Рёнхап

      Сонхун ошибается всегда — осознания уже под дых бьют. Но он продолжает вновь и вновь искать грабли и прыгать на них. Ничего сложного в том, чтобы оступиться, ведь тяжелее сделать пару шагов навстречу правильности. С отцом не ругается — смысла не видит, кажется, вовсе потерял. Только с психами хлеще Ники из дома уходит. Вопрос с обучением так и не решён, видимо, никому дела нет. Сонхун не думает о том, в какой университет можно попробовать подать документы, не думает о дальнейшем. Наконец-то живёт настоящим, ноздрями до победного вдыхает пыль и идёт.       Не маленький уже, со всем справится без матери и лучшей подруги. О Хисыне не думает. Мысли забить чем-то стоящим необходимо — Хисыном? Сонхун в страхе сорваться живёт один раз-таки взять и позвонить. Ведь дело гордости не стоит. Ему хорошо дома, пока один Ники в соседней комнате обитает. Сонхун признаётся себе, что начал подростка опекать и принимать за родного.       Слишком долго братская любовь формировалась, цена у неё велика. Сонхун сожалеет о своих поступках и анализирует их же. Но сдаётся постепенно: на самочувствие внимание обращает, ответственность как старший брат перенимает. У него было то детство, что не имел Рики. Мальчишка с рождения в обмане живёт, толком не зная себя, и сейчас продолжает.       В их частном доме повседневный покой и повседневные ругани. Каждый знает то, о чём хочет предъявить. Зачастую молчит только Рики, ощущая себя лишним. Чувство, зародившееся в нём со знакомства, останется навсегда — первое впечатление. Оттого и, уходя из дома, Сонхун спрашивает о желании подростка переночевать с Сону. Сонхун его защита в надломленном мире.       На днях Ники повздорил с Аими из-за репетиторства. Сонхун видит, как подросток устаёт на каждодневных занятиях, а ослабленное здоровье забирает последние возможности. Хроническая дефицитная анемия, вызванная отсутствием витаминов. Врач ещё добавил о возможных проблемах ЖКТ и неврологических расстройствах. Сонхун старается контролировать — не всегда есть возможность. За оковами рёбер ноет, разрушая уверенность. Ужасно.       — Ники! — голос о стены ударяется.        Аими на улице — коллега по работе документы привёз, а Сонхун на кухне возится, только проснулся, хотя часы порог четырёх переступают. В последнее время бессонница мучает, умственной нагруженности на мозг нет; Сонхун устаёт только от навязчивых мыслей, украшающих его будни галечным оттенком. Подросток, как он понял, не спит с самого утра из-за занятия в десять.       Шаги слышатся — Ники неторопливо спускается со второго этажа, одетый в повседневные вещи, — догадка верна. Сонхун себе кофе заваривает, прижавшись бёдрами к столешнице. Он парня оглядывает и кивает с монотонностью на лице.       — Ты ел, как проснулся? — Рики слабо кивает, телефон в большой карман толстовки убирая. — А теперь точно?       — Перед занятием поел хлопья с молоком и витамины. Знаю-знаю, время уже много прошло. Но я не хочу, — подросток в пол смотрит, видно усталый взгляд прячет. Говорить ничего не хочет, лишь бы от него отстали на время. — Хён, можно я просто пойду?       Причина тому — мать, зашедшая с улицы с чёрной папкой в руках; она в коридоре недолго стоит, куртку стягивает и на кухню направляется. С её искусанных уст улыбка спадает при виде нахмуренного Сонхуна. Она пытается, но не может. Сонхун намеренно способствует тому, чтобы женщина рядом с ним чувствовала дискомфорт. Аими сына разглядывает, словно за сегодня впервые видит, и папку на кухонный стол кидает.       — Ты хоть стараешься? — начинает женщина, кипяток в кружку наливая. — Какая тема была?       — Я хожу, и это главное. Не лезь ко мне после каждого занятия, ещё больше нервируешь, — сквозь зубы цедит Рики, а ногти в мягкую кожу на ладонях впиваются.       — Рики… — в глазах непонимание скользит. Как же горько усмехается Сонхун, глотая фальшь вместе с воздухом.       — Ники, — равнодушно исправляет и к холодильнику идёт. — Я поем и с ночёвкой к Сону.       — Что ж тебя тянет-то к этому мальчишке, — Ники со временем начал замечать её недовольство, но полностью игнорирует. Она не посмеет забрать у него то, что по-настоящему счастьем освещает.       В холодильнике не пусто, но из съестного для парня только баночка с йогуртом. Рики мнётся под ощущением взгляда Сонхуна, губу пухлую прикусывает и в сторону отходит. Старший брат за него контейнер с чем-то берёт и холодильник захлопывает. Мать тоже смотрит, как Сонхун безмолвно обед подростку накладывает и греться в микроволновку ставит. Сейчас в нём видно то, что когда-то Рики видел в Сону.       — Я тоже через полчаса уйду, — обоих оповещает Сонхун. — Сейчас поешь и витамины у Сону выпей, — подходит к подростку, едва губами мочки уха касаясь. Рики его ладонь на своём плече ощущает и чуть наклоняется.       Сонхун долго не задерживается на кухне, уходит, удостоверившись, что Рики сел за еду, а следом видит, как Аими в спальню с папкой поднимается. Планы на сегодня скупые, Сонхун в ночной клуб собирается. Знает: напьётся, но оттого и легче станет. Уже вовсе отца напоминает, только от схожести не убегает. Стимул пропал вместе со словами, растворявшими его в пучине самобичевания.       На обнажённое тело после душа водолазку чёрную натягивает с закрытым горлом и в зеркало смотрит. В глазах пустота оттенки прозрачные выделяет, а сухие губы поджаты. Родная комната душит ощущением чуждой жизни — сам виноват. Пепельные волосы цвет теряют у корней, обесцвечиваться заново нужно — не хочет. Сонхун находит чёрные джинсы в скомканных вещах, выглядят более-менее — куда лучше остальных.       Такси через пятнадцать минут подъедет, а хорошее время для проведения его в клубе ближе к вечеру наступает. Смятение в голове красками брызжет, Сонхун хватает с тумбы толстовку на молнии и покидает комнату. Подростка на кухне видит, моментально затормаживает.       — У тебя пять минут, на такси подброшу к Сону, — подросток мгновенно кивает и, закинув полотенце на ручку от шкафчика, бежит на второй этаж.       Сонхуну легче на улице становится, уже в накинутой толстовке и куртке. Лёгкий снег на плечи оседает, а слякоть к подошве липнет. Он к воротам медленно идёт, такси только в пути — где-то минут семь. На телефон ни единого сообщения — без надобности кому-то. Подросток его смутно окликает, вышедший из дома в тёплой куртке и с ручкой чёрной, зажатой меж пальцев. Улыбка его греет, пустоту за рёбрами заполняя. Похудел — и сильно, но форму былую не потерял. Сонхун видит, как росший в тени цветок на свету погибает. И периодом не оправдать — у него хронические запущенные проблемы со здоровьем.       В телефоне у Ники жизнь таится, ожидаемые сообщения, лента фотографий в галереи и на каждой гамма эмоций сияет. А у Сонхуна память забита моментами, что он ещё под сердцем с горечью хранит. Потерял — найди. Ники рядом стоит, снег смахивает с блондинистых отросших волос; не так давно корни осветлил, не дал им прорости оттенком. Выглядит старше, но подростковость в душе играет. Такси у ворот останавливается с невзрачным водителем, возможно, уже видалым им. Сонхун негромко адрес говорит и к окну отворачивается.       Музыка — популярные песни их страны, но по душе американские строки, въевшиеся в слух с привычки. Впереди не Хисын — оглянись, сморгни пелену с глаз. Ники всю дорогу молчит, в телефоне пропадает и на напоминание о витаминах кивает. Сонхун удовлетворённо в спину удаляющуюся смотрит и выезжает с территории участка. Машина, наверное, в гараже стоит, а через стенку — оставленная аппаратура.       Путь держится в Октагон, в район Каннам-гу. Сонхун не любит шум и сейчас особенно не любит одиночество. Он не хочет напиваться, но желает забыться в алкогольной эйфории. Водитель молчаливый, только адрес уточняет и всю долгую дорогу глаз с трассы не смыкает. А Сонхун в окно поглядывает, пейзажи кривые рассматривает. Мутность ясность не скрывает, оголяет до изуродованных костей. У него с собой банковская карта, недавно пополнившаяся отцовскими деньгами.       Сонхун чувствует: отец вину искупить пытается, но ему всё равно. Никогда и гроша возместить не сумеет. Машина на парковке останавливается, а за дверью мрак оседает на белых дорогах. Вывеска клубная в зрачках отсвечивается. Сонхун расплачивается и выходит, к двери крылатой подходя. Охранники есть, они через шагов десять настигнут, не меньше. Мужчина крупный в форме, сшитой на заказ, перед ним возвышается. Паспорт есть — вход открыт, совершеннолетний уже как два года.       Главный цвет фиолетовый, по стенам узорами расходится и по мебели чёрной. Сонхуна к бару тянет, выпивка оттенками шалит. Попробует всё, главное, чтобы вошло. В последний раз в подобном заведении был с Вонён на своё совершеннолетие. Перебрали и разошлись. Каждую ссадину от неуклюжих и шатких падений помнит, на копчике даже шрам, что Хисын губами исследует. Сонхун головой качает и на стул взбирается, лбом к прохладной поверхности прижавшись. К нему бармен обращается, в ответ слыша просьбу о виски со льдом. Начинает с мало, чуть позже на коктейли травящие перейдёт. Планирует всю карту слить — назло.       Янтарь по горлу с горечью плавится, Сонхун голову опрокидывает и улыбается в потолок. Всё ещё нехорошо, только первый пробный глоток — и мгновенная муть перед глазами.       — Подлить? — уже незнакомый голос, но Сонхун кивает. Лёд в стакане ещё не растворился. Он к губам стекляшку прикладывает и глотает мерзопакостное сладострастие.       Незапретный плод тоже сладок. Легкодоступность ввысь берёт. Он в своём отражении в стакане отца видит, но нутром не ощущает. Они разные и никогда не будут похожи. Сонхун голый спирт на языке смакует и горло прожигает последующими глотками. Легче не становится. Только руки к телефону тянутся. Время скорость набирает — на часах половина девятого, а рядом полупустая бутылка из-под виски.       Никогда не напивался до смутных силуэтов перед глазами, но сейчас желает, лишь бы родной ряд глаз увидеть. Сильных и безумно любимых женщин. Худощавое больное тело и промерзшую улыбку. Домашнее платье и шоколадные кудри, собранные в лёгкий пучок после тяжёлого рабочего дня.       Его бросают те, кем он дорожит больше всего. Поддержка теряется среди сломленных моментов. Пальцем по пустой бутылке щёлкает, глухой звук по перепонкам бьет, смешанный с неизвестными строчками. Сонхуну небольшой поднос с коктейлями ставят, оттенки пляшут, но он видит один — спиртной. Лимон на чашке сладостью отдаёт. От второго бокала мутит, желчь в горле собирается. Мгновение — и рвота на языке гадит. Сонхун со стула поднимается, держась за липкую барную стойку.       — Тошнит? — бармен пробегается глазами по сгорбленной фигуре. — Прямо и налево, не перепутайте с женским.       В дрожь бросает от привкуса мерзопакостного, Сонхун на ватных ногах бредёт шатко, но прямую держит. Людей не так много, но уносит от неуклюжих поворотов. Он не оборачивается, только моргает часто, тучи перед глазами рассеивая. Об кого-то ударяется плечом и слышит извинения — молчит.       Словно ветром обдаёт, касание крепкое и чужое, пытающееся остановить. Сонхун рот ладонью зажимает и замирает. Он видит надписи, делящие уборные и светящиеся в неоне, но сдвинуться не может.       — Господин, всё хорошо? — медовый голос — легче не становится. Сонхун вдвойне чужое лицо видит, совершенно незнакомое и приятное. Мужчина его по плечу похлопывает, а на пальце безымянном кольцо из белого золота сияет. — Окей, — с акцентом.       До самого пути в уборную Сонхун чувствует незнакомое присутствие, но не метается от него. Дверь в кабинку за него открывают, и парень на колени падает, горечью и непереваренной пищей плюясь в обшарпанный унитаз. Слизистую прожигает от мощного потокового опустошения желудка. Сонхун чувствует: не всё, оттого двумя пальцами на язык и давит. Рядом откашливаются, и парень смутно бутылку с водой видит. Он перехватывает её и мгновенно опустошает, морщась от мерзлоты в горле.       Затылком на стенку грязную упирается и дышит, воздух редкий собирая дном своих легких. Наконец-то мужчину видит, присевшего перед ним на корточки и одетого в классические брюки с коричневым свитером. У него туфли лаковые до блеска натертые, и на запястье дорогие часы время отбивают. Черты лица непривычные — не кореец?       Вторую бутылку откуда-то ещё достает и протягивает, но Сонхун не пьёт, ко лбу её прикладывает и выдыхает. Сожалеть начинает, что прошлую опустошил, но побочных действий нет. Взгляд у мужчины добрый, только доверия оттого меньше.       — Женатый в ночном клубе, ещё и студенту помогает, — Сонхун хрипло усмехается и бутылку в руках крутит. — Пак Сонхун.       — Студент? Напился как мой ровесник. Шим Джеюн, — они не обмениваются рукопожатиями, Сонхун сторонится.       — Не думал никогда, что… — мутит, желудок скручивает, и он мгновенно склоняется над унитазом, белую пену из себя выжимая. Джеюн ему на бутылку указывает, но Сонхун недоверчиво отмахивается. — Наткнусь на какого-нибудь извращенца, особенно в таком состоянии.       Смешок. Мужчина губы в улыбке разводит и головой качает, поднимаясь на ноги. Свысока смотрит, глаза-то стеклянные, но с мутным блеском. У Сонхуна кипяток по ощущению в голове, стекающий по нервным каналам.       — В воде наркотик какой-нибудь? — истерично спрашивает, вновь и вновь по здоровому телу пробегая глазами. — Да скажи уже, блять, что-нибудь!       — Ты слишком перепил, парень. Простая вода из бара. Ты сам сказал, что я женат — верно. Меня жена в Брисбене беременная ждёт, а я по студентам буду шастать? Если тебе так интересно, то я прилетел в Сеул по работе, а в клуб пришёл выпить после тяжёлого дня, — умеренно объясняет Джеюн, пальцами теребя ремешок от часов. — В итоге не выпил, тебя увидел полуживого.       — Я с парнем расстался, — вот так спокойно. Хватается за бутылку и сжимает её в ладонях.       На него пара глаз уставших падает, со сквозящим удивлением от откровений. Но Джеюн молчит, только полные губы облизывает и обратно на корточки присаживается около открытой дверки. У Сонхуна грудь тяжело вздымается и в глазах стекло стынет — совсем кукольные — блестят. Пепельные волосы влагой и запахом пропитанные. Джеюн из кармана пачку сигарет достаёт с зажигалкой внутри, парню предлагает, но тот отказывается, только затылком сильнее вжимается в стенку. Из открытой форточки в уборной морозом веет. Куртка-то в гардеробной оставлена.       Парень молчит — в пол смотрит, слова, как гроши собирая. Сигаретный дым в чувства приводит, в ноздри впивается. Ему тошно — чужому человеку душу оголяет. Еще немного — и вывернет наизнанку. Он подползает к унитазу и, закрыв глаза, пытается дышать. Джеюн всё равно бутылку ему протягивает, сквозь протесты и недовольство.       В горле сухость сводит, оттого и принимает. Жадные глотки делает и пустую бутылку в ведро мусорное кидает у стенки. Мужчина, потушив сигарету, бросает окурок следом в пучину безобразия.       — Он сейчас в Пусане. В командировку после произошедшего уехал — я уверен, — Сонхун усмехается, хрустит шеей и пересохшие губы облизывает. — Я виноват, в каждой ссоре виноват я, потому что не могу сдержать свою эмоциональность, — а Джеюн его слушает внимательно и смакует слова.       Видит, как парню сложно, но даёт высказываться дальше. Легче должно постепенно стать. Они около получаса в уборной сидят и ещё ни один человек не зашёл в неё — в клубе народу мало. Рабочие дни перед семейными праздниками. Нагнетает… Запах костра чувствует, сидящий Джеюн только спирт голый ощущает — не больше.       — Я квартиру снимаю в центре, тебе отоспаться нужно. Обещаю, что не трону тебя и прочее, просто мне беспокойно. Я хочу помочь тебе, — тепло. Он ладонь свою вытягивает; осмотрев её, Сонхун хватается и встаёт.       Надеется, что не пожалеет, оказавшись в чужой обители. На выходе из клуба поток мыслей бьёт. Ему всегда нужен человек, что выслушает и даст в ответ пару слов. Манеру сию Вонён воспитала, любящая по вечерам слушать о проблемах, а о своих умалчивать. Она делала вид, что спасётся самостоятельно из пучины самоличного убийства. Вонён умерла ещё тогда, когда скрыла от глаз родных себя. За воспоминаниями о Вонён тянется и материнский фантом. Секрет — её самоубийство, окаймленное безызвестием. Сонхун не гадает — смысла не видит, произошедшее только в памяти.       В машине теплее, чем в ветреном туалете. Сонхун жмется к дверце и мутно ночной город разглядывает. До следующего дня считанные минуты. И они подъезжают ровно в нули, означающие начало. Сонхун не проверяет телефон на наличие сообщений — те, которые он ждёт, уже не придут. Его Джеюн в подъезд заводит, придерживая за плечо и ища в кармане ключи от квартиры. На третьем этаже живёт, хотя максимальный двадцатый.       Духом чужим пахнет, Сонхун порог на ватных ногах переступает. Джеюн свет включает и помогает куртку с плеч стянуть; он его в ванную отправляет, а сам на кухню идёт. В отражении своём Сонхун видит падшее существо, скованное опьянением. Разум светлеет постепенно, но мучительно. Холодная вода не освежает, он только шикает и первое попавшееся полотенце в руки берёт.       Джеюн его на кухне ждет с графином холодной воды, а рядом в небольшой вазе фрукты намытые поблескивают. Непривычно находиться в небольшой квартире, ещё и чужой. Кухня вместительная, но на несколько человек — максимум. Стол у стены рядом с холодильником и три стула. Со скрипом присаживается и тут же голову на холодную поверхность укладывает.       — У меня есть соджу, — Сонхун молча ладонь вытягивает, и мужчина понимает: нужно достать. — Вообще, какого хрена клуб? Напиться, потрахаться, забыться? — у него усмешка добрая.       — Без потрахаться, — он перед собой стакан наполненный видит. — Мне нужно было свалить из дома.       — С родителями живёшь? — кивает только и глотки поспешные делает. — Обычно когда учатся, то в общаге или на съёмной. У самого такое было.       — Меня отчислили. Сессию не сдал и долги. Взяли и вышвырнули твари. Я не планирую восстанавливаться или подавать документы в новый, но Хисын меня настраивал на обратное, — имя лезвием по языку скользит. Сонхун запинается и сухость соджу смачивает, рассматривая нового знакомого.       — Твой… твой парень? То есть, бывший? — неуверенно интересуется Джеюн, будто не впервой наблюдать за пьяным и морально убитым человеком. Сонхун думает: разница в лет десять точно есть.       — Гомофоб? — брови вниз съезжают, но Джеюн головой качает, тепло улыбаясь. Странный он.       Молчание на минуты нависает, поглощенные распитием спиртного. Сонхун кухню ярче видит. Белый гарнитур и жалюзи, скрывающие тьму. В квартире уютно — но одному. Джеюн к нему вазу с фруктами двигает, и Сонхун яблоко маленькое выбирает, надкусывая его. Липкое, оттого и морщится, когда стакана пальцами касается.       — А почему из дома-то ушёл? — Джеюн себе апельсин очищает, кожуру на голый стол складывая.       — Мачеха дома, отец должен с работы вернуться, а сводный брат к другу ушёл, что мне там ещё делать? — безмолвно на мать, видимо, намекает, раз ресницами чаще хлопать начинает. — Повесилась пять лет назад. Отец себе японочку нашёл, — больная тема — с сарказмом начинает, воспоминания всколупывая. Сонхун усмехается, начиная нервно запястье расчёсывать. С ним впервые подобное. Джеюн удивленно губы поджимает, думает: невовремя.       — Причина неизвестна? — тихо спрашивает, боясь эмоции подбить. — Вторую бутылку дать? Сопьёшься.       — По стопам отца пойду. Эта сволочь забухала после своего проёба с любимой женщиной. Тварина, в её смерти виноват, ещё пострадавшего по сей день изображает, другого человека мучает. Мне жалко отчасти мачеху, но она та ещё сука, её к детям подпускать нельзя, слишком на жизнь обижена, — у мужчины глаза округляются от словесного потока, но он вслушивается, питая сочувственный интерес.       — Думаешь из-за него? — кивает, усмехнувшись в пустой стакан, что Джеюн поспешно наполняет.       Только из-за него. Сонхун семейные проблемы, касающиеся прошлого, до скрежета болезненного в себе держит. Что было, то прошло — принцип. Не возвращается к боли, от которой ушёл. Отец, как только пить начал, подозрения вызвал. Жену он свою любил, но отчего-то душил, при Сонхуне не попрекал, не кричал. Пару шагов — и идиллия рухнула, забирая жертвы. Промёрзший труп и счастливое детство. Не забудет никогда пустые глаза и опущенные синеватые уста. А её улыбка была самой красивой, и её с концами заменила Вонён.       Но Вонён — солнце, погибшее под толщей туч. Она тоже оказалась заменима. Сонхун глупо улыбается во вновь опустевший стакан, только Джеюн больше не подливает — закончилось. Мысли — вода, отравленная алкоголем; парень поднимается со стула и идёт к раковине, наконец-то яблочный сок с рук смыть. Джеюн его шатающего и пыхтящего контролирует, полотенце подаёт.       — Спать? — как об стенку, у Сонхуна телефон во влажных руках блестит. — Ты серьёзно будешь звонить ему? Ты сказал, что Хисын в командировке, а время сейчас третий час, — бесполезно отговаривает, позволяя номер набрать.       Набирает излюбленный контакт, а пальцы безустанно дрожат, играя на сверкающем экране. Гудки — тяжёлые и длинные. Сонхун на стул присаживается обратно и перед собой смотрит — муть. Джеюн у раковины стоит, сложив руки на груди. Опыт позволяет держаться спокойно. У него интерес и сочувствие блещет. Пальцы к пустому стакану тянутся, Сонхун крутит его — пытается отвлечься.       Сердце насквозь пробивает от сонного голоса, вмиг въедающегося в слух. Сонхун панически голову к Джеюну поворачивает, а в его глазах слой лаковый набегает. Кивка хватает для уверенности.       — Слушаю? — вывод: спал. Голос, охрипший до путаницы. — Сонхун, почему ты не спишь?       — Прости, — тихое, но слышимое для троих. По ту сторону шуршание слух ранит.       — Что случилось? Время третий час… — Хисын обеспокоен, наверняка в порыве паники с кровати поднялся — его привычка, замеченная со временем. — Ты пьян?       Легко понял: по отдышке в динамик и коротким речам. Сонхун слаб перед ним, опустился на самое дно без. Глаза слезятся — его эмоционально укачивает. Кивком попросив Джеюна уйти, он не успокаивается.       — Пьян, — только подтверждает. — Ты спал?       Усмешка под дых бьёт. Сонхун глупеет, оказавшись с ним в уединении. Хочется крикнуть и позвать Джеюна, как ближнего, прямо как Вонён. Пора принять, что нет её, уже как несколько месяцев не существует, а её присутствие — помехи в голове и скорбь.       — Не так важно. Ты же знаешь, что я не переношу разговаривать с тобой пьяным, ты невыносим, — правда, смоченная лаком на щеках. Сонхун сдаётся, расплываясь по столу и вжимаясь в него лбом. — Что случилось, Сонхун?       — Мы можем поговорить, когда ты приедешь? Если не хочешь, то скажи только прямо, — его время душить непонятием, но Хисын не тот человек, ему сложно доставлять боль любимым людям.       — Сонхун, я постелил тебе в гостиной, если не сможешь дойти — позови меня, — не вовремя! На кухню входит и устало на косяк головой облокачивается, но Сонхун понимает его, оттого и губы молча поджимает.       — Понятно… — у Хисына получается с выдохом, голос не признает знакомым, а волнение морозцем накатывает. — Мы можем поговорить, я приеду через неделю. Теперь иди проспись.       Боится, а сердце-то как сжимается в грудных оковах. То ли обида, то ли безвестие. Легче не становится с потерей связи — только хуже.

────・:✧∙✦∙✧:・────

      Привычка за привычкой, а сегодня гирлянда, светящаяся кристальными искрами, купленная в очередном интернет-магазине. Спать вовсе желание не горит, только бодрствовать под темнеющее утро. На потолке звёзды погасли — мерцают слабенько, но присутствие своё выдают. Сону на них смотрит и себя видит, со временем уходящего во мрак. С Ники весело, особенно ступать босыми ногами по кровати, чтобы дотянуться до верхушки. Не повезло: Сону аж на десяток сантиметров отстает! Рики в руках клубок длинной гирлянды держит, наблюдая, как парень глазами расстояние отмеряет. А Сону забавно выглядит, запрокинув голову и губы вытянув.       Сердце инеем обрастает, колкости ловит и поднывает. Рики хочет — а позволяет себе малость, — улыбка крошечная и глаза блестящие, как начищенный чёрный бисер. Сону его к себе ближе к изголовью кровати, где подушек нет, подзывает и улыбается. Видимо, обыграл в голове своей будущее комнаты.       Как объясняет: гирлянда по периметру звёздного потолка окаймляться будет на стенных выступах, где лампы оседают. Рики, в принципе, так себе и представлял. Ему просто нравится наблюдать за увлечённым Сону, за эмоциями, сменяющимися на его лице и вычурными словами о планах.       — Звёзды новые нужно заказывать, — они видели то, что скрыто для остальных. Сону губами чмокает и к гирлянде в руках Ники тянется. — Они такие тусклые, — ничем не отличаются от них самих.       Сону босыми ногами на железные прутья спинки кровати забирается и Рики за ладонь хватает, мгновенно тёплые руки на свою талию цепляя. Упасть может и больно, Ники перехватить не успеет. Он старается смиренно дышать, даже на мнимые секунды кислород в лёгких задерживать, пока Сону нетерпеливо к потолку тянется и на двусторонний скотч проводки приклеивает. Он заметно дрожит от пальцев, вцепившихся нервно в его выступающие рёбра.       — Что, если бы на месте Хэрин оказался я? — глазницы стеклянные надкалываются, Сону в стену недолго смотрит и чувствует, как влага к ступням наплывает. Он только вскрикнуть успевает, вцепившись гирлянду.       Держал, но некрепко, раз Сону соскальзывает и прямо на него падает, локтем больно в ребра въехав. А сам Ники только головой об подушку ударяется и стыдливо лицо прячет в изгибе своей руки. Невовремя и необдуманно, раз так эмоционально с обеих сторон. Поклясться готов: у Сону вот-вот сердце из грудных оков выпрыгнет, у самого не лучше — дыхание сократилось. Тела к друг другу жмутся, и Сону неудобно лежит, коленкой меж ног в матрас упирается, а лицом — в крепкую грудь. Но Сону быстро в себя приходит и с Рики поднимается, мгновенно к спинке кровати прижавшись.       — Не надо, — Сону в колени лбом упирается. — Я представлял… Разве это приятно? С чего у тебя такие мысли?       Подсознание с воспоминаниями справится не может, а Сону — с собой, с чувствами своими, прозревшими окончательно. Они ведут себя странно рядом друг с другом и отстранённо. Сону пару вздохов глубоких делает и успокаивается, заботясь не о себе, а о Рики, лежащем неподвижно. Он выглядит взволнованным и испуганным… недопустимо, чтобы кровь ещё хлынула. На коленях к нему подползает и ладонь вытягивает, помогая подняться.       — До какого-то момента я думал, что это ненормально, а сейчас вполне объяснимо, — Рики в глаза смотрит и губы полные смачивает, а Сону сглатывает, обворожённый действием. Никогда себя не ловил на подобном в его присутствие. — Объяснимо то, что я вижу тебя в другом свете для меня… И знаешь, ситуация с Хэрин только доказала мне насколько мои чувства крепки…       Сону не выдерживает, нечаянно на гирлянду коленкой встаёт, но крепко обнимает подростка, шею его обвивая руками, а носом в плечо утыкаясь. Он не шмыгает — не плачет ведь, просто тишиной наслаждается с родным присутствием. Рики не сразу реагирует, сначала удивлённо ресницами хлопает, а потом уже ладони на спину укладывает. Аккуратно из-под ног гирлянду вытянув, парень её к другой половине кровати кидает.       До мурашек доводит невинное касание губами шеи, Сону делает так несколько раз, ароматом приятным наслаждаясь. Вкус кожи Рики — топлёное молоко, а запах — шоколад. Ники утыкается носом в русый затылок и выдыхает, ему хочется замять молчание — слишком сбивает.       — Я не хочу осознавать то, что Хэрин говорила правду, — признается Сону, выглянув из объятий. Ему сложно смотреть в глаза, но млечный путь в них затягивает.       Скрытая непринятием красота поблескивает без света, только под тусклой лампой. Сону признает: чистота древесных глаз влекла всегда. Она обворожительна, как и оттенок бегоний на масляных устах. Ему все ещё сложно, но так необходимо признать себе. Внутри органы противоречие разрывает. Сону отстраняется и с кровати поднимается, чтобы лампу выключить. Время к пяти торопится, ещё несколько минут — и утро.       Никого не видно, но и спать нет желания. Сону Рики за тёплую ладонь берёт и рядом с собой укладывает на одну подушку. Звёзды уже вовсе не светят, а несколько на полу валяются, прилипшие на скотч. Он не прижимается к нему, как к Хэрин, наоборот, получает объятия со спины, — привычка, но теперь под другим углом.       Рики тревожно его обнимает, ладонь просовывает под рукой и на рёбрах останавливается. К дыханию прислушивается и, как щенок, носом в волосы зарывается. Привычки ощущаются острее.       — Мне страшно, — внутренним делится Сону, в темноту сплошную глядя. — Непривычно, но ощущение, будто этого мне и не хватало. Я всегда отгонял себя от подобных мыслей, а сейчас просто хочу чувствовать тебя рядом.       — Я рядом тогда, когда ты позволяешь, — Рики чуть приспускается, губами от затылка до шеи следы невинные оставляя. — Мне часто просто необходимо тебя касаться, я больше ни к кому не испытываю подобного желания. Я не люблю тактильность, но всегда принимаю тебя с теплом.       Выдыхает теплом в пустоту и переворачивается, натыкаясь на горящие в темноте глаза. В голове: «а что, если?», а на языке: «попробуй». Сону ладонь на тёплую мягкую щеку кладет и пальцами к губам ведёт, надавливая на нижнюю. О чём думает Рики, позволяя творить из себя.       Рики — пластилин, мягкий и податливый в тёплых руках. Сквозь неприятные мурашки позволяет себя касаться, пока пальцы на ногах от неведения поджимаются. Тоже страшно, но терпит — хочет, нет, — жаждет. Сону заметно дрожит, губы лаковые облизывает и ладонь убирает…       — Если ты не против, мы можем попробовать? — Рики боится говорить — просто кивает. — Спасибо, — срывается с уст Сону.       По ощущениям — первый поцелуй, робкий и чересчур скованный. Сону не вспоминает Хэрин, он просто подаётся вперёд и касается. Сладко, но понимает, что самовнушение коварно. От губ карамелью сквозит, Сону теряется — он не знает: а углублять ли… Вновь ладонью щёку обхватывает и глаза прикрывает. Рядом с Рики тепло и отдача иная. Кажется, теряется, ведь близко чувствует, и страх отпадает. Солоноватый привкус останавливает, Сону глаза приоткрывает и осторожно большим пальцем под веком проводит.       Неужели так ждал. Рики слабо улыбается в передышке и самостоятельно тянется за новым глотком желанного. Сону нравится появившаяся уверенность, с которой он целует его и инициативу берёт. Нет напряжения, горит лишь хотение. Они совсем близко друг к другу лежат, плечом к плечу и губами к губам.       Дыхание сокращается до боли в лёгких, Сону лбом в грудь крепкую утыкается и неконтролируемо улыбается, существовать пытается и кислород по крупинкам ловить. И молчание Рики не кажется пугающим, оно успокаивает из-за громких толчков сердца в рёбра.       — Я не усну в ближайшие два часа — точно, — Рики по спине Сону поглаживает и к потолку глаза поднимает. Две тускло светят.       — Мы можем посмотреть что-нибудь в гостиной, ты есть не хочешь? — больно пальцем в бок тычет, и Сону толкает в ответ в плечо.       Соглашается на какую-то драму, вышедшую на неделе, и на упаковку карамельного попкорна. Либо Сону умеет уговаривать, либо Рики слишком слаб перед ним. Ещё он знает: до рассвета точно поест — Сону уговорит. Его влияние равносильно собственному желанию.

────・:✧∙✦∙✧:・────

      День не как прежде наступает, с ощущением подлинности. Сону ещё в двенадцать Рики проводил до подъехавшего такси, неловкость на щеках натирая. Изменился за ночь, переосмыслил и себя угробил внушением неправильности. Состояние лавирует от нормы до критического. Ощущение пылких губ тлеет, пьётся с привкусом простая вода. Джей приезжал с бумажным пакетом с едой и заказанными вкусностями, но приготовить что-либо не успел из-за срочности дел.       Сону пока голый рис отваривает, колонку ручную включает и слушает новинки k-pop, пропущенные по временной отдаленности. Успокаивает музыка, наверное, сием в брата старшего пошёл. Но на фоне всё равно, как грозовая молния, сверкает сегодняшнее утро. Он даже ещё не спросил, как чувствует себя Рики, проспавший от силы четыре часа перед репетиторством. Сону иногда думает: сам бы помог, только не знает, как подход найти. Всегда хорошо учился, на дому занимался, но сейчас отдыхает — нагрузка большая для него.       Волосы светлые меж пальцев скользят и улыбка, едва ямочки выдающая. Сону присаживается на стул и лбом на стол прохладный облокачивается. Тяжело, мораль на душе трезвонит. На душе чувства смакуются — проба. Ощущал же в груди колкости и не раз, почему сейчас подавить пытается…       — Я его люблю, — шёпотом в деревянную толщу стола, Сону кулаком нервно бьёт и поднимается. Любит — отрицать слишком глупо.       Рис подгорает, Сону подрывается к плитке и выключает, переставляя на другую конфорку. Ушёл в себя, позволив эмоциональности наружу выйти. Запястье зудит, Сону несколько дней без бинтов ходит, только рукав посильнее натягивает. Готовить толком не умеет — базы хватит, — лапши быстрого приготовления достаточно и добавок разных к рису. Но перед тем, как есть садится, Рики звонит, надеется, что парень уже дома.       Гудки за гудками, а ответа не следует с первым звонком, только на второй голос сонный успокаивает.       — Уснул после повторения, — по скрипу понятно: с кровати поднимается. Сону расслаблено улыбается. — А ты, как понимаю, не ложился? Сону, мы всего часа четыре поспали.       — Мне было спокойно, и я выспался, — Сону смеяться начинает с неловкой тишины в ответ, а Рики спросонья ресницами длинными хлопает. — Я серьёзно выспался. Ты придёшь сегодня?       — Если хён придёт, то скорее всего. Я заметил, что мама в последнее время с презрением относится к тому, что я ухожу к тебе. Но может это и всегда так было, а я только сейчас заметил. Господин Пак Сонхуна насчёт Хисына всегда попрекал, — делится Рики, он слишком неожиданно переходит на видеозвонок, и Сону глаза округляет испуганно. — Не против? Хочу тебя видеть.       Кивает, не против, конечно, просто выглядит уставшим. Сону футболку поправляет и телефон удобно ставит на сахарницу, чтобы видно его было. А Рики всего лишь перемещается за компьютерный стол и на кресло с ногами забирается. Редко его видит Сону в домашней обстановке, но сейчас он выглядит иначе, словно место не его, дискомфорт шлейфом тянется.       Сону губу прикусывает — не знает, как простой разговор начать и как от разглядывания непривычного оторваться. Рики тянется вперёд, грудью всю видимость перекрывая, роняет что-то, но возвращается на место с планшетом.       — Все так плохо? — опять неожиданно, Сону головой качает — понимает к чему.       — Родители вообще о хёнах знали? — Рики, оторвавшись от экрана планшета, головой трясёт и брови хмурит. — А ну… ну да.       — Это слишком проблематично… не думаю, что в них и нотка толерантности есть. У них слишком плохие отношения… — Сону кивает, словно понимает, но, — нет, и никогда не поймет. — Хёна со вчерашнего дня нет дома… — тревожно, юношеский голос надламывается.       Сону понимает одно — дома Рики зависит только от старшего брата и его поддержки, но он ещё не знает того, что парню до дрожи и панических слёз страшно одиночество в чужой обители. Тема разговора не вечна, Рики быстро переключается и выясняется, зачем ему нужен планшет: он с улыбкой показывает, какие игровые наушники наконец-то купленные им. Сону вспоминает нытье по ним и до сих пор не понимает, почему он не заказал их ещё тогда.       Есть и периодически переговариваться — не впервые, но впервые то, что Рики воодушевлённо рассказывает о себе. О занятии по корейскому языку и проблемах с произношением некоторых слов. Честно, Сону ни разу не замечал ошибок в речи, или же привык за все время. У Рики получается хорошо всё, за что он берётся.       — Оцени все от одного до десяти, — тяжело, Сону отставляет стакан с чаем и тянется к телефону. Сердце-то как отбивает. Критически высоко и панически низко. Самоанализ хромает, Сону перестал давать отсчёт своим действиям.       — Восемь… — в себе не уверен, но Рики понимающе кивает и улыбку спокойную тянет. Обоим вес тяжелый на плечи давит.       Телефон из рук падает — дверь входная распахивается без стука, — Сону закрыться после Рики забыл. Пугается, ведь ни Джей пришёл — он предупреждает. Порой и звуков посторонних боится, но голос с хрипотцой выдаёт. Только непонимание в голове играет, Сону умалчивает, просто говорит Рики, что перезвонит позже. Подросток лишь соглашается и самостоятельно разговор завершает.       Сону телефон в карман прячет и, подхватив устами прохладный воздух, идёт в сторону коридора, выглядывающего из-за арочной двери. Удивление мурашками накатывает. Если и ожидал увидеть Сонхуна, то не колышущего и не еле стоящего и то с чужой помощью. Мужчина рядом с ним незнакомый, у Сону паника к горлу подступает. Пьяных людей не переносит, изредка до слёз страшно. Но сейчас, смотря на Сонхуна, он с безвыходностью сталкивается.       — Сону, верно? — неуверенно первым подаёт голос мужчина. — Не подумай ничего, я просто помог ему. Сонхун сказал, что дома отец, и младшего брата тревожить не хочет… Ему нужно отоспаться, он весь вечер пил и утром тоже. — Джеюн парня под локоть держит и пытается спокойную улыбку тянуть.       Так, уйдя в мнимое раздумье, Сону не замечает, как остаётся с Сонхуном наедине, стоящим у входа и укутанным в расстегнутую плотную куртку. От него неприятно алкоголем разит и едким запахом мужских духов, видимо, шлейфом тянущихся за незнакомым ему мужчиной.       — Сону?.. — Сонхун хрипит пропитым за день голосом и за косяк входной двери хватается. — Я вчера звонил Хисыну, я поступил неправильно? — больно ему, но Сону старается игнорировать чужие чувства. Никогда не принимал и сейчас не хочет.       — Ты поступил, как обычно, чертовски эгоистично по отношению к моему брату, — руки на груди складывает, старается выглядеть строже и серьёзней. Не получается — поддаётся волнению. — Тебе не надоело каждый раз причинять ему боль? Ты знаешь, блять, как он тебя любит. Наверное, вчера ещё волноваться начал? Почему ты не ценишь этого? Почему тебе так сложно!       — Почему ты так относишься ко мне? Твоё неуважение ко мне началось с самого начала, — потому что Хисына делить начали. Они — соперники в глазах друг друга.       С дня знакомства понял, что не поладят только из-за того, что между ними стоит Хисын — старший брат и любимый человек. Сону потерял всех, а в брата вцепился за всё время, прожитое вместе. Гиперопека со стороны Хисына главную роль заняла. Оба виноваты, но к кому-то истина ближе.       — О каком уважении ты можешь говорить сейчас? Причём тут это? — не контролирует себя, переходя на истерический крик. Не нравится, когда всё из удержанной планки выходит. — Не вороши то, что уже не исправить.       — А ты не думал, что из-за тебя главная проблема началась? Ты можешь начать принимать то, что нравится не только тебе, Сону? Называешь меня эгоистом, а сам же пользуешься своим положением, а сейчас пытаешься что-то ещё сказать! — Сонхун делает передышку, проходится ладонью по лицу и пытается на месте устоять. — Ты и не пытаешься исправить то, что тебе не нравится. Мимо глаз чужие попытки пропускаешь.       — Заткнись! — не хочет слушать — органы кровью давятся от правды, что Сону подавляет своим нежеланием. Не хочет, просто не хочет! — Я не могу смотреть, как Хисын каждый раз терпит твои выходки, у него нервы сдали в тот день. Тебе просто повезло, что он действительно тебя любит… у него помимо тебя других проблем море.       — Избалованный брат, не знающий, что у старшего личная жизнь есть? Сону, если бы ты изначально не видел во мне соперника, ничего бы не было… — прав, но Сону только ногти в ладони вжимает до кровавых полумесяцев и головой качает.       Юношеский максимализм правдой не сбить, Сонхун не соображает, что в стену говорит, просто наконец-то накопившее разом вываливает. Не докажет, пока Сону сам не захочет. Но и терпеть подобное отношение тяжело. Сонхун никогда не был тем, кто отмалчивается, только ради Хисына рот прикрыл, ведь Сону — кусочек его жизни. Отношение к нему больше, как к родному ребенку, нежели младшему брату, слишком на себя ответственности берёт и в собственных глазах идеализирует ненормальное восприятие настоящего.       Конечности немеют от дрожи, Сону спиной в стену вжимается и тяжело дышит. Оба замолчали — смысла разговор продолжать нет. Слезы стынут только в глазах. Правда мощную эмоциональную стену пробивает. Он — проблема… Вернулись к тому, от чего бежали на протяжении долгого периода времени.       — Иди спать, тебе нужно проспаться, от тебя несёт до тошноты, — еле из себя выдавливает Сону и на пятках в сторону кухни разворачивается.       Слышит только копошения в коридоре и неровный топот в сторону лестницы. Но успокаивает себя тем, что набирает номер Рики; обещал же перезвонить, как вернётся. Радуется до щекотки за ребрами спокойному голосу по ту сторону и улыбке, скрашивающей ещё добрых три часа разговоров.       Терапия для обоих и боль, щемящая меж острых рёбер. Сону вновь с противоречием в схватке — молчит о проблеме, пришедшей час назад. Хотя надо обмолвиться.