Один год после войны

      Ночь 2 января 1999 года.       Когда стрелки массивных напольных часов приблизились к первому часу ночи, Гарри с облегчением откинулся на спинку кресла. Он выпустил из рук пергаменты с движущимися зачарованными чертежами, и, приподняв очки, потёр глаза, которые жгло от долгого чтения при тусклом свете свечей. Поттер уже почти уговорил себя, что может позволить себе отложить до утра финальную проверку всей проектной документации четвёртого магического квартала. Строительство должно было начаться только на следующей неделе, и ему следует отправиться домой к Джинни, чтобы хоть немного поспать.       Вдруг он услышал треск камина. Взгляд метнулся к ярко вспыхнувшему пламени, отбрасывающему зелёные блики на стены кабинета. Рука непроизвольно скользнула внутрь мантии, касаясь рукояти волшебной палочки. Мышцы спины напряглись, несмотря на то, что тело отчаянно требовало отдыха после продолжительных совещаний и посещения двух строительных площадок, расположенных на другом конце страны.       Кто бы ни появился в его кабинете в столь поздний час, он явно не принесёт ему хороших новостей, в которых Гарри так нуждался.       После своего срыва и разговора с Пэнси, Поттер хоть и не сразу, но принял решение, что он впервые в жизни не должен лезть туда, куда его не просят. Что должен заняться тем, что может быть и не вполне ему по силам, но действительно необходимо ради того, чтобы запущенный механизм Фонда, в который они все вложили так много сил, работал без сбоев. Да и для него самого будет лучше погрязнуть в этих чертежах, таблицах, договорах и прочем, чтобы помочь Драко хоть чем-то, а не метаться из угла в угол загнанным зверем, пытаясь узнать, что друг задумал.       Поначалу было действительно трудно, но со временем он привык. Втянулся. Понял насколько была права Паркинсон, объясняя, как родителям Гермионы удаётся держать себя в руках и не сходить с ума от беспокойства за жизнь дочери.       Ежедневно наблюдая за мистером и миссис Грейнджер, Гарри учился, равняясь на них, не давать себе передышки. Через силу не останавливаться ни на секунду, чтобы всепоглощающие чувства тревоги и страха безудержной лавиной не накрывали с головой. А осознание собственной беспомощности и бесполезности не разрывало душу в клочья.       Ему действительно становилось легче.       Легче, когда в нагруженном до предела и сконцентрированном на работе мозгу просто не оставалось места для мрачных мыслей. Работа давала ему ощущение хоть и довольно зыбкой, но устойчивости под ногами, не позволяя постоянно мучаться от чувства вины и неизвестности.       Но порой выдержка подводила.       Как сейчас… Когда почти одновременно с появлением Бруствера во взвывшем пламени камина, в кабинет стремительно вошёл Забини — встревоженный, озадаченный, напряжённый.       — Что случилось? — выдохнул Гарри, вставая с места и переводя взгляд между двумя мужчинами.       — Почему твой патронус сказал, что мне необходимо взять саквояж с зельями?       Забини поставил на пол возле дивана кожаную сумку, внутри которой что-то тихо звякнуло. Вместе с этим звуком сердце Гарри пропустило удар. Внутри всё сжалось от внезапно подкатившей к горлу паники.       — Драко отправился за ней…       Обрыв. Пустота. И адское жжение в груди.       Остальные слова Кингсли превратились в белый шум. Гарри видел, что губы Бруствера шевелятся, но мозг отказывался воспринимать сказанное. Буквально свалившись тряпичной куклой обратно в кресло, он смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Забини, пребывающий в не меньшем шоке, плюхнулся на диван, пряча лицо в ладонях.       Хотелось сдохнуть. Ему казалось, что даже когда он шёл в Запретный лес, чтобы умереть, было легче.       — Подожди! Стоп! Ещё раз… Что он сделал?! — сипло выдавил из себя Гарри.       Он не верил. С трудом соображал, наблюдая за тем, как всегда сдержанный и спокойный Кингсли нервно меряет шагами кабинет. Ведь этот человек не нервничал. Никогда. Его спокойствие всегда было негаснущим даже в самую чёрную ночь маяком. А сейчас… Сейчас он, казалось, был напряжён до предела.       — Мы же не раз обсуждали, что аппарировать на зов метки — самоубийство. Да и… из-за этого Гермиону могут…       Слова и мысли путались, он сглотнул, неспособный озвучить самые страшные опасения, но затем, судорожно соображая, добавил:       — И Билл…       — Биллу плевать! — раздражённо перебил его неожиданно появившийся в дверном проёме Тео, снимая дорожную мантию, накинутую поверх наскоро надетых брюк и застёгнутой лишь на пару пуговиц белой рубашки. — Он преследует лишь одну цель — найти брата.       Слова резали по живому. Грубая интонация, совершенно несвойственная Тео, заставила Гарри опомниться. Он быстрым движением стянул с шеи болтающийся галстук и расстегнул пару пуговиц рубашки, жадно глотая воздух. Гнев и раздражение жрали его изнутри. Нервно проведя рукой по взъерошенным волосам, он весь ощетинился. Подавляемые эмоции рвались наружу. Он был переполнен и опустошён одновременно.       — Нотт, не лезь! — огрызнулся Поттер.       Забини и Кингсли замерли, повернув головы, — Блейз смотрел на закипающего гневом Гарри, а уголок губ Кингсли едва дрогнул в подобии ухмылки, когда он увидел решимость в голубых глазах Нотта и то, как обычно затравленный парнишка гордо выпрямился, встречая напряжённый взгляд Поттера.       — Ты даже не знаешь, что я хотел сказать. И… — Гарри сглотнул, — ты совершенно не знаешь Билла! Он…       Гарри вновь вскочил со своего места, плеснул в стакан огневиски из графина на столе и залпом опрокинул в себя. Ему пришлось прижать тыльную сторону руки ко рту, когда крепкий напиток обжёг искусанные в кровь губы. Больно, но душа болела сильнее.       — Мы с ним пережили войну! Билл… — Поттер опёрся кулаками о стол, и костяшки пальцев хрустнули от напряжения. — Он один из самых благородных людей, каких я знаю. И он бы никогда не…       — Вот именно. Мы с тобой знаем этого человека совершенно с разных сторон, Гарри, — тяжело выдохнув, уже мягче сказал Нотт, но его голос по-прежнему сквозил той стальной уверенностью, которая так не понравилась Гарри.       В тускло освещённой комнате повисло напряжённое молчание.       Гарри не видел Тео — сколько? Месяц? Может, меньше? Что с ним произошло? Как за это короткое время заикающийся и неуверенный паренёк смог обрасти такой непроницаемой бронёй. Нотт словно вновь стал тем, кто обещал отомстить Гарри за заключение отца в Азкабан после произошедшего в Отделе Тайн на пятом курсе — уверенным в себе и дерзким. Поттер поймал такой же недоумевающий взгляд Забини пока Тео, сделав несколько шагов, устало опустился в кресло возле камина, устремив взгляд в пляшущие языки пламени. Почувствовав на себе взгляды всех присутствующих, он словно опомнился и наскоро застегнул все пуговицы рубашки до самого горла, скрывая под белым хлопком потускневшие шрамы на груди и шее.       — Для тебя Билл всегда был и останется тем человеком… — в голосе сквозило неприкрытое ничем разочарование. — Тем, кем он был до потери брата в этой грёбанной войне. Я же знаю, что с ним сделали последствия этой потери. Знаю, как он винит себя в…       Заблуждение. Чушь. Гарри не дал ему договорить, резко перебивая:       — При чём здесь это?! Его даже не было рядом в тот момент…       — Я не совсем правильно выразился, — Тео потёр переносицу двумя пальцами. — Он винит себя не в гибели Фреда, а в том, что никак не смог облегчить для своей семьи последствия этой утраты. Не смог предотвратить то, что произошло с его матерью после этого.       Он убрал руку от лица и посмотрел на Гарри. Когда он продолжил, уголок его губ едва дрогнул, словно разговор приносил ему физическую боль.       — Ты же видел собственными глазами, что с ней произошло. То, как сломала её смерть сына. А теперь подумай сам, чьё исчезновение будет беспокоить Билла больше, учитывая его заботу о ней? Рона или Гермионы?       Гарри нахмурился, переваривая услышанное. Чувствуя, как не озвученный, но очевидный ответ обжигает горло горькой правдой. Сжимает железные прутья вины на корсете рёбер, не давая сделать полноценный вдох. Это лежало на поверхности — поиски младшего брата для Билла куда важнее. Ради матери. Ради семьи.       В воздухе повисла гнетущая, наэлектризованная тишина, которую нарушило неожиданное появление Живоглота, запрыгнувшего на колени Тео с тихим утробным урчанием. Парень невольно едва вздрогнул, но тут же погладил полунизла, а затем достал сигарету из слегка помятой пачки. Прокрутив бумажный цилиндр кончиками пальцев, он постучал им по деревянному подлокотнику. Гарри заметил нервную дрожь в руках Тео и вновь переглянулся с Блейзом.       — В данном контексте Гермиона для Билла не больше, чем очередная зацепка. К моему огромному сожалению, я в этом полностью уверен.       Краем глаза Гарри увидел замершего в задумчивости возле окна Бруствера, который едва заметно кивнул — то ли соглашаясь с услышанным, то ли погружённый в собственные размышления. Тео же закурил и выпустил колечко дыма. Удобно устроившийся Живоглот чихнул от едкого запаха табака, но не спрыгнул с колен Нотта, чем немало удивил Гарри.       После исчезновения Гермионы её рыжий любимец редко проявлял интерес к кому-либо, предпочитая находиться в полном одиночестве в кабинете своей хозяйки.       — Да, я не могу утверждать, что знаю Билла настолько же хорошо, как ты. Но поверь, знаю достаточно, чтобы понимать его приоритеты. К тому же… — Нотт вновь затянулся, заколебавшись на мгновение, прежде чем продолжить: — Сегодня я говорил со своим знакомым из Аврората. По его словам, они даже толком не начали поиски Гермионы…       — Что?! — прошипел Забини, раздражённо потирая шею, а за тем выдохнул, пытаясь собрать воедино всё услышанное. — Так, ладно… — судорожно соображая. — Насрать на Билла и его приоритеты. Пусть он катится в мерлинову задницу вместе со своими приоритетами и всем Авроратом. Меня сейчас больше интересует, почему вы ничего не рассказали нам о том, что Драко решил стать героем-суицидником?       Он гневно посмотрел на Кингсли и, резко поднявшись с дивана, подошёл к столу Гарри. Схватив с подноса графин и отставленный в сторону стакан Поттера, Блейз хотел было плеснуть в него янтарную жидкость, но Бруствер резко остановил его. Выхватив стакан из руки Забини, он поставил тот обратно на стол со словами:       — Мы, а в первую очередь ты, должны оставаться сегодня трезвыми.       — Какого…?! Stronzo! — прорычал Забини.       — Если… — Бруствер осёкся и тут же поправил себя. — Когда Драко с Гермионой вернутся, или когда он сможет сообщить, где они… Им может потребоваться твоя помощь…       — Ты должен всё объяснить! — грубо рявкнул Забини и, наплевав на всё, схватил Бруствера за ворот мантии. — Что значит Драко освободился от влияния метки? Куда и как он отправился? Как он сможет сообщить, где они? — Блейза трясло от гнева, когда он буквально выплевывал вопросы в лицо Кингсли. — Думаешь, так легко вызвать патронуса в раненном состоянии? Porca Troia, да это практически невозможно!       — Драко не нужен патронус, — тихо сказал Кингсли, положив ладонь на руку Забини сжимающую мантию.       Бруствер понимал, что не сможет объяснить им всё, но даже мысль о том, что предстоит рассказать хотя бы малую часть, заставила его на мгновение заколебаться, прежде чем повторить:       — Драко не нужен патронус, чтобы передать мне сообщение.       Блейз замер, перехватил руку Кингсли и уставился на его ладонь. Бруствер видел, как понимание и осознание вспыхивает в потемневших глазах Забини.       — Это то, о чём я подумал? — в горле пересохло, и Блейз сглотнул, а затем сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но сердце продолжало отбивать барабанную дробь в грудной клетке. — Вы с ума сошли?.. Оба?!       — Что там? — обеспокоенно спросил Гарри.       Не дожидаясь ответа, он обошёл стол и, как и Блейз, округлившимися глазами уставился на чернеющие на ладони Кингсли руны.       — Блядь.       Одновременно. Тихо. На выдохе болезненного осознания. С задержкой, достаточной для того, чтобы Кингсли медленно высвободил руку и сжал ладонь в кулак.       Решение встретиться с Поттером, Забини и Ноттом в Фонде далось Кингсли нелегко, ведь он был уверен, что Драко будет недоволен, если парни узнают хотя бы часть столь сомнительной и опасной затеи. Но Бруствер привык анализировать каждую ситуацию с совершенно разных сторон. Взвешивать риски и предугадывать реакции людей. Всегда просчитывал всё на несколько шагов вперёд.       Кингсли вполне здраво оценивал собственные познания в колдомедицине и понимал, что присутствие Забини жизненно необходимо. Гермионе, а возможно и Драко по возвращении обязательно потребуется помощь целителя. Поэтому скрывать произошедшее от Поттера и дальше не имело никакого смысла. А с Ноттом, который по-прежнему спокойно сидел в кресле, всё обстояло куда проще. Он знал о Кинге немного больше и мог стать необходимым здравомыслящим буфером между ним, слишком правильным Гарри и вспыльчивым Блейзом.       — Я постараюсь всё объяснить…       Кингсли понимал, что после этого разговора всё может измениться. Доверие, дружба, возможно, даже безопасность — всё окажется под угрозой. Ведь узнай хоть кто-нибудь за пределами этой комнаты об истинных свойствах рунического става на их с Драко ладонях, им всем будет грозить срок в Азкабане. Он своими глазами видел устав Визенгамота — свод всех мер наказаний, ограничений, особых случаев и табу.       Удивительная грань магии — разделительная, запретная черта всегда существовала для всех её разделов. Протеевы чары, как и некоторые трансфигурирующие заклинания, применённые к человеку, для закона магической Британии были наравне с Империусом и карались не менее жёстко.       — Вам не стоит оправдываться! Вы защищаете его всеми возможными способами, — неожиданно произнёс Нотт так, что никто даже не рискнул ему возразить.       Да, Кингсли не ошибся в Тео. Он мог отбросить эмоции и понять, на что способен человек ради спасения своей семьи. Да и после допроса Флинта Нотт прекрасно представлял, на что готов пойти Кингсли ради любимых людей. Тео сам делал это ежедневно — ходил по тонкой грани серой морали, взвалив на себя всё, связанное с Пактом Двадцати Восьми: договаривался, искал информацию, заключал непреложные обеты, клятвы на крови, сделки с собственной совестью — всё ради призрачной надежды на свободу от проклятия предков. Для себя. Своих друзей. Своего ещё нерождённого ребёнка.       — Я готов ради Драко на всё, — Кингсли встретился взглядом с Тео, почувствовав столь необходимую поддержку.       Гарри с Блейзом непонимающе смотрели на них, не осознавая в полной мере всю глубину этого странного и рваного разговора между строк.       — Драко свободен?       Нотт прикурил новую сигарету. Кингсли кивнул.       — Это главное. Всё остальное неважно. Нам просто следует ждать, — Нотт перевёл взгляд на Поттера и Забини. — И даже не смейте осуждать! Ради любимых можно пойти абсолютно на всё. А ты, Гарри, как никто должен это понимать.       Поттер не ответил. Он понимал.       Его мать умерла ради него. Ради любви к ней Снейп много лет защищал его ценой собственной жизни. Отец, Сириус, Фред, Люпин, Тонкс… Бесконечный список людей, заплативших самую высокую цену за спасение своих любимых и близких.       — Как это работает? — Забини кивком указал на руку Бруствера, прервав возникшее молчание.       — Мы связаны с ним, — Кингсли разжал кулак и коротко ответил: — Этот рунический став защищает его. Позволяет нам передавать друг другу сообщения.       — Блядски умно. Это как тёмная метка, только с иной структурой, да? Но метка Драко…       Гарри не закончил, решая, какое из своих наихудших предположений высказать первым. Голова раскалывалась от переполнявших её мыслей, и он потёр виски, а Блейз, присвистнув, удивлённо спросил:       — С каких это пор мальчик, который не умеет умирать, ругается, как уставший от жизни мужик?       Сравнение больно вонзилось острым клинком вины промеж позвонков, и Кингсли, едва не упав, опустился на диван. Горечь кислотой прожигала горло и хрустела на зубах, как песок. Война сделала из целого поколения молодых людей уставших от жизни взрослых с кучей проблем и обязательств. Такими были Драко и Гермиона... Тео, Гарри и Блейз… Они все…       — С тех самых, Забини. Ты даже не представляешь, как я блядски устал, — раздражённо выплюнул Гарри. — Пока ты пропадаешь в своей лаборатории, пытаясь сотворить нечто гениальное для Мунго, а Тео, Драко и Кингсли устроили что-то вроде закрытого кружка по интересам, я работаю. Практически в одиночку тяну на себе все дела Фонда. И никто из вас мне в этом нихуя не помогает.       Гарри обошёл свой стол и плюхнулся в кресло.       — Спасать волшебный мир от змееносого психопата и то, наверное, было проще, — Поттер устало усмехнулся. — Не надо было разбираться во всех этих финансовых таблицах и учиться читать сложные чертежи. Клянусь Мерлином, ещё немного и я превращусь в бумажного червя.       Неожиданно гнетущая ещё пару минут назад обстановка разрядилась громким и раскатистым смехом Забини.       — Салазар, мне кажется, я впервые вижу, как ты по-настоящему злишься, Поттер. Это так смешно, — выдавил из себя Блейз сквозь смешки. — Если не секрет, у кого научился так ругаться?       — Нахватался от прораба, который руководит стройкой в Бристоле, — Гарри устало пожал плечами и не смог подавить улыбку, растягивающую губы из-за заразительного хохота Забини. — Строители — отдельная каста людей. Они иначе не понимают.       — Понял, понял, — Блейз отсалютовал двумя пальцами, широко улыбаясь. — Ладно. Хорошо, рассказывай, в чём тебе требуется моя помощь. Раз нам, по всей видимости, предстоит просидеть несколько часов в ожидании хоть каких-то новостей, я успею достать тебя настолько, что ты будешь мечтать, чтобы я больше никогда не показывал нос из своей лаборатории…       Забини хотел сказать ещё что-то, но его прервал стук в окно. Все мужчины повернули головы, уставившись на бурую сову, держащую в клюве свёрнутый обрывок пергамента. Гарри быстро вскочил со своего места, чтобы открыть окно и забрать послание. Выдохнув, он развернул записку и быстро прочёл второпях написанные почерком Джинни строчки:       — Гарри, Билл прислал патронуса. Они нашли Селвина. Мёртвым.

***

      Сердце билось быстрыми, тяжёлыми ударами — ещё немного и рёбра треснут. Драко приходилось заставлять себя дышать. Думать. Быстро.       Петтигрю!       Как?       За что?       — Не ожидал, ублюдок?       Голос Хвоста резкий, как лязг металла. Каждое слово — плевок. Водянистые глаза полны жалящих осколков сухого льда. Ненависти. Ярости. А тело — как сжатая до предела пружина. От Хвоста за милю разило сдерживаемой тьмой.       Мысли Драко сбивались и путались в голове, но он старался не терять концентрацию. Необходимо держать щитовые чары и, по возможности не вступая в схватку, разговорить, чтобы подобраться ближе к Гермионе и вызволить её из дьявольских силков.       Полшага. Не напрямую. По дуге. Не отводя взгляда. И лишь один вопрос:       — Да, ты же… мёртв? — на выдохе, осторожно совершая ещё шаг.       Секундная заминка заставила уголок губ Хвоста едва заметно дрогнуть, выдавая внутреннее ликование. Даже триумф. Мужчина хрипло хохотнул. Сплюнул себе под ноги и, подняв вверх правую руку, блеснувшую серебром в лунном свете, посмотрел на неё. Малфой воспользовался этим и позволил себе на мгновение отвести взгляд, чтобы вновь оценить помещение, в котором оказался. Какое-то заброшенное поместье: ни гербов дома, ни каких-то иных отличительных знаков — передать Кингу сообщение с их местоположением не получится — всё слишком неопределённо.       Затем лишь на мгновение он взглянул на Гермиону. Несмотря на все старания сохранить самообладание, стоило его глазам поймать её замутнённый взгляд, как сердце замерло в груди. Казалось, его собственные рёбра громко трещали и ломались от каждого её рваного вдоха. Он прочитал в её взгляде страх. Но не за себя. За него…       «Держись, любимая», — одними губами, на выдохе.       Беспокойство металось между ними перелётной птицей. Оба понимали, что могут не пережить эту ночь, но, несмотря ни на что, она кивнула ему. Дьявольские силки зашевелились — отреагировали на слабое движение, оплетая её тело туже. Драко был уверен, что услышал хруст костей. Сердце дало трещину, а тёмная магия, напитавшая его во время ритуала, требовала: «Убей за неё!». Но Драко сдерживал себя, как мог. Анализировал. Как можно быстрее вспоминал всё, что помнил о Петтигрю.       Хвост…       Предал своих друзей.       Убил несколько десятков магглов.       Диггори.       Воскресил Тёмного лорда.       Шпионил за Снейпом.       Был пресмыкающимся слугой в Малфой-Мэноре.       Но…       Диссонанс.       Это был не тот человек, который сейчас стоял перед Драко. Таким Хвоста не видел никто. И именно теперь — лишь по выражению иссохшего и покрытого мелкой сеткой морщин лица — становилось понятно, как Петтигрю смог совершить всё содеянное.       Но оставался лишь один вопрос: что двигало им?       Драко сделал ещё один осторожный шаг и замер, потому что Петтигрю заговорил. Тихо. По-прежнему изучая игру лунного света на своей серебряной ладони, он едва приоткрывал потрескавшиеся и кровоточащие губы, но Драко слышал каждое слово:       — Я ждал этого момента много лет. Мечтал о нём. Да, я мёртв. Мёртв изнутри. Моя душа умерла в ту ночь, когда ты родился.       Хвост неспешно сжал и разжал кисть, а затем почти лениво завёл руки за спину, устремив на Драко ледяной взгляд.       Хищник. Никак иначе.       — В ту ночь умерла моя родная сестра, которую я любил больше жизни. Моя вторая половинка. Энид… — в каждом слове боль, ненависть и любовь сплетались воедино, пронзая Драко осознанием того, что скажет Петтигрю дальше. — Она влюбилась в твоего отца, а этот ублюдок… Этот ублюдок, наплевав на древние грёбанные традиции лебединой верности Малфоев, не смог держать свой член в штанах…       Петтигрю поглощала ярость. Слова давались с трудом. Сбивались, осыпаясь горьким пеплом. Каменным сводом давили на плечи Драко. Его самого словно оплетали дьявольские силки. От этого каждый осторожный шаг к Гермионе давался всё труднее. Ноги с каждым словом врастали в каменный пол. Он сжимал челюсти, подавляя эмоции.       — Люциус решил, что он — исключительный.       Хриплый смешок горьким эхом рикошетил от стен до вибрации в грудной клетке. Эхом. Болью. Горечью.       — Заделал ребёнка не только своей навязанной родителями жёнушке. Идиот!       Плевок под ноги. На полоску лунного света. С кровью.       — Ты знал, что магия твоего рода карает бастарда вместе с матерью, если отец не присутствует при рождении? Если он не признает ребёнка? Первым не возьмёт его на руки?       Каждый вопрос, как удар. Под дых. В самое нутро. Без возможности ответить, потому что Петтигрю продолжал:       — Но в том, что она умерла, виноват не он, а ты! — слова, как чистый концентрированный яд. — Ты — отродье, посмел родиться в ту ночь! Люциус был обязан присутствовать. Выбрал своего законного выблядка…       Петтигрю сделал медленный, почти незаметный шаг вперёд. Всего на несколько дюймов, но Драко понял, что стоит продвигаться быстрее. Монолог Хвоста мог закончиться в любую минуту.       — Энид умерла на моих руках. В адских муках. Так и не родив, — Петтигрю вновь сплюнул желчь, смешанную с кровью. — Я поклялся ей отомстить. Отомстить тебе! Но просто убить тебя было бы слишком легко. А вот лишить самого ценного, любимого и дорогого человека…       Улыбка разрезала худое лицо, обнажив гниющий оскал острых, похожих на крысиные клыки зубов.       Шаг. Ещё один. Оценивая расстояние. Подавляя гнев и тьму, поглощающие с каждым словом Хвоста.       — Ты будешь смотреть, как умирает твоя любимая грязнокровка. А когда её тело полностью раздавят дьявольские силки, оставив лишь кровавое месиво, я позволю тебе убить меня. Чтобы твоя душа была полностью разбита. Как моя! Разорвана в клочья. Ты станешь пустым! Мёртвым изнутри! Тебе придётся жить с этим…       Пелена гнева и ярости начала застилать глаза. Ещё слово, и Драко сорвётся. Он стоял перед выбором: убийство или диалог. Все мышцы были напряжены. Магия покалывала кончики пальцев. Титановое кольцо вибрировало. Ладонь, сжимающая рукоять волшебной палочки, вспотела. По виску скатилась капелька пота. Внутренняя борьба света и тьмы достигла своего апогея.       — Что ты сделал с Уизли?       Неожиданный вопрос не для Хвоста, для Драко. Для того, чтобы заставить мозг работать. Переключиться, так как учил Кингсли — когда внутренний свет проигрывает, стоит обратиться к здравому смыслу, чтобы тьма не поглотила целиком. Чтобы самому не стать тьмой.       Ход сработал.       Малфой словно очнулся, когда самолюбие и гордыня Петтигрю победили, и мужчина заговорил:       — Мой маленький друг стал бесполезен. Сломался, как рано или поздно ломаются все… — кривая усмешка с кровоточащими язвами на губах. — А сломанные вещи нужно уничтожать, ведь они больше не приносят пользы. Хотя надо сказать, я даже привязался к мальчику. Он был забавный. Такой податливый. Покорный. Было так легко влиять на него через сны. Внушать необходимые мне мысли, эмоции, отношение к людям…       Эйфория достижения цели окончательно исказила черты лица, и Петтигрю больше не казался таким напряжённым. Он посмотрел в сторону окна, и в этот момент Драко успел сделать ещё три шага, став ближе к Гермионе. Но к его сожалению, недостаточно, чтобы действие заклинания позволило ослабить хватку дьявольских силков.       — Он воскресил меня…       То, что сказал Хвост после, Драко не услышал — тусклый луч лунного света осветил лицо Гермионы, и в этот миг мрак накрыл сознание, поглощая последние крупицы света.       У него на глазах она ломалась. Крошилась, больше не находя в себе сил бороться. Дышать. Жить. Дьявольские силки были повсюду, оплетая тело Гермионы, ломая кости. Они сжимались вокруг горла, затягиваясь петлями на лице.       На какую-то долю секунды их глаза встретились. Прощание длилось меньше вдоха. Быстрее удара сердца.       В одном взгляде было всё. Вся непростая история их любви. Её первое прикосновение к его руке и его первый взгляд ей вслед. Первый пропущенный удар сердца и первый поцелуй со вкусом шоколада. Первое «Прости» и первое «Люблю». Первый вдох и первый выдох в унисон. Каждый день, проведённый вместе и каждая ночь полная любви. Их первый раз и первые мечты. В этом взгляде были они, которые спешили жить… Мечтали любить… Верили в будущее… А вместо этого умирали здесь и сейчас. Она физически, а он — душой.       Слов не требовалось — оба понимали, что это конец. Понимали, что этим взглядом говорят друг другу самое главное и последнее «Прощай». Тихое, быстрое, но полное любви.       Драко видел, как любимые карие глаза медленно закрываются, а губы тихо шепчут единственное слово — его имя. Беззвучно. Навсегда.       Острый приступ отчаяния пронзил сердце, разрывая его на кровавые осколки. Ничего больше не существовало, кроме чёрной бездны, поглотившей его солнце и звёзды. Его любовь. Вселенная сжалась до размеров этого зала, полного теней и её боли. Его. Их. Одной на двоих.       — Нет!!! — отчаянный вопль вырвался из горла, и он рванул к ней.       — Вот видишь, как легко ломаются люди, — выплюнул Хвост, и вспышка заклинания пролетела в нескольких дюймах от лица Драко.       Вдох. Выдох. Щит на кольце. Подсечка жалящим заклинанием и сразу же Инкарцеро в грудь. Петрификус. Заклинания вылетали из палочки Драко, но Хвост отбивал их одно за другим, даже не двигаясь с места.       От ярких вспышек дьявольские силки зашевелились, уползая подальше в густую тень, и оба мужчины замерли, как по команде повернув головы и наблюдая за движением растения.       Гермиона неподвижно лежала на полу в неестественной позе, напоминая сломанную куклу.       Секунда. Другая. Ей казалось, что она умерла. В ушах и в голове вакуум, перед глазами — серая муть. А затем первый крошечный осторожный вдох всё ещё сжатыми лёгкими, и её мир взорвался. Судорога сильная, как прибойная волна, возвещающая о надвигающемся шторме, прокатилась по телу.       Боль. Адская. Нестерпимая.       Гермиону била мелкая дрожь. До скрежета зубов. Мышцы сводило спазмами, выворачивая изнутри. Связки рвались. Ей хотелось орать, вопить, выть, но сил не было даже на то, чтобы сделать полноценный вдох.       Но она сделала…       Проглотила кислород, словно воду, и сердце разорвало грудную клетку ударами, глухими, тяжёлыми, отдающимися грохотом в ушах. Казалось, кровь бурлила и вскипала в венах, прожигая артерии, подобно яду разъедала сдавленные несколько мгновений назад мышцы, суставы и кости. Отравленная токсичными продуктами распада мышечных тканей, стремительно распространялась по телу смертоносным потоком. Каждая клетка умирала, сжигаемая собственным организмом, неспособным справиться с разрушительным воздействием огромной дозы образовавшегося миоглобина. Все тело пронизывало тысячами игл.       Гермиона тонула в этом бурлящем океане невыносимой боли, а сознание распадалось на тысячи кусочков, покидая её. Она сгорала изнутри, больше не в состоянии цепляться за реальность. Попытаться пошевелиться. Успокоить обезумевшее сердце.       Голова кружилась, в горле и во рту пересохло, язык набух, а опухшие веки отказывались открываться. Но она попыталась заставить себя сделать глубокий вдох.       Невозможно.       Организм отказывался подчиняться. Гермиона корчилась в конвульсиях. У неё больше не осталось сил бороться. Мир вокруг начинал растворяться, погружаясь в абсолютную темноту. Последний удар сердца, последний короткий вдох, последний слабый отблеск воспоминаний… Всё закончится здесь. Сейчас. Совсем скоро.       Жизнь покидала её, когда отдалённым эхом до сознания донеслись неразборчивые крики.       Его голос…       Драко!       Её словно ударил высоковольтный разряд. Резкий глубокий полный вдох раскалённым свинцом обжёг лёгкие, и Гермиона закашлялась, хрипя и хватая ртом воздух. Она буквально сжирала кислород, который приносил новую и новую боль с каждым жадным вдохом, но одновременно с этим заставлял жить.       Ради него.       Ради них.       Звон в ушах — назойливый, противный, оглушающий, до вибрации барабанных перепонок. А затем она вновь услышала голос Драко, но на этот раз громче, ближе, отчётливее. Он звал её, и она заставила себя открыть глаза. Всё вокруг тут же начало вращаться бешеным калейдоскопом красок и форм, отчего вся боль сконцентрировалась в висках.       Несмотря ни на что, Гермиона смогла едва приподняться, опираясь трясущимися руками о потрескавшийся каменный пол. Она практически ничего не видела, лишь расплывчатые силуэты и ослепляющие вспышки, которые кружили и сливались в разноцветное месиво перед глазами. Гермиона не могла даже разобрать, где находится Драко, пока яркая красная вспышка не полетела в неё от тёмного движущегося пятна, находящегося в дальнем углу зала. Красный луч приближался к ней — не увернуться. Ещё мгновение и проклятье попадёт в Гермиону, но его что-то остановило, словно невидимый щит. Вспышка рассеялась, и перед ней выросла высокая фигура. Более чёткая, и она успела различить платиновые волосы, прежде чем новые яркие всполохи заклинаний заставили глаза заслезиться.       Хвост что-то выкрикнул, но Гермиона не смогла разобрать слов, потому что в ушах всё ещё шумела кровь и звенели наперебой назойливые колокола. Драко же отреагировал мгновенно, посылая сразу два или три заклинания подряд. Он по-прежнему стоял к ней спиной, защищая, не совершая лишних манёвров. Она понимала, что это сильно ограничивает его и, смахнув слёзы, постаралась оглядеться, чтобы найти укрытие.       Это была не её битва. Его. Его война. А она просто едва находила в себе силы жить. Ради него.       Глаза видели плохо от слёз, боли и из-за последствий длительного заточения в том странном подвале. Но замутнённым взглядом Гермиона смогла различить, как всё вокруг взрывалось и полыхало. Зал был объят пламенем, а воздух пропитан пеплом и магией. Стены давали трещины. С потолка осыпалась каменная крошка. Казалось, что ещё немного и своды не выдержат и рухнут.       Пошатываясь на обмякших и будто ватных ногах, она смогла отползти и спрятаться за полуразрушенной колонной, наблюдая за ожесточённой схваткой. Драко был на волосок от смерти и на шаг от того, чтобы убить человека. Она даже на расстоянии чувствовала, как он колеблется, не решаясь произнести непростительное.       Без сомнений Петтигрю заслуживал смерти, но цена, которую неминуемо придётся заплатить, была слишком высока.       Сердце билось в грудной клетке загнанной птицей, когда Хвост начал наступление. Она смогла разглядеть даже злорадную усмешку на его лице, прежде чем огромный осколок упал с потолка, поднимая клубы пыли и пепла.       Тишина… А затем:       — Авада Кедавра! — это было последнее, что услышал Драко.       Ярко-зелёная вспышка разрезала искрящийся от магии воздух, наполнив помещение леденящим душу напряжением. Время замедлилось, расколов реальность на две части. Заклинание неслось прямо в солнечное сплетение Драко, готовое вырвать жизнь из его тела.       Всё произошло мгновенно. Реакция пришла позже мысли. Один единственный миг отделял его от вечности, но в этот самый кратчайший промежуток Гермиона появилась перед ним из ниоткуда, словно ангел-хранитель, принимая удар на себя…