Рёнхап

      Небоскрёбы в центре Сеула сменяют друг друга, выстроенные в ровную линию. Отражение главной трассы проедает витрины крупных магазинов на Мёндон — несколько минут осталось до излюбленной кофейни, — и заверено, что меньше, чем через полчаса, перед глазами коттедж маячить будет. Рюджин во второй раз своей жизни посетит имения Паков. Её намерения тяжелы, займут несколько часов — если повезёт. Джей на водительском кресле сидит, сворачивает медленно к выдаче заказов. И несмотря на серьёзный настрой, Рюджин всегда выбирает карамельный латте.       Девушка, стоящая на кассе, дежурной улыбкой светит и благодарит за покупку и посещение, она Джею, сидящему ближе, протягивает бумажный пакет с пончиком и два стаканчика кофе с подписанными названиями. Чонсон забирает себе американо, ставит в подстаканник и выезжает с очереди, а Рюджин, завтракавшая только с раннего утра, раскусывает свежий пончик с молочным шоколадом внутри.       — Заедем после Сонхуна в Lotte Mart, хочу что-нибудь на ужин приготовить, ты же останешься? — останется, позабыв о первой паре. Джей кивает, но молчит, ведь на языке горечь кофе смакуется. — Я немного переживаю, — делится Рюджин, её губы трогает неуверенная и невзрачная улыбка.       — Всё будет хорошо, я очень надеюсь на её благоразумие. Но будь осторожна, — Чонсон не боится, как раньше, сплетать женские тонкие пальцы со своими грубыми. — Оступиться будет стоить твоей должности.       — Действовать вне закона всегда дорогого стоит. Я поступаю так непрофессионально, признаюсь, вчера меня мучали сомнения… Кто я такая, чтобы лезть в дела семьи, на которую ни разу не поступало жалоб? — Рюджин открывает бардачок и подцепляет пачку со влажными салфетками, её пальцы испачканы в шоколадной глазури. — Но Рики стал настолько мне родным, что все разговоры с ним ощущались куда тяжелее, чем с детьми, лишившихся любящих родителей. Он такой сильный, но сильным тоже рано или поздно необходима помощь. И знаешь, Кей поддержал мою точку зрения, пообещал, что всё закончится хорошо.       Каждый раз, смотря на Рюджин, Джей видит в ней клад, найденный на морском темнеющем дне. Дни, проведенные в самобичевании и скулеже о невозможном будущем с ней, оборвались в одночасье — Джей обрел счастье и стабильность в своей жизни. На главной трассе, делящейся на несколько ветвей, пробка. Джей мягко смотрит на связку теплых ладоней и пользуется возможностью поцеловать тыльную сторону кисти Рюджин.       — Ты так много говоришь о Кее, — со скрытой иронией произносит Джей и кладёт обе руки на руль. Рюджин на него косится и усмехается. — Что?       — Ничего. Напрасно ревнуешь. После суда мы попрощаемся с ним. Ему это дело выгодно для повышения квалификации. Знаешь какой спрос после выигранного дела? А он его, уверяю, выиграет. И предложенный Паку адвокат его знакомый. Открою небольшую юридическую тайну. Хоть сколько бабла ввали, если ты потенциальный убийца или насильник и это доказано, дело пойдет под проигрыш, — Рюджин нахально наклоняется вперед и носом касается прохладной щеки Чонсона. — Мы играем не по правилам, но с такими уродами только так и нужно.       Права — и Джей знает, хоть и прогуливал на первом курсе пары по праву, объясняющему проблематику юристов. Он кивает Рюджин и возвращается обратно к забитой дороге. Впереди у них разговор, к коему невозможно подойти, не умея психологически воздействовать на человека. Джей уверен, что Рюджин справится, он не знает ее запланированной тактики, наверное, даже радикальные меры поддержит — она знает, что делает. И если неправильно, то только совесть ей судья. Для решения проблем нередко люди прибегают к крайностям, Рюджин — тот человек, что взвесит плюсы и минусы перед тем, как приступить к работе.       Сонхун живёт в крайнем частном районе, не так далеко от Тонджакку, докуда легче добираться на машине. Автобусы доезжают только до заглавной улицы. Насколько Рюджин и Джей поняли, Сонхун встретит их у ворот. Они не торопясь подъезжают к обширному участку, огороженному кирпичными стенами и гаражом у главного входа. Джей паркует машину недалеко, и выходит Сонхун, одетый в домашние шорты с черной футболкой. Он обнимает себя за бледные плечи — на улице прохладно и сыро.       — Отец вот-вот уехал на работу, возможно вы пересеклись с ним на кольце, — объясняет Сонхун, пропуская недолгих гостей через большие ворота. — Ники же не нужен был? — он перегоняет Рюджин и ступает на веранду.       — Не нужно на него давить ещё сильнее, так что лучше, чтобы его не было дома. Я просто не особо знаю его отношения с матерью, предполагаю, что не особо хорошие, как у большинства подростков в его возрасте. Скажи мне, Сонхун, — Рюджин резко затормаживает и берет парня за плечи, игнорируя явную разницу в росте. Она смотрит глубоко в карие глаза и ждет кивка, подтверждающего готовность к вопросу. — Какова вероятность, что она встанет на сторону мужа? Ты сам всё это время говорил, что она никак не вмешивалась в их разборки. Он тоже применял насилие к ней?       Сонхун неведении, его никогда не интересовали проблемы родителей. Он и не обращает внимание на мелкие стычки, словесные перепалки, пока они не касаются Рики. А раньше вовсе было все равно. Сонхун отделил себя от семьи и жил в своём очерченном пространстве. Рюджин он не отвечает ни развернуто, ни кратко — безмолвно кивает и толкает тяжелую входную дверь. За все едва два года отношений и знакомства с Джеем, у Сонхуна не был никто. Мерзко и стыдно — веет ведь нелюбовью и бескровностью.       С позволения Рюджин скидывает лаковые туфли, носящиеся только во время работы, и проходит к зеркалу у вешалок, сзади неё Джей вмещается и молчаливо вопросами закидывает. Её, честно, впервые не по себе. Она действует вне работы и шагая по острию наточенного ножа. Пальцы Рюджин пробегаются по выраженной скуле Чонсона, подцепляя и наклоняя к себе, она целует мягко и весомо, лишь бы след от помады не оставить на бледной коже.       — Все будет хорошо, если хочешь, можешь подождать в машине, — Чонсон выдыхает и качает головой, а Сонхун приросший спиной к стене наблюдает за ними.       Шаги поспешные со второго этажа слетают эхом, женщина в домашних вещах и с кружкой допитого кофе замирает, глазами оббегая невзрачные фигуры. Видит Сонхуна и напрягается, свободной рукой запахивает черный халат понадежнее.       — Здравствуйте? Сонхун, это твои друзья? — Аими медленно спускается на последнюю ступень и перила ладонью накрывает.       — Добрый вечер, госпожа Нишимура, — Рюджин хочет казаться дружелюбно настроенной, но глаза, налитые омерзением, выдают. — Мне нужно с вами поговорить, обсудить кое-какой момент, касаемый вашего сына, — голос малость дрожит, Джей отходит от девушки и встает рядом с Сонхуном.       Аими способна только на короткий кивок, она обходит Рюджин, и девушка следует за ней на просторную кухню. Фрагменты из записи на диктофоне красками блещут, Рюджин перед собой видит разрастающуюся ругань и испуганного подростка, ищущего помощи. Она сглатывает и присаживается на предложенный Аими стул. Их прерывает вошедшие Сонхун и Джей — без них разговору не быть. Аими чайник ставит и садится на против гостьи — ей не нравится внезапное появление и желание говорить о собственном сыне. В Рюджин она не видит знакомого человека: ни учителя, ни родителя одноклассника, ни одного из репетиторов Ники.       — О чём вы хотели поговорить, госпожа? — Рюджин не решается произносить своего имени для уважительного обращения, главное, ведь не святиться должностью. — Рики что-то сделал? Были какие-то жалобы?       — Нет, Рики прекрасный парень. Меня больше волнует ваше к нему отношение, — в лоб и без жалости, Аими напрягается, но молчит. — Насколько я наслышана, Господин Пак не родной ему отец? Но документы по усыновлению есть? Почему же вы, родная мать, позволяете так зверски обращаться чужому человеку с вашим сыном? — Рюджин поднимается из-за стола и наклоняется к женщине, позволяя себе переходить границы дозволенного.       — Какого права вы имеете лезть в нашу семью? — Рюджин больше сотни раз слышит подобные слова, она усмехается прямо в лицо и следит, как Аими переводит взгляд на Сонхуна. — Зачем тебе это?       С детства учили: женщины — слабый пол, — на них нельзя срываться. И нравоучения вылетали с уст отца, любившего только единожды искренне и бережно. Сонхун жаждет впиться в глотку безнадежной и безответственной матери, как Аими. Каждое её слово — провокация для Сонхуна. Вбить в голову неправоту, схватить за горло и заставить говорить, а не нести чушь — жаждет парень, но молчит, его потряхивает.       — А ты не понимаешь? — Сонхун скидывает руки с груди и подходит к столу, вставая рядом с Рюджин, являющейся поддержкой. — Ты не в силах защитить своего ребёнка. Тебе всё равно на его безопасность!       — Да с чего ты это взял? Всё же хорошо, — врёт самой себе и давится внутренней растерянностью. Сонхун сжимает края мраморного стола и карябает его ногтями снизу — тяжело слушать клевету.       — Лживая сука, — переступает границы, Рюджин хватает его за руку и обращает на себя внимание. Не нужно — слишком рано, они не перешли к сути. — Отпусти. Я её убью, блять, если она не скажет правды! Ты слепая дрянь. Он бьёт его при тебе, кричит и унижает. Хорошо, да? Какая ты прекрасная мать!       Сонхун уверен, что Аими всё равно, она покрывает потенциального насильника, способного убить и сломить. Даже всматриваясь в её невзрачные карие глаза, Сонхун захлебывается в непринужденном эгоизме и безразличии. Зря вешал надежды и верил в лучшее — негодный мечтатель без крыльев и оружия. И Рюджин своим поведением разочаровывает — не способен сдерживать агрессию при виде полного и неприятного игнорирования. У Аими подрагивают темные ресницы и губы бьются друг об друга с причмокиванием. Женщина неспешно пододвигает к себе салфетницу и стучит по голому пластику короткими ухоженными ногтями.       От нее требуют больше слов, чем она способна сказать. Вытягивают ничтожные крошки и давят на нервы. Аими не слепая — отчетливо видит гневность пасынка и требовательность заявившейся девушки. Подозрение: она из низших кругов опеки, раз черствостью разбрасывается. Аими поднимает глаза с узившимися зрачками на Сонхуна и выдыхает.       — Я не буду ничего говорить, — четкостью бьет и уверенностью в себе, а Сонхун желает вправить ей её воспалённый и мазохистский мозг на место. — Сонхун, ты зря устроил весь этот никому ненужный цирк, — Рюджин кивает Джею, и он накрывает плечо Сонхуна своей ладонью, оттягивая наполненную гневом тушу к стене.       У Рюджин ещё достаточно времени, чтобы убедить Аими в правоте и безопасности слова. Она профессионал и знает, что делает. Запись, хранившаяся у Рюджин на диктофоне, теперь в скачанных на телефоне. Она кладет смартфон на стол и жмет на воспроизведение.       «Мне только исполнилось четырнадцать. У моего сводного брата в этот день несколько лет назад скончалась мать. Это её годовщина смерти? Господин Пак был сильно подавлен, и кроме меня дома никого не было. Он издевался надо мной: бил по щеке, затылку и рукам, и также материл… Господин Пак схватил меня за волосы и потащил в родительскую спальню. Он насильно стянул с меня вещи и заставил молчать… Это было невыносимо больно, я всё равно кричал, а потом мне стало тяжело дышать из-за боли… я думал, что умру: органы разрывало».       Дыхание женщины учащается, тяжелеет и барахлит. Аими откашливается в сжатую ладонь и прячет лицо; кажется, слышать не хочет истерический говор собственного сына, отчаянно рассказывающего небылицу. Рюджин наблюдает за Аими, не упуская изменения на гримасе, переживающей боль и невозможность говорить. Сонхун, смотря издалека, не понимает каково Аими быть двуликой.       У нее есть свои чувства, но она отрекается от них, как кажется Сонхуну, — от безысходности. Без мужа она никто, особенно в Корее, лестно отзывающейся о других нациях. Она имеет постоянное место работы и стабильный заработок, но добилась того с непосильным для многих трудом. А Сонхун не понимает, заслуживает ли она жалости, будучи плохой матерью.       — Госпожа Нишимура, поймите, подобное нельзя игнорировать. Это ваш ребенок. Вдруг господин Пак сорвется ещё раз. Вы же осознаете, что нельзя покрывать насильников? Они — преступники, их место в тюрьме до конца своих дней. И за соучастие дается не малый срок, — Рюджин старается донести до Аими всё осторожно и четко, она готова и повторить еще несколько раз, если будет необходимо. — Тридцать четвертая статья Уголовного кодекса Республики Корея, — у Аими в глазах — бусины, трескающиеся от тяжёлых слов.       — Вы не докажете его виновность и то, что Рики говорил это без какого-либо принуждения. Вы могли заставить его! — Сонхун слушает бестолковый женский говор и сжимает челюсти.       Она не мать, она — отчаявшийся человек с недостатком мужского внимания. Аими дорожит сыном, но ещё больше тем, что имеет сейчас, — мужем и немалыми финансовыми возможностями. Несёт околесицу и пытается отгородить, но, скорее всего, мысленно принимая позицию чужих людей. Сонхун не жаждет разочаровываться в мачехе ещё сильнее.       — Вы в этом уверены, госпожа Нишимура? — блеф, только взгляд уверенностью мажет по растекшейся гримасе. Аими легко напугать и заставить. Рюджин обещает себе больше не скользить по грязной дороге в безликую бездну. — Вы не понимаете возможных последствий. Помимо того, что вам грозит срок, вы также лишитесь родительских прав без возможности их восстановления, — четко и без запинки; Рюджин наклоняется к Аими и смотрит в глаза. — Вы останетесь ни с чем.       Для Рюджин не впервой говорить о последствиях, но только единожды она действует вне закона — сейчас. Аими не сдерживает себя и роняет горячие слезы, эмоции берут верх, а Сонхун удовлетворенно кивает Джею, стоящему рядом, — они выйдут победителями.       — Исходя из второй части двести девяносто седьмой статьи ему дается не меньше двух лет, также, затронута триста пятая статья со сроком от двух лет. Ему придется отсидеть не меньше четырех лет за содеянное, — она умалчивает о многом, говорит лишь существующие и подтвержденные ей же факты. Главное — донести до Аими масштабность происходящего. — Вам всего лишь нужно будет подтвердить на суде его виновность. При этом вы останетесь со всем, что имеете сейчас. Либо первый вариант, либо второй — выбор за вами. У вас есть неделя, чтобы подумать над этим и связаться со мной. На вашей же стороне будет адвокат, сумеющий отстоять вашу честь, — Рюджин наконец-то поднимается со стула и кладет телефон в небольшую сумочку. Она кивает парням и идет к выходу, но оборачивается к Аими: — Я не верю в то, что муж вам дороже, чем родной сын, которого вы воспитывали до его семнадцати лет. Надеюсь, что до встречи, — дверь на кухню захлопывается.       Выбор нелегок — проще встать на край обрыва и оступиться. Аими знает последствия несоглашения, но её оттаскивает от решения привязанность, сковывающая органы. Нашла мужчину, принявшего ее и не оттолкнувшего, и приняла все недостатки. Аими каждый раз с болящим сердцем смотрит на то, как Тхан издевается над её ребёнком. И вступиться не может из-за бессилия и низшего положения.       Еще в первые года совместной жизни, она поняла, что мужчина привязан к своей покойной жене. И заменой Аими никогда не сумеет стать. Причина не в ней, а в Тхане, не умеющем отпускать. Аими трясет — она пытается оправдать его действия, — но захлебывается в слезах от представления своего ребёнка уязвимым.       Какой выбор она не сделает, всё равно загнётся от собственной беспомощности.

***

      Ночник в глазах отражается световой россыпью, и очертание тусклой луны просачивается сквозь неплотную ткань серых штор. Клацанье клавиатуры на ноутбуке раздражает, хоть уши и защищены потоком несуразной музыки. Сонхун одним глазом поглядывает на рядом лежащего Хисына и наблюдает, как курсор мышки бегает по эффектам в обработке недавних фотографий. Девушка европейской внешности, по словам Хисына метиска, переехавшая из Штатов около года назад с чудным и удивительно красивым именем Лиллиан. Сонхуна забавляет любопытство парня, знающего биографии своих заказчиков. В жизни Хисын не так разговорчив, как ему приходится слушать и из вежливости спрашивать. Огненные ненатуральные волосы девушки переливаются из огненного в пшеничный на искренне чарующем и играющем со светом солнце.       Подбородок перемещается на крепкое плечо, и Хисын расслабляет лицо, обращая внимание на своего замученного и скучающего парня. Он весомо и сухо касается губами бледного носа с ровной родинкой и возвращает внимание на экран.       — Её второе имя — Соа. Интересно звучит: Лиллиан Соа Мин, — Хисын вновь оборачивается и смотрит в бескрайние и заинтересованные глаза. — Ты бы хотел поехать куда-нибудь? Например, в Сиэтл? — Сонхун поджимает губы и утыкается носом в оголенное плечо.       — Не знаю. Я не люблю такое: перелёты и путешествия. А у тебя по глазам видно, что ты хочешь, — ответ на теплую улыбку — смех, чарующий и успокаивающий. — Ты же завтра отдыхаешь? — поспешный кивок и полная потеря интереса к работе. Его внимание во власти Сонхуна. — Я ужасно хочу поесть бургеров, помнишь, мы в центре в круглосуточном брали?       — Предлагаешь мне скинуть всю работу на завтра и поехать в двенадцать ночи в центр? — и Хисын, и Сонхун загораются идеей. — У тебя десять минут, а я схожу предупрежу Сону и спрошу, что им взять с Рики на завтра, — тычет на кнопку «сохранить» и поднимается с кровати, оставив ноутбук включенным.       На своей памяти Сонхун ещё ни разу не собирался так быстро: натягивает поверх домашних шорт джинсы и прячет черную футболку с полустертым принтом под толстовкой на замке. Просто, но рядом с близким человеком, не обращающим внимание на внешние мелочи. Хисын сам не лучше: спортивные штаны и футболка — ночную прохладу игнорирует.       Сонхун обувает кроссовки и с любованием смотрит, как Хисын достает с полки черные кроксы с брелоком-сердечком. Натягивает поверх светлых носков и толкает входную дверь, дожидаясь выхода Сонхуна.       В машине глухо играют привычные и выученные спокойные песни с глубоким и неосознанным смыслом — только такие и слушает Хисын безостановочно и в любое время: вечер, день, утро — без разницы. Сонхун отвлекается на пришедшие сообщения от Рики и замолкает, уходя в короткий диалог.       — Ники говорит, что Аими ведёт себя странно, отец сегодня в ночь, — Сонхун несдержанно смеется от следующего сообщения. — Позвала смотреть фильм вместе и приготовила печенья с шоколадом.       — Она смешная, — спокойно говорит Хисын, выезжая на главную трассу. — Думает, что Рики нужна мать на один момент. У меня одно не складывается: как ей совесть позволяет просто подходить к нему? Она думает, что все само по себе забудется? Ее косяки. — ладонь Хисына перемещается на дрожащую коленку Сонхуна, она осторожно поднимается к бедру и опускается. — Рюджин сказала, что на Тхана можно нагрести еще одну статью, исходя из личного дела твоей матери. Суд уже через две недели, но он еще ничего не знает.       Опущенный кивок и молчание. В горле сухо и на языке привкус желчной горечи. У Сонхуна не проходят смятения с того дня, как он услышал секрет Рики. Ведь отец для Сонхуна всегда был другим: заботливым и дорожащим семьей. Бегающим хвостом за матерью, привязавшей его к себе. Сонхун не видел больше подобной любви. Родительские чувства на зависть другим — со смертью матери умер и отец, оставив свое тело и душевный испорченный осадок. Сонхун знает, что люди ломаются в определенный момент своей жизни, но для него чуждо погибнуть из-за любви. Хоть и сам Сонхун не видит будущее без Хисына рядом.       Органы сдавливает — Сонхуну придётся отказаться от последнего члена своей семьи во благо справедливости и безопасности сроднившегося с ним человека. Рики дороже безликого насильника с неуравновешенной психикой.       Он всего лишь любил и раскололся на части, не дав себе шанс написать новую страницу своей жизни. Его не заставляли забывать, ему протянули руку помощи в виде женщины, ценящей недостатки и прошлое. Сонхун не выгораживает Аими, но и не ставит в один ряд с отцом. Аими ведомая и зависимая — Рики её отражение, — в глазах тот же мутный и наивный блеск. Из Ники возможно слепить новую и каменную личность — он ещё растёт и приобретает стабильность.       — Почему насильников не садят на пожизненное, это слом личности, убийство психики к чертям, — заторможенная реакция Сонхуна не удивляет Хисына, он смотрит на сгущающуюся главную дорогу, усеянную по двум сторонам фонарями, и поворачивается: — Что ты думаешь по этому всему?       — Это всё так сложно… — пухлые сухие губы подрагивают — давление сосуды разрушает. — Он был рядом со мной все время и даже сейчас, поддерживает финансово и не отказывается. Может быть, в какой-то степени деньгами он хочет скрасить ту пропасть, которая между нами после смерти матери. Знаешь, для меня самое поганое, что он сделал, — скрыл проблемы матери… — Хисын борется с желанием остановить машину и прижать к себе парня; Сонхун редко раскрывается перед ним и изливает душу, оголив нутро до быстро бьющегося сердца.       До одури спорное и ноющее ощущение. Нейтралитет запрещён — выбор конкретен: либо на стороне насилия, либо против него. Человек испортил самого себя, позволив самобичеванию скрутить органы, а отчуждению заполонить мысли. Сонхун борется со своим внутренним криком. Ребёнок — не больше, не может точностью рубануть. Отец не испортил ему жизнь, он скрасил её горем, отчуждением и ненавистью. И у него теперь есть люди, занявшие места погребённых родителей. За Рики Сонхун горой — он часть его жизни, заслуживающая заботу и защищённость. Хисын несломленная и надёжная опора.       А ведь у Аими выбор не хуже, но Сонхун не сочувствует ни ей, ни себе. Жалость обвивает одного Рики, пострадавшего и измученного по чистой случайности. Подросток занял в роковой день место своей матери.       — Я ненавидел его за то, что он нашёл замену матери. Я просто не думал о том, что ему тоже тяжело… — длинные пальцы накрывают приоткрывшиеся губы, Хисын безмолвно кивает, не давая потоку несуразных слов и мыслей забить голову безостаточно.       Немыслимо и мерзко придаваться осознанию греховности близких людей. Хисын понимает, насколько повреждена рациональность мышления Сонхуна из-за тяжести и переосмысления. Организм забит клубками, грубыми и спутанными, — зачатки попыток прийти к единому и правильному мнению.       — Тише… Сонхун, давай закроем тему? — запрещено, но Хисын всё равно сбавляет скорость, кинув обеспокоенный взгляд на пустеющую и зарастающую мраком дорогу. — Выбор — это чушь, всё стабилизируется со временем. Я тоже когда-то думал, что выбрал Сону заместо своего будущего, как итог, у меня есть всё: образование, стабильный заработок, друзья, семья и ты, понимаешь? — Сонхун опускает глаза на свои дрожащие ладони и, приоткрыв уста, втягивает нагревшийся воздух в болящие лёгкие.       Искренне бережные касания мажут неподдельным теплом по подбородку, греют до колких мурашек и вводят в неподвижность. У Сонхуна спирает дыхание — в глазах Хисына отражается Вселенная, не покоренная никем, кроме него, важного и подлинно любимого им, человека. Хисын любит, не очерчивая границ, он с уверенностью отдает себя, доверяет и не думает о последствиях. Соитие их губ — не редкость, но каждый раз, как первый и последний. Хисын целует напористо, пальцем давит на острый подбородок, принуждая расслабиться, а Сонхун выдыхает кофейным оттенком. Прядь отросших пепельных волос спадает на глаза, и Хисын осторожно заправляет её за покрасневшее ухо. Он напоследок мельком касается губ, оставляя влажноватых след, и настраивает сбившееся внимание на дорогу.       До центра около пяти минут езды, и весь сгусток времени Сонхун отмалчивается, перебирая свои пальцы, а Хисын периодически поглядывает за ним. Лепестки потрескавшихся губ в улыбке собираются от соединенных в едино взглядов. Машина затормаживает напротив окошка кассы, и девушка в форме, дежурно улыбнувшись, клацает длинными ногтями по клавиатуре.       — Два двойных куриных бургера, один без сыра, — Хисын мысленно подмечает для Сону и возвращается к заказу: — Ролл с морепродуктами и классический. Также два комбо с наггетсами и картошкой, — девушка вбивает заказ в компьютер и указывает на терминал у окошка для оплаты.       Ожидание меньше десяти минут. Сонхун выбирается из машины и идет к автоматам с напитками: для себя — кола, для Хисына — апельсиновый сок. Они особо не говорят, перекидываются парой фраз и разбегаются по своим мыслям. Сонхун не выныривает из самобичевания, он запивает его газировкой и смотрит в мрачную и безлунную даль. Звезды друг к другу примыкают и зияют с отблеском на крышке капота. Хисын принимает заказ и кладёт картонный пакет с бургерами на задние кресла. Они отъезжают к пустой стоянке напротив закрытого торгового центра.       — Романтика, — отшучивается Хисын, перебивая молчание и отдалённый говор машин, редко проезжающих на главной дороге. — Я помню, как мы с Джеем свалили с отеля ночью, потому что ему приспичило сходить в Макдональдс и попробовать настоящий американский фастфуд, — Хисын оголяет пластиковую трубочку для сока и протыкает острием защитный зеркальный слой на коробочке.       — И есть разница? — Сонхун проводит пальцем по своим губам — запачкался соусом от ролла. А Хисын мелко кивает, предпочитая не перебивать собравшегося продолжать разговор Сонхуна. — До того, как Вонён сошлась с бывшим, мы частенько сбегали с ней с последних уроков, мне нравилось смотреть, как она аккуратно и с аппетитом ела свой любимый бургер с двойным сыром и беконом.       Разговоры о потерянном теперь уже не тянут за собой мертвецкую грусть. Вонён навсегда в памяти, её остановившееся сердце бьётся рядом с сердцем Сонхуна, голос блуждает внутри, кружит на периферии напряженного слуха. Сонхун не посмеет вычеркнуть из своей жизни моменты, подарившие ему счастье, пусть даже прогнется или сломится от тяжести нестерпимой — проклянет свою душу за предательство. Вонён для него — свет и искренность. Её нет рядом, но под коркой сознания он чувствует её присутствие. Нет тревожных снов, ведь Вонён не держит зла, а Сонхун знает: для неё его состояние дорого.       Поддержка Хисына бесценна: его тонкие пальцы свободной руки ввязываются в сплетение бледных перстней, оглаживают похолодевшие костяшки. Изредка Сонхуну кажется, что ему мало касаний, мало самого Хисына. Вечная работа, его желание быть идеальным во всем, а у Сонхуна только хрупкая гордость и загоны из-за добивающего одиночества. В его жизни, еще молодой и цветущей, обязуемой пахнуть лавандой, черная полоса вокруг шеи вяжется.       Идеальный настолько, что вдоль и поперёк знает о Сонхуне всё, — видит сквозь безэмоциональное тело слабость и нечеловеческую усталость. О Вонён наслышан, неоднократно встречался с ней и каждый раз убеждался в том, насколько ценна и близка для Сонхуна его лучшая подруга.       — Её бывший — ублюдок, — и Сонхун соглашается с незамедлительным выводом. Хисын видит насквозь. — Я верю в то, что сейчас ей хорошо и она отдыхает от всего, — слабая и уставшая улыбка.       Пара кусочков — у Хисына неважный аппетит, — работа отучила наедаться и доедать. Сонхун несколько раз замечал и заставлял, но сдался — Хисына не образумить. Ролл преет в тонком пакете, Хисын обязательно выбросит его по приезде домой. У Сонхуна одно хотение — не заканчивать сегодняшний медленно летящий день.       Ему неподдельно хорошо рядом с Хисыном.       На парковке глухо — души не трезвонят. Только клацанье пальцами по плоской телефонной клавиатуре отвлекают, Хисын смотрит на чужой потемневший экран и бессовестно опустошает ладони Сонхуна, убирая его мобильник себе в задний карман спортивных штанов. Парень недолго на него смотрит со смесью удивления и растерянности, мягкие губы атакуют быстрее.       Сонхун плавится от горячего языка, касающегося его изнутри. Хисын умел и страстен, занимает чужие руки своими и перекидывает их к себе за голову, принуждая обвить. Во рту сохраняется привкус сладости напитков: сочетание колы и сока — приторная смесь, но Сонхуна удовлетворяет. Он судорожно выдыхает и замирает, пытаясь отдышаться — Хисын не позволяет.       Вдали друг от друга — Хисын на работе, а Сонхун в одиночестве. Он скучает, терзает себя и занимает маловажным. Но верно, как изголодавший пёс, ждёт заветных минут. Вечерами жмётся к тёплому уставшему телу и дышит в лопатки, царапая их острием носа.       Пару минут назад они занимали себя перекусом, а сейчас сладострастием, с головой забирающим всё едва дышащее. Хисын неосторожно опускает кресло, и оно громко фиксируется на одном уровне. Они не собираются позволять себе многое: Сонхун только осторожно перебирается на упругие бёдра и наклоняется к парню, накрывая его красноватые и влажные губы своими. Тёплые ладони под футболкой, пальцы осторожно бегают по торчащим рёбрам.       Душно и влажно, Хисын не реагирует на хруст пакета — задел его случайно. Перед ним Сонхун явно краше и заманчивее, его задравшаяся футболка, выглядывающий участок бледной кожи с парой темных родинок. Ещё тазовые кости, как пики точеные, выпирают и манят. Хисын подаётся вперёд и губами мажет по крепкому и плоскому животу, прокладывая дорожку к кромке джинсов. Пальцами тянет за торчащий бегунок и опускает его до упора. Горячий и напряженный член не целиком помещается в ладони, Хисын зажимает только головку и водит. На уретру давит подушечкой большого пальца, а тихие вздохи ловит губами.       У Сонхуна опасное положение: рывок — и макушкой впечатается в твёрдый потолок, но Хисын свободной ладонью обнимает его за шею и тянет на себя, пока другая рука с желанием ласкает изнывающий член — собственный трётся об плотную ткань спортивок.       — Быстрее, — шепчет, зубами терзая свою нижнюю губу, а взгляд скользит к сплетению тел. Ладонь Хисына ускоряется, и Сонхун давится воздухом, неудобно утыкается лбом в грудь.       Мутная сперма стекает меж разведённых пальцев, глаза сталкиваются друг с другом, и Хисын, отведя испачканную ладонь, приближается к розоватому лицу, оставляя влажный след от поцелуя на кончике носа. Сонхун, успокоив дыхание, сползает с колен на своё кресло и застёгивает ширинку. Хисын не просит его помочь справиться с собственной эрекцией, он устал и возбуждение махом спадает.       — Домой? — Хисын ощущает себя неугомонным и гиперактивным школьником, в классе третьем он был именно таким. Сонхун заторможенно кивает, бросив взгляд на дорогу и ставшее на оттенок светлее небо.

***

      Тёмно-синяя, едва грязного цвета форма служащего, прочные железные наручники, скрепляющие запястья обеих рук меж собой. В совещательной комнате клетка — она для животных; те, кто сжимает металлические прутья — нелюди! Родное и до скрежета в сердце изученное лицо в заточении, а у Рики измученная и перевёрнутая улыбка. Он не чувствует ни тепла, ни холода — в душе нейтральность царит.       Мать на лавке свидетелей вместе с Хисыном, сжимающим прочный телефон. Рики впервые увидел неуверенность парня. Невообразимо для него — сидеть там, где все против или за. Рики заставляют говорить, смотреть в сторону отчима, спрятанного за железными прутьями. Сердце со страхом отбивает. Но Рики знает: лучше сейчас, чем никогда и со страхом.       Адвокат говорит много, и Рики с волнением смотрит на его высокую фигуру, пальцами барабаня по деревянному столу. Всё висит на плечах Сонхуна — с него спрос велик.       Рики не забудет никогда ту стаю глаз, что смотрела на него не отрываясь: глубокое отвращение в очах отчима, плаксивая растерянность родной матери и тепло Сонхуна, вселяющего уверенность.       Несколько статей по причинам: насильственные действия сексуального характера — четыре года и десять месяцев, половое сношение с несовершеннолетним — ровно пять лет; Ники поджимает сухие губы, принимая ложь за правду; причинение смерти другому лицу с его согласия, полученного обманным путём — восемь и семь.       Холод бежит по телу и режет от хриплых слов судьи, проговаривающего принятое решение. Девятнадцать лет и пять месяцев каторжных работ. Ники захлёбывается в непонимании, к нему подбегает мать и обнимает, игнорируя замечания посторонних.       Улыбка озаряет смуглое лицо адвоката, он поднимается со своего места и кивает Хисыну, встающему следом. Рюджин в судебном зале нет, как и разумной половины Рики — страх поглотил.       — Предлагаю съездить всем вместе в ресторан, как ты на это смотришь, Кей? — Рюджин с мягкой улыбкой смотрит на старого знакомого и оборачивается к Джею, стоящему вместе с Сону у лавки. — Сейчас парни подтянутся.       — У меня есть пара свободных часов, — они стоят на заднем дворе здания главного сеульского суда. Рюджин удовлетворённо хлопает в ладони и ещё раз, в сотый или тысячный, благодарит Кея за помощь.       За его обязанность доказать виновность потенциального преступника. Его работа — доказать правоту своей стороны. Но Кей не из тех людей, что берут дело за бесплатно. Он сам выдвигает цену своим возможностям. Рюджин знала, на что пошла, выбирая в качестве квалифицированного адвоката, Кея. Подготовила каждого на большие выплаты.       В зале суда не было ни Рюджин, ни Джея и ни Сону — они все время отсиживали на скамье, дожидаясь выхода знакомых лиц. Первым показался Хисын, но быстро скрылся, утягивая за собой Сонхуна и Рики. Парни предупредили, что проведут десяток минут в уборной, — Сонхуну стало плохо.       В нем борются две стороны, а Рики рядом жмется к холодной кафельной стене, отходя от происходящего, он в другом мире, в своём защищённом и цветном мире. Ладони Хисына покоятся на его широких плечах, мнут и приводят в чувства.       — Почему девятнадцать… я не понимаю, — шепотом спрашивает Рики, оборачиваясь к Хисыну. — Объясните мне кто-нибудь! И где моя мама? — подросток отчаянно смотрит в глаза Хисына, пытаясь копнуть до ответов, хотя бы поверхностных.       Аими уже на пути домой, где её не ждёт больше мужчина, относящийся к женскому теплу, как к мусору. Она едет туда, где отныне будет мерцать родная и искренняя улыбка. Но Хисын не произносит ни слова, он вынуждено отходит от Рики и крепко обнимает Сонхуна, бьющегося в панической атаке. Нервы натянуты и состояние плешивеет.       — Она не была живой, она ходила из стороны в сторону и вовсе не ела. Твоя мать, Сонхун, была психически нездорова. Твое рождение убило в ней человека, а моя помощь — убила ее окончательно. Я пытался ее образумить и отправить на лечение, — глаза отцовские пустые и разбитые, он сжимает бокал с вином в руках и смотрит на красную жижу. Их последняя ночь перед объявленным судом. — Она повесилась из-за того, что считала себя здоровой. Ты был совсем ветреным, чтобы заметить ее состояние.       Невообразимо и невыносимо тяжело нести в себе груз — отец ведь наделил им Сонхуна. В глаза сказал и ответственность передал. В тюрьме он отдохнет, а Сонхун будет гнить на свободе. Чувство вины проедает — бессовестные восемь лет дополнительно.       Несмотря на ценную поддержку в любимых глазах, Сонхун — борец со своими расслоившимися сторонами. Мораль сбоями давится: отец ведь любил — насильникам и педофилам не место на свободе. Рики был ребёнком, незрелым и потерянным — мать его едва бросила на произвол судьбы. Хисын не выпускает из объятий, бесконечно и нежно целует в блондинистую макушку, а Рики смотрит на парней с разбитым взглядом. Ему никто и ничего не объясняет, он словно спрашивает у глухих стен. Но Сонхун выбирается из омута поддержки и подходит к подростку.       Молчание затягивает, сердца обоих панически бьются. Сонхун тонет в ответственности и подбирает слова, а Хисын, доверившись парню, покидает уборную, прикрыв прочную дверь до щелчка.       — Рики, — подросток смотрит в глаза, в их темную бездну. — Теперь все будет хорошо, слышишь? Тебя никто не тронет; я, Аими, Сону и Хисын — мы все будем рядом с тобой. Вот увидишь, как всё изменится. Все трудности пока что позади, — Ники медленно и бездумно кивает, слёз нет — они в глотке.       — Что он тебе сказал в последний день перед судом? Хён… пожалуйста, скажи, — Сонхун не знает слов, он поджимает губы и накрывает плечи Рики своими тяжёлыми ладонями. — Мы же семья, — и только семья.       — Моя мать перед смертью была очень уязвима, у неё после моего рождения началась депрессия, которая переросла в хроническую, — Сонхун видит, как подростковые очи наполняются слезами. Он пальцем проводит под веком, утирая влагу, и спокойно улыбается; у самого организм на волоске от срыва. — Он довел её до самоубийства и скрыл от меня все её проблемы. Появилась возможность засадить его на дольше, чем положено, и мы не отказались от этой возможности.       Дверь в уборную раскрывается, и Сонхун поспешно убирает руки с напряженных плеч и напоследок одиночества с нежностью щёлкает Рики пальцем по носу, а вошедший мужчина скрывается за свободной кабинкой.       Свобода льётся через край. Сонхун отбрасывает тяжесть смерти матери, Рики — прошлое и человека, навредившего ему; Хисын и Сону — утопают в искренности своих чувств и ждут с молчанием сердца. В бледных руках Сону Ники видит небольшой букет с нежно-белыми розами и застенчиво, как маленький мальчишка, улыбается, подходя ближе.       Ханакотоба — преданность и невинность. Традиции родной страны остаются в сердце, базовые школьные знания — и Рики бьётся в смущении. Сону умеет читать его, что не подвластно многим. Их дружба, а теперь и отношения скрепляют неподдельную связь и искренность. Сону с оглядыванием на посторонних подходит к Рики, но не вручает цветы, а утыкается носом в плечо, прячась от мира сего и присущей неловкости. Ладони Ники окольцовывают талию, спрятанную под рубашкой, и он боковым зрением замечает, улыбнувшуюся им Рюджин, но девушка быстро возвращается к разговору и отворачивается.       — А почему не кактус? — перебивает молчание Рики, а Сону отстраняется и хмурится, опуская цветы бутонами вниз. — Они означают похоть и желание заняться сексом, — на тон ниже объясняется и получает крепким кулаком в грудь.       — Ты нормальный? — Сону возмущен и введен в еще больший стыд. Его руки заметно трясутся, а цветы едва касаются голого асфальта. Рики усмехается и прижимает подростка к себе, незаметно, спрятавшись за поднятым букетом, оставляет сухой след на губах. — Ники! Хорошо, это тебе, — измученные цветы наконец-то в руках Рики, они пахнут приятно, спелой и сладкой вишней.       С букетом белоснежных роз в руках Рики плетется следом за расслабленным Сону к компании, разговаривающей недалеко от фонтана. К ним оборачивается каждый, Хисын с ясной нежностью улыбается. В его глазах не братское тепло, а родительское, крепкое и нежное. А Сонхун смотрит с одобрением и доверием, он признает Сону, как защитника и любимого человека своего младшего брата. Для Рики сотворит все, даже новый мир, лишь единственный, оставшийся от его семьи, человек был счастлив.       Вечер оканчивается в ресторане, за забронированным до девяти вечера столиком. В их близкой компании и Кей, но он не задерживается уезжает после первого и последнего бокала вина. Рюджин выговаривается, раскрепостившись от жженного алкоголя, ее приятно и завораживающе слушать. Переживания за сегодняшний уходящий день, она заикается и о последствиях, но Чонсон успокаивает ее, а вскоре и вызывает такси.       Не пьет один Хисын, даже Рики с Сону разделяют один бокал на двоих под присмотром взрослых. А Сонхун растекается по мягкому кожаному креслу, сонно зевая и пытаясь связно говорить. Рики отныне не пугают пьяные люди, ему хорошо в компании близких — они не посмеют навредить. Напоследок перед уездом, Сону утягивает Ники за собой в уборную и толкает в свободную кабинку, одаривая мутно-пьяным поцелуем. Они не задерживаются, плетутся к машине плечом к плечу.       А дома — первая ночь, проведенная за искренними разговорами с матерью. Рики хочет ей верить — он отказался от компании Сону на поздний вечер, — и его проводили с пониманием. Сонхун остался у Хисына, обыденно и особенно-приятно.