Юные драконы

Мать и Рейнира, с добрый час суетившиеся у его постели, контролируя каждое движение мейстера, по просьбе Эймонда всё же соглашаются покинуть комнату, позволяя ему остаться наедине с братом. Он чувствует, что им нужно поговорить. — Как ты вообще додумался до этого, — вздыхает Эйгон, сидя у изголовья постели. — Она могла поджарить тебя заживо. Сожрать. Сбросить со своей спины в залив. — Я так боялся, что меня поймают и остановят, что забыл испугаться умереть. — Сумасшедший, — грустно улыбается Эйгон и опускает прохладную ладонь брату на лоб. — Почему ты просил сказать, что это был ты? — обессиленным голосом спрашивает Эймонд. — Ты слишком долго смотрел на мать, — поясняет брат. — Я испугался, что отец поймет и накажет её. Я — принц и его сын, а она — взрослая женщина. Не хочу даже думать, каким бы могло быть наказание для неё. — Она ведь не говорила нам напрямую. — Не думаю, что отца сильно волновало бы. И ещё, — Эйгон наклоняется чуть ближе, — я не хотел, чтобы он и дальше заставлял тебя участвовать в этом паскудном фарсе. Эймонд позволяет себе слабую улыбку. — Спасибо. Комната плывет, и он забывается тревожным поверхностным сном. Следующие дни для него сливаются в один, бесконечно долгий, полный боли, запаха кипяченого вина, которым ему промывают глазницу, травяных мазей и отторгаемой плоти. Воздух в комнате горячий, влажный, удушливо-сладкий. Утром после случившегося Рейнира верхом на Сиракс летала в Королевскую Гавань и вернулась, привезя с собой мейстера Герардиса. После выздоровления Визериса, пускай и достигнутого весьма радикальным способом, он снова у нее в расположении. Герардис осматривает рану и качает головой. — Как вы думаете, мейстер, — Эймонд говорит тихо, ему не нравится, как жалко он звучит, но стоит повысить голос, и собственные слова отзываются тупой болью в голове, ввинчиваясь раскаленным железом в пустую глазницу, — был шанс спасти глаз или?.. Он боится услышать ответ и в то же время — ждет его. — Не могу сказать наверняка, мой принц, я не видел раны непосредственно после происшествия, — удрученно пожимает плечами Герардис. — Но, учитывая характер повреждения окружающих тканей, думаю, глаз пришлось бы извлечь в любом случае. Насколько я могу судить, в удар была вложена немалая сила. «Да, мой племянник и впрямь тот еще силач», — про себя шутит Эймонд, снова отдаваясь в объятия забвения. Родственники посещают его один за другим. Мама и Рейнира дежурят у его постели по очереди. Бейлон говорит, как Эймонд отважен, но на глазах у него выступают слёзы. Хелейна сидит у изголовья, тихо напевая старую колыбельную на валирийском, и её пение странным образом успокаивает и как будто бы даже немного притупляет боль. Визерис навещает его лишь однажды, с несколько минут глядя странным, нечитаемым взглядом, и тем же вечером отбывает в Красный замок, позволив Бейлону побыть на Дрифтмарке еще немного. — Я думаю, — однажды говорит Рейнира таким тоном, словно посвящает в какую-то тайну, — ты чем-то напоминаешь отцу Деймона. — Чем же? — с недоумение спрашивает Эймонд. — Безрассудной отвагой и дерзостью, конечно, — она касается его руки стыдливо и робко. — В том, что произошло, есть и моя вина тоже. Эймонда почти трогает её раскаяние, но какой толк от слов сестры, когда свершившегося не изменить? Он не чувствует себя уязвленным. Он не получил дракона просто так, он заслужил его, отвоевал, и Эймонд думает, что это делает его бо́льшим Таргариеном, чем его братьев и племянников. Люцерис намерен присутствовать при перевязках, хотя Алисент, Рейнира и даже Герардис пытаются ему запретить, но Люк упрямится. — Я это сделал, я должен увидеть, — настаивает он. — Я буду смотреть, что делает мейстер, чтобы потом самому обрабатывать дядину рану. Мать и Рейнира смотрят на Эймонда обеспокоенно, словно спрашивая его позволения, и он понимает: они думают, что Люцерис испугается того, как теперь выглядит его дядя, и не узнает его. Но Эймонд только кивает Люцерису и говорит: — Подойди ближе. Оттуда тебе будет плохо видно. Люцерис на негнущихся ногах подходит к постели и останавливается всего в паре шагов от дяди. Когда мейстер снимает повязку, Эймонд поворачивает голову, чтобы лицо племянника попало в поле зрения его единственного глаза. Во взгляде Люцериса нет ни страха, ни отвращения, он даже не отшатывается, только широко распахивает глаза в изумлении, словно не веря, что это было сделано его рукой. Эймонд думает, что племянник так и будет неловко таращиться на него, молча стоя за спиной мейстера, но Люцерис быстро сбрасывает с себя оторопь и подходит ближе, внимательно наблюдает за всеми действиями, подает Герардису пиалу с вином, склянки с мазями и чистые повязки. Он задает очень много вопросов. Не должно ли вино быть теплее, не нужно ли дать ране подышать, как часто нужно её обрабатывать, не слишком ли туго мейстер завязывает бинты… Герардис с готовностью отвечает на все вопросы, благодарит принца за помощь и даже позволяет закрепить повязку. — Вы достигли бы больших успехов, обучаясь в Цитадели, мой принц, — говорит мейстер, но Люк не реагирует на похвалу, глядя только на Эймонда. — Вы можете оставить нас с дядей ненадолго? Пожалуйста. Мама нерешительно мнется у стены, но Рейнира увлекает её за собой к выходу, жестом позвав мейстера за ними. Когда дверь закрывается, Люцерис садится на кровать и берет Эймонда за руку. — Ты злишься на меня, я знаю. Как я могу искупить свою вину? Слова племянника звучат чуждо для пятилетнего ребенка, как будто кто-то взрослый вложил их в его вихрастую макушку, и Эймонд на секунду даже допускает мысль, что это Рейнира надоумила Люцериса сказать именно так, но племянник кажется совершенно искренним. Что Люцерис хочет от него услышать? Что Эймонд, мечась по постели в лихорадочном бреду, злился и ненавидел его? Его, Бейлу и Рейну, Джекейриса, которые упрекнули его в воровстве, хотя Эймонд не был вором, ведь он приручил дракона Лейны точно так, как она сделала это в свои пятнадцать лет. Первые пару дней Эймонд от боли не мог ни оставаться в сознании, ни спать, лишь балансировал на тонкой грани между беспокойным сном и мучительным бодрствованием, прокручивал в голове моменты того вечера. Они вспыхивали под веками глаз — глаза, напоминает себе Эймонд, теперь он у тебя всего один — гнев на лицах Рейны и Бейлы, упреки Джейса, тяжесть камня в ладони Эймонда, когда он занес руку, и дикий, почти животный ужас в глазах Люцериса в ту секунду. Эймонд не собирался убивать Джейса, он хотел запугать его, заставить извиниться за свои упреки, но откуда Люку было это знать? Поначалу Эймонд даже думал, что честно было бы, если бы Люцерис в отместку тоже лишился глаза. Все говорят — «око за око», это было бы равноценно, но после Эймонд стал думать: а что делать с этим глазом дальше? Вставить в собственную глазницу? Но он всё равно не будет видеть. Или попросить какого-нибудь мастера залить его янтарем, как заливают мух и жуков, когда делают украшения? Или, может, попросить мейстера забальзамировать его и оставить себе на память? После Эймонд попытался представить Люцериса без глаза, и вместо удовлетворения испытал только тревогу. Он думал об этом так долго и много, что почти уставал от этих мыслей. Гнев и мстительная злость улеглись, осели, как оседает на морское дно песок после шторма, оставив после себя только щемящую тоску. Ему скорее было больно и горько от того, что именно Люцерис оказался тем, кто изувечил его до конца жизни, но обратить на племянника свой гнев больше не получалось. Должно быть, Эймонд молчит слишком долго, потому что Люцерис не выдерживает пристального взгляда и опускает глаза. Ресницы смыкаются, отбрасывая ровный полукруг тени на мягкие щеки, исчерченные дорожками слёз. Эймонд мягко утирает их костяшками пальцев и тихо зовет: — Посмотри на меня. Племянник с готовностью распахивает глаза, и Эймонд насилу пытается улыбнуться ему, но повязка и вечерний полумрак комнаты искажают его черты, шрам пролегает через щеку уродливой тенью, и гримаса, должно быть, получается жуткая. В глазах Люка всё еще нет отвращения. — Я не могу на тебя злиться. Просто… обещай, что не поступишь так со мной больше. Люцерис отчаянно кивает. — Обещаю. Все следующие дни Люк от него не отходит: прилежно участвует в перевязках, остается рядом на ночь, когда на Эймонда снова обрушивается болезненная горячка, и спустя неделю вместе с королевой помогает собраться к ужину, когда дядя находит в себе силы подняться с постели. Эймонд неловко пошатывается, спускаясь по лестнице, и Люцерис сильнее вцепляется в его руку. — Осторожнее, тут ступенька чуть-чуть кривая, не оступись. — Я ведь все-таки не на оба глаза ослеп, — угрюмо замечает Эймонд, но Люк не обижается. — Просто напоминаю. Когда они входят в столовую, Рейнира смотрит на них с беспокойством и виной, и Эймонд заставляет себя улыбнуться сестре.

***

Чудо, но мать позволяет Эймонду возвращаться в Королевскую Гавань верхом на своем драконе вместе с братьями и сестрой. Он обещает ей быть осторожным и держаться ближе к Бейлону, мама в свою очередь обещает ему не сходить с палубы корабля ни на секунду и наблюдать за его полетом. С одной из башен Высокого Прилива на Эймонда смотрит Люцерис. Племянник остается на Дрифтмарке с семьей. Когда дети короля прилетают в замок, слуги сбегаются к Драконьей Яме и смотрят на Вхагар с ужасом и трепетом. Какая-то служанка, худенькая и бледная, со вскриком лишается чувств. Даже хранители драконов держатся с опаской, не зная, как подступиться к драконице, когда она недовольно выдыхает с предупредительным рыком и обдает их жаром. Эймонд ловко спускается на землю и ласково проводит рукой по морщинистой шее. — Тише, Вхагар, успокойся, — он прислоняется лбом к жесткой чешуе. — Ты ведь уже была здесь во времена Завоевателя. С Балерионом и Мераксес. Теперь твой дом снова здесь. Наш дом. Вхагар прикрывает ярко-зеленые глаза, и слуги шепчутся, глядя на то, как свирепый зверь утихает в руках десятилетнего ребенка. «Она невероятная. Самая сильная. И она моя», — с гордостью думает Эймонд, ведя Вхагар к Драконьей Яме в окружении хранителей драконов. Не то чтобы он не понимал, что после потери глаза его жизнь изменится, но он даже не представлял, насколько сильно. Эймонд теперь почти всегда невольно поворачивает голову чуть вправо, туда, где находится слепая зона. Помимо этого, он понимает, что не совсем правильно воспринимает глубину окружающего пространства и не всегда верно оценивает расстояние до предметов. Читать с одним глазом тоже утомительно, он слишком быстро перенапрягается и устает. Стрелять из лука и вовсе почти невозможно — Эймонд привык полагаться при стрельбе на правый глаз, и ведущей рукой тоже была правая, он всегда натягивал тетиву именно ей. Переучиваться на левую руку оказывается трудно, но он не сдается. Отец видит его рвение и, словно в извинение за свою резкость на Дрифтмарке, дарит Эймонду прекрасный черный лук из драконьей кости. Подарок не заменяет отцовской любви, но Эймонд от него не отказывается: лук прочен, как сталь, но легок и гибок, стрела летит быстрее и дальше, чем выпущенная из деревянного, и шелковая тетива поет под пальцами. В сражениях на мечах, где он лишь недавно стал достигать видимых успехов, Эймонд тоже становится весьма посредственным соперником, и откровенно злится, когда Коль и Бейлон сражаются с ним не в полную силу, словно щадя. Это кажется почти унизительным. — Прекратите меня жалеть, сир Кристон, — бросает он рыцарю после очередной тренировки. — Вы совсем недавно получили травму, мой принц, — поясняет Коль. — Я даю вам время привыкнуть. — Вы оказываете мне дурную услугу. В настоящем сражении противника не станет заботить мое увечье, и он мне времени привыкнуть уж точно не даст. После этого сир Кристон возвращается к прежнему образу тренировок и советует Эймонду развивать левую руку не только в стрельбе, но и в обращении с клинком. — Среди мечников левшей не так много. Вашим соперникам будет непривычно и неудобно, а у вас будет лучший обзор. Эймонд решает, что раз в зрении он теперь ограничен, стоит больше полагаться на другие чувства: сидит, закрыв единственный глаз, в полной темноте, стараясь слушать, обонять, осязать кожей; развивает чувство равновесия, подолгу стоя на одной ноге или ходя по лестницам с завязанными глазами. Однажды мать застает его, когда Эймонд так вышагивает по парапету, и едва не падает в обморок. И всё же дни, полные забот и тягот, когда он каждый раз бросает вызов самому себе, нравятся Эймонду куда больше ночей, которые обращаются для него пеклом. После долгого дня тело болит, но это сладкая глубокая боль натруженных мышц. Пустая глазница болит иной болью, пронзающей, как десятки кинжалов, изнуряющей, дергающей. Иногда ему кажется, что это дергает глаз. — Там пусто, — шепчет сам себе Эймонд, лежа в темноте своей спальни. — Глаз не может болеть, если его нет. Он слышал о том, как мучаются от призрачных болей люди, утратившие часть тела, и не думал, что это когда-то постигнет и его тоже. Он постепенно привыкает обрабатывать глазницу самостоятельно, не полагаясь на помощь мейстера, и, хотя Герардис говорит, что принц должно ухаживает за раной, Эймонду кажется, что он делает что-то не так. Теперь он чувствует не призрачную боль, но призрачное касание чужих рук. «У Люцериса получалось лучше, аккуратнее и как-то… ласковее?» — мысль откликается болью внутри. Порой, когда Эймонд летает на Вхагар, тоска становится почти нестерпимой, тянет его на восток, к Дрифтмарку, и он хочет с силой дернуть поводья на себя, в одиночку отправившись в путь. Его сдерживает только данное матери обещание не улетать одному слишком далеко. Она и так переволновалась за него, пока они возвращались домой. Тоска тоже может причинять боль, как раны от клинка, но против этой боли целебные мази и маковое молоко бессильны. Скучать приходится недолго, чуть меньше двух лун с момента возвращения домой, но повод для встречи вновь нерадостный. — Черные крылья — черные слова, — произносит Хелейна, и спустя несколько минут слуга сообщает, что с Дрифтмарка прилетел ворон со скорбными вестями. Эйгон говорит, что этот год стоит назвать годом красной весны, и Эймонд не может найти слов лучше.

***

На палубе корабля Эймонду неуютно. Верхом на драконе он ощущает умиротворение, словно родился в небе, но море — не его стихия. Серые волны с белыми гребнями бросаются на борта корабля, как голодные звери, туман смыкается вокруг дымчатой завесой, ветер носится с воем и стоном, и Эймонд чувствует себя чужим. Быть может, будь он Веларионом, ощущал бы море иначе? Однако же, в сравнении с некоторыми он держится весьма достойно. — Как Корлис вообще мог посвятить этому всю свою жизнь, — причитает бледный и несчастный Эйгон, склоняясь за борт в очередном мучительном спазме. Они путешествуют морем по просьбе матери, которая сказала, что хоть ей и понравился вид её детей, летящих над морем на своих драконах, она не готова вновь изнывать от волнения. По крайней мере, не так скоро. Верхом летит только Бейлон, чтобы в случае чего быстро вернуться в Гавань, и страдающий от морской болезни Эйгон смотрит на парящего в небе брата с безнадегой и завистью, вцепившись в перила. — А мне нравится, — заявляет Хелейна, подставляя лицо соленому ветру. — Разве вы не слышите, как поют волны? — и добавляет, прикрыв глаза. — Чарующая песня. — Прости, дорогая сестра, я слышу только, как Эйгон опорожняет желудок в третий раз за последний час, — отвечает Эймонд и усмехается, когда старший брат показывает ему неприличный жест. Между ними с Эйгоном больше нет вражды, но они не могут отказаться от ставших уже привычными шуток в адрес друг друга, и, хотя окружающие порой смотрят на них с недоумением, достаточно того, что Эймонд с братом знают: это не всерьез. Случись что, и они не дадут друг друга в обиду. Когда они наконец ступают на берег, где их уже ждет Бейлон, Эйгон вздыхает с почти болезненным облегчением. — Ради всех богов, Старых и Новых, Бейлон, я готов ехать обратно хоть в седельной сумке на спине Терракса, только избавь меня от участи терпеть это снова. — Кто бы мог подумать, — качает головой Бейлон. — Принца Эйгона Таргариена, сына короля Визериса и всадника Солнечного Огня одолела качка на море. Какой позор для крови дракона. — Оставьте свою иронию, — строго одергивает их мать, сменившая привычные изумрудные шелка на бархатное черное платье с высоким воротом. — Мы прибыли на похороны, а не на увеселительную прогулку. Когда кто-то умирает, вспоминает Эймонд, нужно грустить. Конечно, ни у кого из них не получается — они не были близки с супругом Рейниры. Лейнор часто отбывал на Дрифтмарк к отцу и матери, проведывал сестру, а с детьми Визериса времени и вовсе почти не проводил. Встреча выходит горькой и какой-то вымученной. Далеко не все из собравшихся готовы снова видеть друг друга. Бейла и Рейна жмутся к лорду Корлису, волчатами глядя на Эймонда, Джейс сдержанно кивает дяде, слишком погруженный в свое горе, чтобы вспоминать недавнюю обиду. «Он потерял отца уже во второй раз, и он об этом знает», — думает Эймонд, и мысль эта даже вызывает сочувствие к Джекейрису. Он кивает в ответ. Во время церемонии погребения Люцерис льнет к Эймонду, цепляясь за него, как будто в поисках опоры, и утыкается лицом в мягкую ткань дублета. Лорд Корлис и принцесса Рейнис смотрят на это с плохо скрываемым недовольством, и, видят Семеро, если бы взглядом можно было испепелить, Эймонд бы уже развеялся по ветру над башнями Высокого Прилива. Конечно, им не доставляет никакой радости, что их драгоценный внук так привязан к дерзкому принцу, который лишил их внучку собственного дракона. Эймонд не чувствует за собой вины, он знает, что он не вор, а потому уверенно смотрит на них в ответ и гладит Люцериса по голове, пропуская отросшие темные локоны между пальцев. Люк жмется к нему крепче, и Рейнис поджимает тонкие губы. Принцу Деймону сцена кажется увлекательной: он привычно склоняет голову и смотрит на Эймонда с тем же любопытством, что и в прошлый раз, пристально, изучающе, словно на диковинное животное в зверинце Волантиса. Он держит Джоффри, опустив вторую руку на плечо Джейса, и мать со странной тревогой, которую Эймонд пока не может понять, переводит взгляд с Деймона на Рейниру и обратно. После церемонии погребения они собираются за неловким совместным ужином, благо, тот длится недолго, и все могут разбрестись по своим делам. Люцерис зовет Эймонда в астрономическую башню. Он приводит дядю на самый верх, в просторную круглую комнату с широким окном, расстилает взятые из комнаты одеяла на полу и распахивает ставни. Перед глазами простираются песчаные берега, купающиеся в лунном свете, черные морские воды и небо, усыпанное таким количеством звезд, какого Эймонд никогда не видел в Гавани. Люцерис дергает его за руку, и когда Эймонд садится на одеяло, племянник опускает голову ему на плечо, но не плачет, лишь тихонько всхлипывает. Он наверняка наплакался до этого, и слёз в нем больше не осталось. — Это так странно, — говорит Люк. — Все было, как всегда. Папа гулял с нами по берегу, учил читать морские карты, ловил рыбу. А потом мы с Джейсом были в библиотеке и услышали, как бабушка Рейнис кричит, спустились в зал и увидели… Дальше Люцерис не продолжает, нервно хватая ртом воздух. Эймонд знает, какая чудовищная смерть настигла сира Лейнора, и при мысли, что Люку пришлось увидеть то, что от него осталось, становится не по себе. У Люцериса Велариона было два отца, и обоих забрал огонь. — Я прихожу сюда, потому что здесь звезды совсем рядом, — продолжает Люцерис, чуть успокоившись. — Наша няня в Красном замке говорила, что звезды — это глаза тех, кто умер, и они смотрят на нас. Я хочу думать, что папа до сих пор присматривает за нами. За мной и мамой, Джейсом и Джоффри. Эймонд думает, что мертвые не тревожатся о живых, но Люцерису не стоит знать его мыслей. Вместо этого он утягивает племянника к себе на колени и заключает в кольцо из рук, чуть качая из стороны в сторону, словно баюкая. Он вспоминает валирийскую колыбельную, которую напевала ему Хелейна, когда он лишился глаза. Припарки и зелья не лечат душевной боли, но слова могут. Эймонд не умеет петь, порой сбивается и начинает снова, но Люцерис все равно утихает и сворачивается калачиком, как маленький дракон, прячущий голову под крыло.

***

Бейлон всё же решает сжалиться над Эйгоном и позволяет ему возвращаться в Гавань вместе с ним верхом на Терраксе. «И даже не в седельной сумке», — говорит он брату перед отъездом. Джейс, как будущий лорд Дрифтмарка, остается в Высоком Приливе, но младших сыновей Рейнира отправляет в Королевскую Гавань. — Ты уверена? — спрашивает мама и смотрит таким пронзительным взглядом, что Эймонд сомневается, что речь идет о детях. Она спрашивает о чем-то другом, о чем детям знать пока не позволено. — Я считаю это необходимым, — отвечает Рейнира. — Я знаю, что ты меня поймешь. — Я понимаю, — мать крепче сжимает в своей руке ладонь маленького Джоффри и сдержанно целует Рейниру в щеку на прощание. Деймон с улыбкой подзывает Эймонда к себе. В нос ударяет запах дракона, крови и моря. — Кажется, вы с Люцерисом довольно близки. — Да, — неуверенно отвечает Эймонд, не совсем понимая, что дядя от него хочет. — Мы с племянником очень… дружны. — Дружны были мы с Визерисом в пору юности, у вас это нечто иное, но раз тебе нравится называть это так — пускай, — он наклоняется и заглядывает Эймонду в лицо. — Присматривай за ним. — Я бы делал это и без ваших наставлений, — огрызается Эймонд и, запоздало вспомнив о манерах, добавляет, — дорогой дядюшка. Почему-то его дерзость вызывает у Деймона смех, как будто он услышал хорошую шутку. — В самом деле, даже юный дракон может скалить клыки, — отвечает он племяннику и уходит прочь. Разговор оставляет после себя неприятное послевкусие, словно прокисшее вино, и Эймонд отправляется в путь в дурном настроении. Впрочем, длится оно недолго: Люцерис держится на палубе, словно бывалый моряк, перебегает от одного борта корабля к другому, дает имена облакам и советует прислушаться к волнам. — Вы слышите песню моря? Хелейна обнимает его с нежной улыбкой. По прибытии в Королевскую Гавань Люцерис становится печальным, и пускай Эймонд рад тому, что племянник теперь рядом, он злится и недоумевает из-за решения Рейниры. «Она не должна была отпускать его от себя так скоро», — думает он. Они с Эйгоном и Дейроном пытаются вовлекать племянников в их игры и тренировки. Джоффри еще слишком мал, чтобы долго грустить, и всегда с радостью следует за старшими. Дейрон едва не светится от довольства, что он снова не самый младший в замке. Люцерис тоже присоединяется к ним, но без особого энтузиазма: учится сражаться на мечах, прилежно слушает наставления мейстера на занятиях, отрабатывает чистописание и тренируется в валирийском. У него странный грубоватый акцент, на что не устает указывать мейстер во время занятий. — Простите, мой принц, но вы звучите так, будто говорите на гискарском диалекте. Люцерис лишь безучастно кивает и начинает заниматься усерднее. Отец пытается приободрить внуков: приглашает ко двору артистов, актеров и шутов, дарит двух очаровательных пони с длинной белой гривой и часто собирает семью в малом зале по вечерам за ужином с танцами. В один из дней он приглашает странствующего барда родом из Вольных Городов. У него легчайший тирошийский акцент, и это добавляет песням особого шарма. Хелейна увлекает Люцериса в танец, Дейрон тащит за собой Джоффри. Отец слишком болен и слаб для танцев, и матушка принимает приглашение Бейлона. — Пляска драконов, — с ухмылкой шепчет Эйгон на ухо брату, и Эймонд тихо посмеивается в ответ. Бард исполняет несколько баллад: о Сервине Зеркальном Щите и Симеоне Звездоглазом, о Флориане-дураке и прекрасной Джонквиль. Дейрону и Джоффри особенно нравится песня о Нимерии и десяти тысячах её кораблей, и они просят спеть её во второй раз, но Эйгон заявляет, что песни о кораблях наводят на него дурноту, и просит барда исполнить что-то «повеселее и поинтереснее», вроде «Дорнийской жены». Мать одергивает его, говоря о том, что эту песню Эйгон может послушать, когда дети отправятся спать, но замолкает на полуслове, завидев слугу из почтовой башни. — Ваша милость, письмо с Дрифтмарка. — Только не говорите, что опять кто-то умер, — бросает Эйгон. Бейлон недовольно поджимает губы и толкает брата в плечо, одним взглядом указывая на племянников. Заметив испуганные лица Люцериса и Джоффри, Эйгон опускает глаза. — Прочти ты, Бейлон, у меня перед глазами все плывет, — просит отец. Бейлон принимает свиток из рук, и с каждым прочитанным словом лицо у него бледнеет, как снятое молоко. — Что там, Бейлон? Неужели и правда дурные вести? — Не сказал бы… Скорее даже наоборот. Принц сворачивает пергамент и оглядывает присутствующих, задерживаясь взглядом на племянниках. — Быть может, детей и правда стоит отправить в их комнаты, — сбивчиво говорит мать, беря за руки Люцериса и Джоффри, но Люк вдруг упрямится. — Нет, тетя Алисент, — формально королева приходится Люцерису бабушкой, но он никогда не называл её так. — Мы должны остаться и послушать. Вдруг это связано с мамой, — и серьёзно обращается к дяде. — Бейлон, прочти, пожалуйста. Или дай мне, я уже сам хорошо читаю. Мать смотрит на разворачивающуюся сцену с отчаянием и стыдом, словно вор, застигнутый на месте кражи. «Да что с ней?» — недоумевает Эймонд, мама ведет себя странно с самого момента, как слуга вошел в зал. И тут до него доходит. Порочный принц, держащий на руках детей Рейниры, его наставления касательно Люцериса, странный разговор королевы и принцессы во время прощания… — Ты уверена? — Я считаю это необходимым. Я знаю, что ты меня поймешь. Стало быть, у его матери и принцессы был секрет от остальной семьи. — Принцесса Рейнира вышла замуж во второй раз. Она и её супруг связали себя кровными узами по старинному валирийскому обычаю, — наконец произносит Бейлон, подтверждая догадки Эймонда. Тишина в комнате становится давящей, почти осязаемой. Мать опускает взгляд и кусает себя за кожу на пальце. Отец, сидящий за небольшим раскладным столом, вдруг бьет кулаком по дереву, опрокидывая свой бокал. Бейлон не называл имени мужчины, за которого Рейнира вышла замуж, но король всё понял и так. — Деймон, чтоб ему провалиться в седьмое пекло! Визерис не просто зол — он в ярости. Он разражается гневной тирадой о том, как бесчестно справлять свадьбу, когда после смерти Лейнора и Лейны прошло совсем немного времени, какое это оскорбление для дома Веларионов, и что он не признает этот брак. — Я бы не дал своего согласия на этот союз! — неистовствует он. — Потому-то они его и не спрашивали, дорогой батюшка, — с глумливой ухмылкой говорит Эйгон, и Эймонд понимает, что он сделал это намеренно, чтобы не заставлять племянников и дальше слушать возмущения деда. Бейлон хватает брата рукой за запястье. Отец смотрит на Эйгона, собираясь уже привычно его отчитать, когда с противоположного конца зала раздается грохот дверей. Люцерис выбегает прочь. — Люк! — вскрикивает мать и делает шаг за ним, но Эймонд останавливает её. — Не надо, мама. Я сам. А вы с Хелейной пока проводите Джоффри в его комнату. Он находит племянника в Богороще. Люцерис сидит под сенью чардрева, уронив голову на колени, и Эймонд тихо присаживается рядом, откидываясь спиной на белую кору. Старые деревья, Старые боги — забытые призраки времен Детей леса на теплых южных землях, некому здесь возносить молитвы безликим духам природы, и в Богороще тихо, как всегда, лишь заливается на ветке соловей, и над землей клубится тонкая дымка вечернего тумана. Проходит, должно быть, не меньше получаса, сумерки становятся совсем густыми, когда Эймонд чувствует тепло чужого тела, и как вихрастая макушка опускается ему на плечо. — Надеюсь, отец не смотрит на это с неба, — говорит Люк на валирийском. — Ты зол на неё? — Наверное. Я не понимаю, злюсь я или нет. Разве это не… — Люцерис вдруг обрывает себя, не закончив мысль. — Почему она так поступила? — Я не могу говорить от лица твоей матери, но я не думаю, что она хотела причинить боль тебе и твоим братьям, — уклончиво отвечает Эймонд. Самую очевидную причину, что Рейнира, скорее всего, просто любит Деймона, он озвучить не решается. Племянник думает, что впервые в жизни столкнулся с предательством, хотя Эймонд не стал бы так сгущать краски: видимо, после смерти сира Харвина в Рейнире что-то надломилось, она нуждалась в поддержке, большей, чем мог дать ей больной отец или малолетние сыновья. Он слышал истории о том, как Деймон ухаживал за своей племянницей, когда та была не замужем: читал ей стихи на высоком валирийском, дарил украшения, они вместе ходили под парусом и каждый день летали на драконах. Что говорили о Лейноре Веларионе, Эймонд тоже слышал, это ни для кого не было секретом, и даже думал, что тот, быть может, и вовсе был аногар, но боялся замужества и обязанности рожать детей лорду-мужу, а потому скрывал свою сущность, всю свою недолгую жизнь томясь во лжи и порицании. Как заставить себя лечь с женщиной, если кровь просит совсем другого? И каково было Рейнире жить с мужчиной, который никогда даже не взглянул бы на неё так, как хотелось бы? — Рейна и Бейла узнали об этом раньше, — задумчиво произносит Люцерис. — Они там были, на свадьбе, и видели, а мы с Джоффом — нет. Узнали из письма, как чужие. — Она хотела, чтобы вы были поближе к королю и остальной семье в этот момент, — поясняет Эймонд. — Была бы у неё такая возможность, она бы и Джекейриса сюда прислала, но это было бы совсем уж странно. — Конечно, — со злой обидой говорит Люцерис. — Лорду приливов надо быть в Дрифтмарке. Как хорошо быть тем, кому ничего не положено. Эймонд с удивлением смотрит на племянника. Он прежде не слышал столько яда в голосе Люка, привык, что тот всегда был ласковым и кротким ребенком. «В нем тоже что-то надломилось», — понимает Эймонд и кладет свою руку поверх чужой. — Мне ведь тоже ничего не положено. В этом мы с тобой похожи. Безземельные принцы. — Драконы без гнезда, — поддакивает Люцерис с грустной улыбкой. Он неловко поднимается с земли и тянет Эймонда за собой. — Пойдем. Мне нужно быть рядом с Джоффри и извиниться перед твоей мамой за то, что я так убежал. Племянник направляется к замку, ступает в свет дворцовых окон, и на палую листву ложится длинная тень. На короткое мгновение маленький Люцерис выглядит высоким и совсем взрослым.

***

Рейнира не появляется в Красном замке, словно надеясь дать отцу время успокоиться, но сыновьям пишет часто. — Папа говорил, что мудрый моряк уходит от шторма, видя его на горизонте. Наверное, мама решила так и сделать, — вспоминает Люцерис после тренировки на мечах и отбрасывает темные кудри с влажного лба. — Если избегать шторма слишком долго, можно в итоге сбиться с курса, — замечает Эймонд, не говоря племяннику, что его мать и есть шторм. — Она обещала приехать на мои именины, — Люк опускает глаза и прикусывает губу. Скоро Люцерису исполнится шесть. Отец желает устроить в честь именин внука турнир. Мать подолгу сидит в своих покоях с отчетной книгой в компании стюарда, подсчитывая, во сколько им обойдется праздник. Иногда к ним присоединяется Эйгон. Никто не считает его самым благонадежным из королевских отпрысков, но он на удивление хорош, когда дело касается искусства счета. — Награда победителю, награда тому, кто займет второе место, награда для победителя среди лучников, — задумчиво говорит мать, бегая глазами по строкам. — Что касается прочих расходов… Нам потребуются плотники, повара, певцы, жонглеры, скоморохи и дураки из Вольных Городов… — Странно, мне казалось, дураков и в Вестеросе в избытке, — хмыкает Эйгон, делая глоток летнего вина и легко передвигая костяшки на счетах. — Да, я тоже так подумала, — серьезно отвечает матушка, не замечая иронии в голосе сына. Хотя страсть Эйгона к вину и неуместным порой шуткам никуда не делась, мать журит его меньше прежнего. — С Эйгоном бывает трудно, — однажды говорит она Эймонду, — но он всё же мой сын, и он… старается соответствовать ожиданиям. Эймонд с ней не спорит. Эйгон действительно старается, но, когда отец заводит разговор о том, что Драконий Камень не должен пустовать, пугается и нервничает. — Я не наследник престола и не должен там быть, — говорит он грубее, чем подобает разговаривать с королем, даже если король — твой отец. — Бейлона стоило бы воспитывать там с детства, но мы опоздали, и теперь он нужнее мне здесь, как будущий правитель, — строго отвечает отец. — Быть лордом Драконьего Камня — большая честь, и ты должен быть за это благодарен. — Хороша честь — унылая крепость посреди Узкого моря над кучкой островов с бедными лорденышами, — огрызается Эйгон, вызывая у отца знакомую эмоцию — болезненное сочетание усталости и разочарования. — Ты полетишь на Драконий Камень, и это не обсуждается. Ты достаточно времени провел здесь, рядом с матерью и братьями, но так больше продолжаться не может. У тебя должны, наконец, появиться свои обязанности. Это вотчина наших предков, и я считаю, что там должен быть Таргариен, — он откидывается в кресле и прикрывает глаза, давая понять, что разговор окончен. — Отправишься после турнира. Мать тянется приласкать Эйгона, но тот стремительно выбегает прочь. Бейлон пытается утихомирить гнев отца: — Почему ты так строг к нему? — Это ты к нему слишком мягок, Бейлон, и потакаешь его выходкам, — отвечает отец. — Стража уже несколько раз возвращала его под утро из питейных заведений или игорных домов. Я не намерен ждать, пока вседозволенность заведет его в места похуже, и он получит нож под ребро или подхватит от гулящей девки из Блошиного конца заразу, которую придется лечить до конца жизни. — Даже если ты желаешь ему блага, для него это будет выглядеть как ссылка, — хмуро замечает Бейлон, прокручивая кольцо на большом пальце, как всегда при беспокойстве. — Тебе стоило хотя бы объяснить ему, почему ты так поступаешь. Эйгон и так никогда не страдал от избытка твоего внимания. Отец мрачнеет, но ничего не говорит. Бейлон порой позволяет себе говорить с ним резче и прямолинейнее остальных, но король не наказывает его за это, предпочитая прислушиваться. — К чему ты клонишь? — Отправь его туда не одного. Это лишено смысла, отец, одиночество приведет только к большей вседозволенности и отчуждению от семьи, и через пару лет мы его не узнаем. — Кого вы предлагаете, Ваше высочество? — интересуется Отто. — Рейниру и Деймона, — Бейлон спешит пояснить, прежде чем отец откажется. — Рейнира не один год провела в Малом совете подле тебя, а Деймон закален в битвах и участвовал в войне. Эйгон не так безнадежен, как ты считаешь, и, если они возьмутся за него, из него выйдет прок, — Бейлон наклоняется ближе к королю и обхватывает тонкими бледными пальцами его изувеченную руку. — Пусть это будет вашим примирением, отец. Ты ведь сам говорил, мы от крови дракона, нам нельзя быть порознь. — Хорошо еще, если они согласятся, — мрачно отвечает отец, но в его глазах видно смирение. — Я пошлю ворона Рейнире. В их семье именно Бейлон, не отец, всегда был тем большим и сильным драконом, который защищал своих младших собратьев. Эймонд никогда не верил и не молился так истово, как его мать, но в этот момент он всей душой благодарит богов за то, что Бейлон у них есть. После новости о том, что на Драконьем Камне он будет не один, Эйгон едва заметно приободряется, но остается потерянным, словно ребенок, отбившийся от матери на шумной ярмарочной площади. Эйгона к этому не готовили, никто не прочил ему трон, ни Плавниковый, ни Железный, позволяя большую часть времени быть предоставленным самому себе, прятаться в тени старшего брата, который все делал быстрее и лучше, и теперь ответственность за родовой замок и внезапно свалившийся на голову титул ему в тягость. Эйгон не хотел этого и никогда не просил. Он меньше пьет и дни напролет летает над Черноводным заливом на Солнечном Огне. Эйгон возвращается к обеду после полета, взволнованный и запыхавшийся, и тут же идет к племянникам. — Я видел их на горизонте, — говорит Эйгон. — Сиракс и Караксес. Ваша мама вернулась, племянники. Люцерис и Джоффри медлят несколько секунд, а потом срываются с места и бегут к Драконьей Яме. Семья снова собирается вместе, и на сей раз встреча не омрачается слезами скорби.

***

Турнир поражает своей роскошью. — Тут даже лучше, чем в сказках и балладах! — выкрикивает радостный Дейрон, вместе с Джейсом и Джоффри бегая по помосту, и, хотя обычно Эймонд не разделяет восторга от подобных шумных мероприятий, сегодня интересно даже ему. Великолепие праздника едва не слепит: трепещут на ветру знамена, гарцуют кони, убранные яркими попонами, сверкают доспехи и клинки, и выезжают на арену всадники — опытные воины, молодые сквайры, наемники из Вольных Городов, межевые рыцари. Люцерис, как виновник торжества, сидит рядом с королем с ровной спиной, сложив руки на коленях, серьезный и сдержанный. Когда отец объявляет его публике, люди одаривают принца радостными возгласами, и Люцерис отвечает им мягкой улыбкой. Он даже позволяет себе помахать им рукой в ответ. Мать и Рейнира хвалят его манеры. По случаю праздника Люцерису сшили красивый дублет из мягкого темно-бирюзового велюра, расшитый серебряной нитью. Эймонд попросил портных сделать ему что-нибудь поскромнее, и мама только с укоризной покачала головой, когда увидела простой камзол из черной кожи с застежками в виде драконьих голов, но Люцерис заявил, что дяде черный очень идет, и Эймонд своим нарядом остался вполне доволен. Когда на арену выезжает сир Кристон в сверкающих доспехах и плаще, белом, как свежевыпавший снег, его приветствуют громче предыдущих всадников. — У него такой же белый скакун, как на том самом турнире, — задумчиво говорит Рейнира, вспоминая день, когда родился Бейлон, и умерла королева Эймма, и Визерис смотрит на неё печально и виновато. Когда принцесса вернулась с мужем с Дрифтмарка, король пытался изображать недовольство, но надолго его не хватило, и он оттаял, увидев, как расцвели при виде Рейниры внуки. Отец был скор на гнев, но долго обид держать не мог. — Он никогда не мог злиться на Рейниру слишком долго, — по секрету сказал Эймонду Бейлон. — Он не смог бы её не простить. Сегодня Рейнира и мать облачены в цвета друг друга. Принцесса носит изумрудные шелка, украшенные золотым мирийским кружевом, а мама — бордовое бархатное платье с черными вставками и сетку для волос с рубинами и аметистами. Сир Кристон подъезжает к трибуне и протягивает позолоченную пику матери. — Ваше благословение придаст мне сил в сегодняшних сражениях, моя королева. Мать изящно поднимается с места и протягивает ему венок из алых роз. — Я желаю вам удачи, лорд-командующий. После Кристона к трибуне подъезжает Деймон в своих черных доспехах, и его благословляет на удачу Рейнира, затем — лорд Боремунд Баратеон, немолодой, но все еще крепкий мужчина, он просит удачи у своей кузины Рейнис, которая вместе с мужем и внучками тоже присутствует на празднике. Последним едет Бейлон. Сегодня он впервые принимает участие в турнире, и Хелейна вручает ему венок из голубых зимних роз. — Я знаю, что ты проявишь себя достойно. Герольд трубит в горн, а музыканты бьют в барабаны, возвещая о начале общей схватки. — Бьюсь об заклад, что Кристон выиграет, — слышит Эймонд голос Эйгона за спиной. — Я думаю, это будет Деймон, — отвечает ему Джейс. — Договорились. Дейрон, разбей рукопожатие. Это будет интересно. — У вас с собой даже золотых нет, на что вы спорите? — удивляется Эймонд. — На интерес, братец, — подмигивает ему Эйгон. — Может, у тебя тоже есть фаворит? Эймонд задумчиво возвращается взглядом к всадникам, но особо никого из них выделить он не может. Сир Кристон — умелый боец, но в таких состязаниях всегда есть место неожиданности, и вчерашний мальчишка может выбить более закаленного соперника из седла. Деймон слишком горяч и резок, Бейлон — неопытен, но Эймонд думает, что он мог бы дойти почти до самого конца. «Сир Харвин бы очень хорошо себя показал, если бы только был жив», — от этой мысли настроение портится, и Эймонд угрюмо качает головой. — Нет, у меня пока что никаких вариантов, Эйгон. Я думаю, у многих хорошие шансы на победу, и делать сейчас какие-то выводы — глупо. Нам нужно посмотреть хотя бы несколько сражений. — Опять ты занудствуешь, — закатывает глаза Эйгон. Слева слышится девичий смех. — А по-моему, принц Эймонд рассудил очень мудро. Принцы одновременно поворачивают головы туда, где сидят лорд Боррос Баратеон с супругой и дочками. Мать перед турниром говорила Эймонду, что лорд Боррос, сын Боремунда, совсем не прочь продолжить традицию их семьи и породниться с Таргариенами. У него четыре дочери, и мама советовала обратить внимание на Марис, вторую по старшинству. «Все говорят, что девочка очень умна», — увещевала она Эймонда перед турниром, собирая его волосы заколкой из драконьей кости. Именно Марис похвалила замечание Эймонда. Она наверняка получила схожие советы от своих родителей и, едва их представили друг другу, не отходила от принца, пыталась вывести его на разговор, развеселить своими шутками и даже потрогала пальцем застежку на его камзоле, сказав, что хоть она и не Таргариен, но драконы ей очень нравятся. Эймонду интересно, что бы она сказала, если бы он отвел её к Вхагар. Он помнит наставления матери и находит в себе силы тактично ответить на реплику: — Ваша похвала мне очень льстит, леди Марис. Она с улыбкой опускает взгляд, и Эймонд отворачивается к арене. Рыцари съезжаются друг с другом один за другим. Сир Кристон показывает себя блестяще, выбивая троих всадников из седла непринужденно и легко, словно на тренировке. Деймон наезжает на своих противников яростно, но не слишком — перед турниром Рейнира настоятельно просила его никого не калечить, чтобы не омрачать этот день. Бейлон тоже проявляет себя хорошо — он побеждает молодого рыцаря из Долины, крепкого воина с Речных земель и даже рослого гискарского наемника с бронзовым лицом и рыжей бородой. Толпа свистит и улюлюкает, когда гискарец в своем примявшемся шлеме с зелеными перьями покидает арену. — Я знал, что Бейлон победит этого рыжебородого, — говорит Эйгон с такой гордостью, как будто это и его победа тоже. Хелейна поднимается со своего места и машет рукой жениху. Бейлон отправляет ей воздушный поцелуй. Люцерис глядит на всё с интересом и странной тревогой, и Эймонд, замечая его беспокойство, наклоняется к племяннику: — Тебе не нравится? — Если сегодня кого-нибудь покалечат, — отвечает Люцерис, глаза у него блестят, — это будет из-за праздника в мою честь. Эймонд берет племянника за руку, оглаживая большим пальцем костяшки, и Марис заинтересованно поглядывает на них. Девочка ни слова не понимает, она не знает валирийский, и перспектива говорить на нем до конца турнира, только бы избегать общения с ней, кажется Эймонду невероятно заманчивой. — Никого не покалечат, Люцерис, — успокаивает он. — Это не настоящее оружие, а турнирные пики, при столкновении с броней, если она закреплена прочно, они ломаются и не ранят. — А если непрочно? Любопытная дочь лорда Борроса подсаживается к ним ближе, словно надеясь, что если она будет лучше слышать, то сможет что-нибудь понять из их разговора. Эймонду от этого почти смешно, и он только ниже наклоняется к Люцерису. — Такого не может быть. Отец распорядился, чтобы даже самым бедным всадникам без сквайров помогли надеть доспехи, — Эймонд не упоминает, что сделал это король после одного из прошлых турниров, когда в горло молодого рыцаря вонзилось острие обломавшейся пики, пробив ворот его брони, и шестнадцатилетний юноша захлебнулся собственной кровью. Люцерис тогда был еще совсем маленьким, и на турнир его не взяли, но в память Эймонда тот день врезался страшно и ярко, это был единственный раз, когда он видел смерть так близко. От воспоминаний его отвлекает Марис, присоединяясь к их разговору. — Валирийский такой красивый язык, — говорит она, и Эймонд едва сдерживается, чтобы не возвести взгляд к небу. Седьмое пекло, до чего же она настойчивая. — Не могли бы вы позже научить меня нескольким фразам, принц Эймонд? Она говорит это довольно громко, привлекая внимание собравшихся. Эймонд пытается подобрать наиболее вежливый — или, по крайней мере, наименее язвительный — в данной ситуации ответ, но Люцерис опережает его: — Боюсь, миледи, у вас не получится. Мейстер говорил нам, что лучше учить валирийский с раннего детства, как свой родной язык, и вы уже опоздали. Ничего такого Герардис им не говорил, вспоминает Эймонд, Люцерис придумал это только что, но Баратеоны об этом знать не могут. Замечает ложь племянника не только он: Эйгон прикрывает лицо ладонью, пытаясь спрятать смех за кашлем, отец и мать смотрят на Люцериса с легким недоумением. Рейнира и Хелейна почему-то улыбаются. Марис немного тушуется, но быстро берет себя в руки. — Моя прабабушка Алисса была из дома Веларионов, совсем как вы, принц Люцерис, — замечает она. — В жилах моих предков тоже текла кровь Валирии, и я думаю, что могла бы добиться в изучении этого языка определенных успехов. Особенно, если у меня будет хороший учитель. — Тогда моя мама может познакомить вас с мейстером Герардисом, — с невинным лицом отвечает Люк, беззаботно болтая ногами. — Он хорошо нас учит, мне нравятся его уроки. Эймонд сидит между ними, не понимая, какого дьявола они устроили. То ли от смущения, то ли от раздражения у него краснеют кончики ушей, и Эйгон, замечая это, пытается спасти ситуацию и с восторгом указывает на поле боя: — Смотрите, сир Кристон и принц Бейлон! Эймонд поражается тому, как его старший брат с решимостью моряка на тонущем корабле в неловкие моменты перетягивает внимание окружающих на себя, но уловка срабатывает: взгляды тут же обращаются к арене. Эймонд позволяет себе вздохнуть с облегчением. — Почему ты на неё взъелся? На тебя это непохоже, — спрашивает он у племянника совсем тихо, чтобы дочь лорда Борроса уж точно не могла их услышать. — Она умная, но приставучая и злая, — бубнит Люцерис себе под нос. — Ты слышал, как она высмеяла бедного межевого рыцаря? — О-о, так ты разозлился из-за рыцаря, — насмешливо тянет Эймонд в ответ на это откровенное вранье. — Какой ты сердобольный. Люцерис опускает глаза и теребит пальцами подол дублета. — Я же вижу, что она тебе не нравится, а она к тебе цепляется весь день. — Думаю, она это делает, потому что ей так сказали родители, — резонно замечает Эймонд. Он не льстит себе: третий сын, без собственного замка и одного глаза, зато с огромным злобным драконом за спиной — явно не самая завидная партия и не прекрасный принц из сказки, о котором так мечтают юные леди, но его сильно спасает принадлежность к королевской семье. — Теперь ты за неё заступаешься? — вскидывает на него взгляд Люцерис, и Эймонд замечает, что губы у племянника как-то странно дрожат, но глаза остаются сухими. Он не собирается плакать, он зол. — Нет, Люцерис, — Эймонд переходит почти на шепот. — Я просто не хочу, чтобы ты грубил дочкам знатных лордов. — А я не хочу, чтобы она к тебе приставала, — по-детски упрямится Люк, и Эймонд едва сдерживает смех. — Ты — маленький жадный дракон, племянник.