместе с самого детства, даже родители изредка общались, всё же соседи. Но после решения отца и матери разойтись, он выбрал переехать в Америку — Чонсон всегда думает о своём будущем, для него решения касаемые учебы зачастую сложны из-за серьёзного отношения. Он прогадал только в одном — во времени, всё было неподходящим настолько, что сердце сжималось в сожалении — он не мог быть рядом с лучшим другом, которому нужна была поддержка.       И сейчас не может назвать себя таковым. Чувство вины не позволяет: появился слишком поздно и продолжал пропадать из-за того, что занялся своей личной жизнью. Он знает о Хисыне многое, когда тот о нём лишь малую часть. Знает о его проблемах с младшим братом и молодым человеком, а Хисын только то, что Джей глупо гоняется за девушкой, каждый раз отвергающей его.       Но разве может он сдаться, когда чувствует мнимый шанс на счастье с ней… Его уверенность в влюблённости высока, потому что ощущает впервые. Симпатия совсем иная, она не столь губительна и длится меньше полугода, она приходит с тающим мартом и уходит с греющим маем. Чонсон не любил никого, как любит Рюджин с её появления.       В Калифорнии у Джея были отношения около трёх месяцев с парнем из старшей школы — на пробу, ведь время познать свои интересы — времена подростковые. Не срослось из-за незнания, что делать. Петтинг, поцелуи и прелюдия — конец. Ничего не приносило удовольствия, потому что парни не его стезя. Чонвон, так зовут того юношу, помог разобраться, но, кажется, Джей разбил ему сердце, которое велико… Чересчур, ведь поддержка с его стороны была и в те панические моменты, когда он разговаривал с Хисыном и не знал, как помочь.       Честно, сейчас Чонсон не знает, что с Чонвоном, но надеется на его благополучие и счастливую жизнь, он её заслуживает. Сейчас Джей занят другим человеком, девушкой, которая путает и себя, и его — без этого никак.       Уже выезжая на главную трассу, парень всё же пишет матери о том, что взял машину на два часа, и женщина реагирует мгновенно, присылая недовольный эмоджи. Чонсон усмехается и смотрит в зеркало, с края которого торчит его детская фотография с отцом на курорте.       Наконец-то он смог вызволить Рюджин на встречу — свидание, она множество раз отказывала и минимум соглашалась. Он тормозит возле цветочного магазина, где обычно выбирает букеты для прогулки. Каждый раз разные, но каждый раз белые. Рюджин что-то сродни облачной розе, она нежная на вид, только отталкивающая своими необъяснимыми шипами. Джей выбирает смешанный букет, выглядевший со стороны как всплеск искренних эмоций. Ему не жалко тратить крупные суммы на то, что со временем завянет, как и улыбка до боли красивая и сокровенная.       Букет вмещается на задние сиденья, касаясь кресел с двух сторон, Джей старался как лучше и безопаснее их запихнуть; помнутся — будет обидно. Рюджин должна ждать его на остановке возле здания опеки, в которой она просиживает с утра до вечера. Именно поэтому Джей старается вытянуть её ближе к шести, чтобы расслабить приятным ужином.       В официальном костюме, с неаккуратным пучком на голове и чуть смазанным от усталости макияжем, она выглядит по-домашнему уютно. Отсутствие сил забирает и деловой вид, от которого Джей тоже теряет рассудок. Ему одновременно хочется укутать её в плед и дать отдохнуть; и поцеловать во влажные от бальзама губы под возмущённые возгласы. Машина останавливается на обочине, и Рюджин обращает на него внимание, подправив небольшую сумку на плече, она подходит к передней дверце и открывает. Всё-таки узнала, увидела через нетонированное стекло.       — Чья это? — первым делом интересуется девушка, открывая зеркальце и наконец-то подправляя подтёкшую тушь под глазами.       — Матери, моя в ремонте, — просто отвечает Чонсон и тянется к задним сиденьям, чтобы достать букет цветом.       Рюджин привычно хмурит брови, но отмалчивается, рассматривая красивые цветы, обёрнутые в крафт-бумагу. Смешанный приятный запах ударяет в нос, и она кончиком касается бутона раскрепощённой розы. В голове пыльца, атакующая рассудок, когда-то же ей нужно быть свободной от своей закрытости. Рюджин без слов наклоняется и невинно касается сухих губ своими, от неожиданности заставляя студента шире раскрыть глаза. Поцелуи приходились и в щёку, и в лоб, и в подбородок, но не в самые уста.       — Ни слова! — она аккуратно накрывает его губы указательным пальцем, дожидаясь спокойствия, бушующего внутри. — Я так устала, — голова бьётся о спинку кресла, и Джей, кивнув, ещё не отойдя, выезжает на трассу. — Сегодня отчёт был, нужно было перед началом месяца сдать всю документацию.       — Ты молодец, что справилась. Готов выполнить любое твое желание, — подмигивает он, а Рюджин тычет его пальцем в бок. — Я хочу, чтобы ты расслабилась.       — Поэтому ты вытащил меня в ресторан среди недели? Ладно, я не в силах отказать, давно никуда не выбиралась, — признаётся, и словно масляная растекается по креслу.       А Джею в удовольствие наблюдать за девушкой, приходящей постепенно в себя после тяжёлого рабочего дня. В отличие от парня, она выпустилась ещё три года назад, нашла хорошее место, и отдаёт все силы в свою должность. Ему нравится её упорство и желание помочь, потому что Рюджин априори никогда не станет делать то, что не принесёт пользы. Устроиться в опеку было её мечтой с подростковых времен, она любит детей и желает помочь каждому ребёнку, попавшемуся в сложную жизненную ситуацию. Людям с сожалением в глазах зачастую сложно браться за такие тяжёлые профессии, но поджав губы и выдохнув по глубже, она каждый раз переступает порог квартиры той семьи, за которой её закрепили.       Ресторан, что выбрал Джей, выглядит роскошно и дорого, отчего девушка ощущает себя неловко. Она не особо привыкла посещать то, что ей не по карману. Но рядом со студентом, что увязался за ней, она совершает для себя открытие.       Рядом с Джеем, она чувствует себя униженной, потому что совершенно не готова путешествовать по местам, требующим опрятного вида. У неё и возможности не было переодеться перед приездом. Студент берёт её под локоть и, одарив добрым взглядом, ведёт ко входу. Их приветствуют на ресепшен натянутой вежливой улыбкой и провожают до столика на втором этаже ресторана, откуда отличный вид на вечернюю улицу, освещенную тусклыми фонарями.       К ним подходит официант, наклонившись в приветствии и со словами «Что пожелаете?», и держит в руках небольшую записную книжку, создающую атмосферу непотерянного времени.       — Закажи на своё усмотрение, — лишь говорит Рюджин, наблюдая, как Чонсон разговаривает с работником зала. Совсем недолго, и он уходит, оповестив о том, что заказ принесут через минут тридцать.       Крохотная улыбка на пухлых устах зазывает трепет в сердце, Чонсон упирается щекой на ладонь и вглядывается в неземные, давно изученные черты лица, невзирая на смущённые розоватые щёки. Если и Чонсон думает о ней, то девушка вовсе запуталась, метаясь с работы на нахождение в ресторане без осознания того, что она всё же на свидании, с человеком вызывающем не только смятение, но и нежные романтические чувства.       — О чём думаешь? — невзначай спрашивает Чонсон, в попытках разрядить обстановку и сбить атмосферу разделенности.       — Если скажу, что о тебе, поверишь? — усмехается она, теребя в руках белую салфетку, до этого лежащую на столе.       — Хотелось бы верить, — с грустью в голосе, и девушка осекается, накрывает его тёплую ладонь своей.       — Как же сложно со студентами, — и Чонсон улыбается на высказывание, переворачивая нежное запястье, чтобы с бережностью сжать своим теплом и поднести к губам. Он знает, Рюджин нравится его внимание, но отчего-то она просто отказывается.       Девушка наблюдает своими глубокими глазами цвета молотого кофе, как парень пытается расслабить её своим вниманием. Как гладит аккуратную изящную ладонь и целует её, невидимо для всех, но ощутимо для неё. Рюджин наклоняет голову вбок, прикрывая глаза на короткий миг, чтобы поддаться искушению, тянущему по всему телу сладкой негой.       — Я люблю тебя, — одними губами выдаёт Джей, надеясь на то, что всегда обходит его стороной. Он ловит на себе взволнованный взгляд и поджимает губы.

────・:✧∙✦∙✧:・────

      Неприятная на вкус жидкость, разъедает нежную слизистую горла, обжигает рецепторы и до тошноты толкается в желудок. Она убивает всё, обволакивает тонким слоем съеденную в обед пищу, выталкивая её наружу, вызывает слёзы в уголках глаз и заполняет рассудок серым спиртовым дымом. Сонхун пьёт до самого конца, борется с мерзкой рвотой, лишь бы отключиться и отойти от мира сего, где каждый шорох побуждает его на невменяемые действия. Ещё чуть-чуть, и он расплачется, как младенец, потерявший всё, кроме несчастной жизни. Сделает шаг и упадёт вперёд.       Почему все проблемы окружают его в мгновение? Они связывают толстой верёвкой у самой шеи и сдавливают, пока он не начнёт действовать. Но Сонхун лишь обхватывает её руками, не оттягивая, он просто не знает, что ему делать. Он потерялся: он лишился части себя, после смерти матери, окончательно погиб с убийством лучшей подруги. Хоть какая-нибудь клетка в нём сейчас функционирует? Он перестал чувствовать себя спокойно даже с Хисыном, но всё равно, в любой ситуации бежит именно к нему под крыло, обхватывая тонкое тело обоими руками. Хисын защитит, потому что любит. А Что же сделает Сонхун? На что он способен ради него?       Руки дрожат не от страха, а от невозможности контролировать себя. Если этот ублюдок скажет что-то ещё в сторону дорогих ему людей, Сонхун сорвётся, несмотря на последствия. Повезло, что в семейном доме только он, мачеха и отец. Рики же нет, предупредил, что задержится.       В этом доме Сонхун цепляется только за сводного брата, ему всё равно на отца, всё равно на его женщину, но никак не на Рики. Со временем он осознал, что, кроме подростка, тут нет никого роднее, и нет того, кого он бросится защищать. Сколько раз он заступался за Рики, когда Аими отходила на задний план из-за страха перед мужем?       Отец сегодня перешёл грань: показал свою сволочную и нерациональную сторону. Вечные пьянки по выходным дням убили в нем человека. Он не следит за словами, которыми разбрасывается. Сонхуна ещё вчера поставили в известность, что он на грани исключения из Чунана за несдачу и прогулы. И восстановиться сложно, ведь за год накопилось множество проблем. Узнав это от куратора, отец пришёл в ярость и перебрал всё, что могло вывести из себя.       Он обвинил в снижении активности на учёбе смерть лучшей подруги и Хисына, у которого зачастую пропадает Сонхун. Надавил туда, куда не следует. Опасная красная зона. Из домашних никто, кроме Рики, по сей день не знает причину нахождения вне дома. Сонхун не любит разглашать информацию о своей личной жизни, была бы жива мать, она бы первая узнала, что у Сонхуна есть любящий его человек. Она бы приняла своего сына и не оттолкнула. Есть ли толк говорить отцу: «знаешь, почему я мотаюсь к нему? Да потому что я встречаюсь с ним, конченный ты идиот»? Он получит по лицу, если скажет… Но не выдержит ещё одного плохого высказывания из гнилого рта в его сторону.       — В кого ты вырос такой мразью, тебе не стыдно пить перед собственным отцом? — еле разбирая слова, Тхан сидел за столом напротив стоящего сына. — Мало того, что тебя исключают, ты ещё смеешь что-то мне говорить, неблагодарная сволочь!       — Закрой свою пасть, я клянусь, я в кровь её тебе разобью, если ты ещё раз что-то скажешь! — вскрикивает Сонхун, он не может молчать, он не в мать, он точная копия своего отца.       — Ублюдок, какого хрена? Не разговаривай так со своим отцом, я не твоя ёбаная подружка или друг, тебе ясно? — он бьёт кулаком об стол, заставляя рядом стоящую Аими подпрыгнуть на месте от охватывающего страха. — Ещё раз ты разинешь свой рот в таком тоне, я ни единого живого места на тебе не оставлю, — скалясь, говорит отец, напоминая уличную псину, медленно приближающуюся к жертве. Тхан вскакивает со стула и надвигается на нетрезвого сына, цепляясь еле окрепшими ладонями за грудки. Он встряхивает его, как тряпичную куклу, и толкает к холодильнику, со всей дури вжимая в него.       — Прекратите! Хватит, просто заканчивайте, Тхан, не переходи границы, — молит Аими, прикрывая лицо руками. Каждый раз она трясётся возле разъярённых мужчин, не в силах остановить их. Смотрит, как муж нещадно бьёт своего сына, а тот в ответ не ослабляет хватки.       — Выйди с кухни, я сказал живо! — рявкает он на женщину, что повинуется и бежит к лестнице. — Повтори, что ты говорил? Кишка тонка? Ты за себя хоть постоять можешь? В кого ты такой немощный? Точно не в меня, может, твоя мать нагуляла?       И Сонхун бьёт, не рассчитывая силы, прямо в челюсть до громкого хруста костей и мгновенной крови изо рта, что нитями, смешанными со слюной, стекает по подбородку. Отвращение побеждает, тошнота берёт верх, и парень отталкивает еле соображающее тело от себя. Его сгибает над раковиной терпким алкоголем и не до конца переваренной пищей, что кусками вылетает из его онемевшего рта. Рвотные позывы побуждают неприятные утробные звуки и металлическую боль в глотке. Ему противно от себя, от лица отца и всего происходящего. Испачканные в крови руки омывает ледяная воды из-под крана.       — Даже бьёшь слабо, немощное дерьмо, как я мог воспитать такого человека, не знающего уважения. Давай теперь беги к своему Хисыну, ты же ему нужен. Подружки-то больше нет, да? Под бабское крыло не залезть, — продолжает плеваться кровью мужчина, осевший на полу от сковывающей боли. Его слова грязь, не стоящая и гроша. Но Сонхун слишком одолён злостью и ненавистью. Знает, что отец не в силах встать, всё равно подходит к нему и сжимает за горло, чтобы кулаком рассечь бровь. Ему нет дела, что Тхану через два дня на работу и такой вид никого не устроит в фирме. Отец просто получает по заслугам и за больные слова.       По щекам стекают горячие слёзы обиды, до этого стывшие стеклом. Сонхун хватает разбитый из-за отца телефон со стола и вылетает на улицу, забыв про то, что на домашней футболке брызги от гнилой крови, а сверху ничего нет. Он ощущает слежку со второго этажа — Аими наблюдает за ним, но Сонхун даже не оборачивается. Ему некуда идти… Он боится являться на пороге дома своего парня, эгоистично боится своей слабости, а не тревожной реакции. Ведь Ли бросит работу и будет бегать вокруг него, не сумевшего и слова сказать, от горького кома в горле.       Дрожащими пальцами он вызывает такси, что должно подъехать через пару минут, и ждёт, сидя на кирпичах от забора. В голове нет и мысли о состоянии отца, он заслуживает каждого удара за своё неумение вовремя остановиться. Сонхун никогда в жизни не подойдёт к нему с извинениями, только плюнет в лицо и будет смотреть, как разлагается его тело под землёй.       В который раз Сонхун вспоминает о Рики и второпях набирает его номер телефона, чтобы предупредить. Как назло, подросток отвечает только с третьего раза, весёлым и возбуждённым голосом просит извинения. На улице темнеет, уже загораются фонари, но юноша впервые гуляет так долго. И как бы не хотелось его отвлекать, Сонхун всё равно собирается и хрипло говорит:       — Сегодня ночуешь у Сону, не смей идти домой, я опять подрался с отцом, — в ответ молчание и девчачий хохот на фоне. Сонхун крепче сжимает телефон и продолжает: — Не отвечай Аими, пошли её, ради Бога.       — Хён… — ему не позволяют договорить.       — Проведите хорошо время и возвращайтесь домой к девяти, если задержитесь — предупредите, — и сбрасывает, потому что подъезжает машина.       Сонхун платит достаточно, и таксист не обращает на него внимание, согласившись просто поездить по вечернему городу до восьми, чтобы прийти в себя. Он знает, что вызывает подозрение, но ему всё равно. Безразличие отключено только на собственное состояние, которое в силах навредить не только ему. Выхода нет: Сонхун осознаёт, что податься может только к Хисыну, его не примут нигде. Отчаянность играет эмоциями: всплесками и пассивной внутренней истерикой, выходящей наружу в виде тряски всех конечностей.       Вечерний город красив: дорогу освещают фонари с дорожными знаками, машин чуть больше, чем днём — возвращаются с работы. Сонхун чувствует опустошение, от того, что рядом нет того, кто сожмет его ладонь и согреет, как в кино на прошлой недели или как на ранних прогулках, когда была возможность. Сонхун тоскует по старому себе: менее эмоциональному, уравновешенному и знающему границы. Наверное, свалившееся на него в мгновение ока проблемы подбили.       Порой ему хочется вернуться в детство, во время, когда он мог прижаться к матери и получить поцелуй в висок. Она допоздна читала ему сказки и желала всего хорошего на следующий день. А что желал он ей в ответ? После смерти он видит в ней слабого человека, без причин сдавшегося и связавшегося с не теми силами. Ведь она могла взять за руку его или отца… Её смерть намеренная…       Лишиться матери в подростковом возрасте — потерять себя, но её смерть как напутствие и толчок в будущее и осознание себя. Сонхун признаёт: он стал взрослее и собраннее, только это стоит того, что происходит сейчас?       Она не думала, когда обвязала вокруг шеи толстую веревку.       Она не оставила и намёков на причину своего ухода.       И в который раз Сонхун осознаёт: он теряет всё, чем дорожит, когда плотно закрывает глаза.       Губа опухла и саднит, отец дал ему пощёчину ещё в первые минуты ссоры. Он способен только на то, чтобы морально губить людей, а Сонхун идёт по его стопам с полным осознанием, но бессилием. Один он не справится, он вянет, как цветок, спрятанный в тёмном шкафу.       Через пару дней скитаний всё равно придётся вернуться домой под взгляд, полный презрения. Сонхун уверен в том, что на следующей неделе ему придётся забирать документы из университета за прогулы. Отец обеспечивает его, и Сонхуну оттого тошно — он зависит от него пока учится. Закончит — придётся искать работу или восстанавливаться с божьей помощью.       На телефон поступают сообщения от пропущенных звонков, как он не услышал-то их, когда телефон не на беззвучном режиме. Время подходит только к восьми, но Хисын, который должен быть занятым работой, названивает ему. Видимо, парни вернулись с гулянки и Рики рассказал о случившемся.

────・:✧∙✦∙✧:・────

      Вся машина пропахла женскими нежными духами и смесью цветов, до сих пор лежащих на задних сиденьях. Вечерний город романтичный, создающий атмосферу подростково-влюблённой поездки. И Джей бережно сжимает женскую ладонь в своей, следя за полупустой дорогой, ведь они направляются в район, в котором живёт Рюджин. Ему только в удовольствие подвозить её, даже по первому зову сорвался бы.       Девушка совсем вымотанная, устало растекается по мягкому креслу, притянув к себе стройные ноги. Джей постарался расслабить её ужином и хорошо проведённым временем. Отчасти у него получилось сделать это, но недостаточно, Рюджин нужны одиночество и здоровый сон.       — Откуда же ты взялся мне такой, — говорит она, рассматривая сплетение их рук, то, как большая ладонь вмещает в себе её тонкую.       — Судьбой подослали, — усмехается Джей, поворачиваясь к ней. — Извини, что вытянул в такое время, — он чувствует неимоверную вину перед ней… Не может смотреть на усталость в кофейных глазах и молчать.       — Всё в порядке! Ты чего? Мне всё понравилось, и я расслабилась, честно, — улыбка цветёт на пухлых губах, украшая бледное лицо. — Я бы хотела почаще с тобой куда-нибудь выбираться, мне нравится твоя компания. Но время не позволяет.       — По-моему, ты порой избегаешь меня. Если я тебе надоел, скажи прямо, переживу и отстану, — он чуть сбавляет скорость из-за выехавшей внезапно машины и переводит взгляд на Рюджин.       — Съедь на обочину, — требует, а голос наполняется сталью.       Джей мгновенно осекается, не зная, что сказал не так, но по просьбе покидает трассу, останавливаясь на глухой обочине, вниз ведущей только в травяные заросли. Его сердце тревожно сжимается, скованно ударяясь о крепкую грудину. Паника охватывает мгновенно, и всё от бездействия со стороны Рюджин, она просто смотрит вдаль, будто набираясь сил, чтобы наконец-то всё высказать. Наполнив болящие лёгкие воздухом, парень кладёт руку на её плечо с желанием повернуть, но столбенеет, когда Рюджин, встав на колени на кресле, тянется к нему и обхватывает точёные скулы тонкими ладонями, одаривая сухие губы малиновым поцелуем. Впервые срывается, позволяя эмоциям взять верх, и идёт на поводу хотения. Пульсирует каждая клетка тела, отдаёт болью в висках, но на устах сладостью блеска. Джей боится сделать лишнего, покорно отдаётся ей и ослабляет руки, пока Рюджин же выцеловывает его горящие губы.       Обдаёт прохладой — Рюджин отстраняется, подтирая распухшие губы и отворачивается к окну, собираясь с мыслями и приходя в себя. А Джей смотрит ей в затылок, совсем потерянно и взволновано. Он в ожидании…       — Не говори так, если не уверен, — она улыбается, вызывая облегчение. — Я забыла сказать главное.       — Не затягивай… — Чонсон смотрит по сторонам и выезжает на трассу. Его штормит от бывалой резкости девушки, но он пытается держать себя в норме.       — Хисына закрепили за другим человеком, получилось что-то типа замены, так как у нас полно новичков, которым ещё тяжело браться за неблагополучные семьи. Я ещё не знаю, кто точно будет, но, думаю, проблем не возникнет. Главное, поставь его в известность, доверяю это дело тебе, мой спаситель, — Рюджин улыбается, откидывая голову на спинку кресла, она выглядит ангельски — подмечает Джей, метающий взгляды то на неё, то на полупустую дорогу, забитую светом фонарей.

────・:✧∙✦∙✧:・────

      Сонхун не хочет возвращаться, честно, его бьёт мелкая дрожь, окутывая всё лихорадное естество. Он пьян, оттого и стыдно — его ждёт Хисын, наверняка бросивший все дела досрочно. Как же Хисын любит… сильно и тревожно одновременно. Сонхун думает: сам себя он бы точно давно бросил на произвол судьбы, не достоин ведь такого человека, чья жизнь не лучше. Зная всё от начала и до конца, Сонхун в который раз убеждён: его парень — сильный человек, заслуживающий многое за свои попытки реабилитироваться. Ведь встал в строй и брата своего поднял. Не многие способны на подобное, наверное, в Хисыне есть то, что выбили из Сонхуна после смерти матери — любовь.       Но чувства, охватывающие каждый орган, заставляют усомниться — Сонхун способен на любовь, на такую же искреннюю и наивную, просто он боится. Напуган навалившимся.       Хисын встречает его у самого порога в своих смешных изношенных домашних шортах и кружкой кофе в руке, от которой стремительно узорами исходит пар. Он смотрит прямо с волнением в глазах и поджатыми пухлыми губами. Если бы Сонхун знал, каков ураган тревоги в его сердце, то проклял бы себя бесщадно. Но сейчас, мучаясь с собственным неполноценным «я», он молчит и не поднимает глаз — мерзко от себя, до кома тошноты в глотке.       Пьян, убит морально и истощён, но всё равно заперся туда, где о нём переживают больше, чем в родном доме.       Тёплые ладони накрывают напряжённые плечи, массируя их в попытках расслабить. И шёпот в самое ухо гласит: «успокойся, оно того не стоит». Сонхуну невыносимо стыдно перед ним, перед собой и перед подростками, что уже в комнате Сону готовятся ко сну. Подавив жалкое рыдание, парень бросается в тёплые и бережные объятия, совсем как ребёнок, зарываясь влажным носом в плечо.       Хисын рядом, он всегда выслушает и поддержит, а Сонхуна оповестит и о своей искренней любви коротким поцелуем в губы, и прямым шёпотом.       Оно того не стоит…       А Сонхун сам-то чего-нибудь стоит?       — Пойдём на кухню? — аккуратно спрашивает Хисын, продолжая тепло дышать в пепельную макушку. А Сонхун лишь кивает, боится открывать рот, ведь либо скажет что-то не то, любо задохнётся в слезах.       Рядом с ним он ребёнок, ищущий спасание и любви…       На кухне тихо, и часов нет, чтобы тикали и разбавляли атмосферу. Есть только они, уставшие за день и за всю жизнь, с печальными лицами, за которыми волнение и трепещущее чувство. Хисын смотрит, остерегаясь недопонимания, а Сонхун сжимает ладони в кулаки.       — Из-за чего? — всего лишь?       — Его оповестили, что меня выпирают из университета, — Хисын хмурит тёмные брови, он не понимает: когда? — У меня дохрена долгов, Хисын, прогулы и остальное. И этот ублюдок приплёл ко всему Вонён и тебя… Какого хуя он сделал это? Блять, как он только пасть посмел разинуть на вас? — крик, а следом и летящий на пол стул из-за резкого подъёма.       Сонхун опять же знает, что не нужно, скандалы — клише, но без них невозможно. Его эгоистические эмоции прут, разрывая нутро и пуская на свежие раны желчь. Истерики привычны до глухого стука, и иначе нельзя — Хисын любит их, привык; они пропадут, исчезнут и бывалые чувства, к которым он привязан.       Нестрашно цепляться за крепкие, но увядающие плечи, Хисын прижимает за них к себе и обвивает точёную исхудалую талию длинными руками, рецепторы отмирают от смешанного запаха спирта и цветущего родного. На щеках Сонхуна слёзы, жжённые, как сахар и ссохшиеся от соли. Он цепляется пальцами за футболку, немощно оттягивая её и шипя, словно дикий зверёныш. Хисын успокаивает поглаживанием, молчанием и аккуратными касаниями губ макушки светлых волос.       Из-за громкого крика по лестнице стучат шаги, любопытных и чуть напуганных подростков, выглядывающих через стенку, где их еле заметно. Сону закрывает ладонью рот Рики и тихо шикает — им лучше растягивать молчание.       — Сонхун, я не хочу говорить и втирать тебе то, что учёба важна, и ты сам знаешь. У тебя сложный период сейчас, особенно после смерти Вонён, я знаю, она очень дорога тебе… — Хисын не говорит о том, что Сонхун запустил себя, отмалчивается по поводу нежелания. Он всего лишь хочет, чтобы Сонхун нашёл выход сам — всем будет проще, не только ему. Но в любом случае его проблемы — их общие. — Давай ты отоспишься, и мы поговорим на свежую голову? Ты ещё пьян, ты не в силах контролировать себя, понимаешь?       — Говоришь, словно я психопат, — голос садится, понижает ноту, и Сонхун отталкивается от уставшего тела. — Я веду себя ненормально, круто, и это говорит мне мой парень! Охереть, спасибо! — сколько границ он уже перешёл, так рьяно травмируя своими срывами.       Устают все, не только он, устали и Сону с Рики, пришедшие с прогулки, ведь кто знает, кроме них, что было в школе, например? Устал Хисын, смертельно и болезненно, еле взбираясь на ступеньки дома. Весь день без передышек сначала две выездные фотосессии, а после и в своей «студии». Но он успевает, чтобы не иметь права жаловаться.       — Закрой рот, Сонхун, никто не назвал тебя психопатом! Ты сам драматизируешь, особенно когда пьян, я сказал: пошли спать. Тебе нужно отоспаться, — Хисын изредка позволяет повышать себе тон, считает лишним в общении с людьми, но когда нервы разрываются с хрустом… — Если ты хочешь поскандалить, то почему не остался с отцом?       На щеках жжение, а в груди открытая рана, принимающая на себя соль сказанных слов. И в чём только Хисын не прав? Где он осёкся на эмоции и переборщил? Сдавливает от горящего воздуха, бьющего в ноздри. Сонхун хочет что-то вымолвить, но задыхается.       — Окей, пойду к отцу, — и разворачивается, зная, что слаб и Хисын остановит его.       — Попробуй только, Сонхун, — давит, особенно эмоционально, когда смотрит в зарёванные красные глаза своими прекрасно-уставшими. — Я не собираюсь потом собирать тебя по частям по всему городу, слышишь? — Хисын оборачивается на грохот и поджимает губы. — Сону, Рики, живо спрятались в комнате и до утра не высовывайтесь! — и после мгновенный топот, хоть кто-то услышал его сегодня.       — Я не хочу причинить тебе боль в таком состоянии, — оседает, как тяжёлая пыль на дно стакана, и смотрит исподлобья потерянными ссуженными глазами.       — Ты задумался о боли только сейчас? Какая к чёрту боль, когда ты банально не следишь за словами и действиями? Мне что от тебя ожидать? Я сам не знаю, может, ты врежешь мне прямо сейчас или скажешь, что ненавидишь. Сонхун, что ты сделаешь? — Хисын уже не прикасается к нему, всё естество остыло и наполнилось льдом. Ещё немного, и оба перейдут границы, начертанные ими ещё тогда.       Зудит тело от бездействия, заполняется ртутью бессилия, дыхание ссыхается, как последняя капля на безжалостном солнце. Сонхун обездвижен сковывающей истерикой, сжимает ладони в крепкие кулаки и поднимает глаза, на беззащитного и даже не готового Хисына. Но срыв низок и падок на слабость; он замахивается, сам того не замечая, и ударяет по столешнице, вовсе не касаясь Хисына, только рассекая воздух рядом. Никогда не посмеет, физически уж точно, окрасить излюбленное тело. Убьёт себя, но не тронет Хисына, тот заслуживает наипрекрасного и искреннего.       По глазам видно: Хисын в непонимании и страхе, но молчит. Опять молчит! Смотрит с разочарованием и проводит ладонью по вмятине на столе, цветастой от крови, и идёт к раковине, смывая тяжесть неоконченного дня.       Опять молчит, глотает слова и усталость.