Юные драконы

После праздника в честь именин Люцериса Рейнира убеждает отца позволить им остаться в Гавани еще ненадолго. Визерис соглашается словно бы с неохотой, но Эймонд знает, что отец даже рад, и ему так будет спокойнее. В последнее время король с трудом покидает свои покои, изуродованные болезнью ноги едва держат его, и он даже не всегда присоединяется к семье за ужином, не желая пугать родных тем, как плохо он теперь выглядит. Помимо сира Кристона принцев теперь иногда тренирует Деймон. Эймонд привык к стилю боя лорда-командующего, но дядя для него почти незнакомец, заниматься с ним трудно и интересно. Деймон уже тренировал Джекейриса, пока они были на Дрифтмарке, это чувствуется в том, как Джейс держит меч, в его позе, как он заносит руку для удара, и Деймон, хотя и гоняет пасынка чуть ли не больше остальных, любит становиться с ним в пару. Он также часто хвалит Бейлона, его быстроту и четкость ударов. Замыкает тройку его любимцев, как ни странно, сам Эймонд. — Ты с рождения левша? — спрашивает Деймон, когда Эймонд резко уходит от удара в сторону. — Нет, я переучивался, — Эймонд поудобнее перехватывает меч в руке. — И я не только левша. — Значит, можешь держать меч обеими руками? Похвально, taoba. Эймонд стискивает зубы, не отвечая на уже привычное обращение. Дядя по обыкновению держится справа, в слепой зоне, будто напоминая Эймонду о том, как он ограничен и уязвим с этой стороны, но это только раззадоривает. Деймон заносит тренировочный меч, Эймонд совершает обманное движение влево, но в последний момент делает рывок в противоположную сторону, перекатывается по земле позади манекена, резко поднимается и бьет дядю по ребрам. Эйгон одобрительно свистит со скамьи, и Деймон смеется. — Ты не дракон, племянник, ты какая-то кошка. Деймон проявляет к Эймонду куда больше интереса, чем к его старшему брату, и это странно, учитывая, что именно воспитанием Эйгона он должен будет заниматься на Драконьем Камне. — Что ты читаешь? — спрашивает он, когда Эймонд сидит в библиотеке с книгой. — «Орудия войны», — отвечает Эймонд, не отрываясь от чтения и делая пометки на пергаменте. — Эрмидон? Не детская литература, — Деймон насмешливо приподнимает брови. — Где же ты собрался воевать, taoba? — Хотя бы на тех же Ступенях, когда это будет необходимо. — Уверен, что это будет необходимо? — мрачно спрашивает Деймон. — Война на Ступенях закончена. — Вы одержали там победу, дядя, — Эймонд наконец поднимает взгляд. — Но она не принесла на Ступени мир. Победа в битве — ещё не победа в войне. Когда-нибудь Триархия опять напомнит о себе, и вы это знаете не хуже меня. Он возвращается к чтению и не видит, как Деймон сощуривает аметистовые глаза. — Иногда я удивляюсь, что ты его сын. Эймонд поднимает голову, но ответить не успевает — Деймон стремительным шагом покидает библиотеку.

***

Спустя несколько лун Джейс отправляется с бабушкой и кузинами на Дрифтмарк. Рейнира и Деймон отбывают с Эйгоном и младшими детьми на Драконий Камень, и Красный Замок, еще недавно шумный и оживленный, погружается в уныние. Эймонд теперь просыпается по утрам самостоятельно. Солнце уже высоко, в замке нет Люцериса, который бы тормошил его затемно со словами «чем раньше ты проснешься, тем больше времени мы проведем вместе, пока опять не ляжем спать», но возможность выспаться не приносит удовлетворения. Вспоминать о Люцерисе горько: во время прощания он в слезах метался от Эймонда к Джейсу, от него — к Алисент и Бейлону, потом снова к Эймонду, и так по кругу, словно надеясь разорваться и быть со всеми и сразу. — Дедушка же говорил, что драконы должны быть вместе, почему нам опять нужно расставаться? Если бы только Эймонд знал ответ на его вопрос. Он возвращается к тому образу жизни, которого придерживался, когда только потерял глаз: тренировки, библиотека, полеты на Вхагар. Старается больше времени проводить с Дейроном — после отъезда его обожаемого Джейса брат замыкается в себе, и Эймонд пытается приободрить его, но получается скверно. Странное дело, они родные братья, но всегда были привязаны к своим племянникам больше, чем друг к другу. У них в семье все снова не как у других. Бейлон хочет их утешить, но времени на это у него нет. Бремя власти на плечах старшего принца становится тяжелее, и Бейлон словно уменьшается, съеживается под его весом. Отцу на непродолжительное время становится лучше, но Эймонд уже привык к тому, что все хорошее в их семье не длится слишком долго, и оказывается прав: ночью, прямо накануне королевского суда, отец мучается от приступа своей болезни, а наутро нарыв на суставе его большого пальца ноги вскрывается, и образовавшийся свищ исторгает из себя жуткую субстанцию с какими-то мелкими кристаллами, похожими на соль. Отец стонет от боли и почти не обращает внимания на происходящее. Мать смотрит на его рану, напряженно массируя виски, и Эймонд придерживает её за локоть и гладит рукой по спине. — Надо было сказать Рейнире оставить Герардиса здесь, — говорит мама тихим сдавленным голосом. — Он бы придумал, что делать. — Простите мне мою резкость, Ваше величество, — позволяет себе возразить Меллос, — однако причина усугубления болезни короля в том, что он не придерживался моих рекомендаций. Мейстерская цепь бессильна там, где человек не хочет помочь самому себе. — У нас нет времени на споры, — прерывает его Отто, поворачиваясь к Бейлону с выразительным взглядом. — Очевидно, что Его милость не в состоянии взойти на трон сегодня, однако во время суда престол не должен пустовать. — В таких случаях Десница должен сидеть на троне и выносить решения от имени короля, — резко отвечает Бейлон. — Как будущему правителю вам стоит привыкать к этому, Ваше высочество. А народу стоит привыкать к вам. — Не рано ли народу привыкать ко мне? — Бейлон вздергивает подбородок. — Мой отец — по-прежнему король. Прежде Бейлон покорно соглашался занимать престол, когда от него этого требовали, но сегодня он колеблется. Эймонд понимает, почему: во-первых, вкупе со сказанными словами, для него ситуация выглядит так, будто его отца едва ли не хоронят заживо. А во-вторых, судить будут братоубийцу, и дело это решенное. Тот, кто проливает родную кровь, равно проклят в глаза людей и богов, и дорога ему одна — на плаху. А значит, Бейлон должен будет вынести смертный приговор. — Ты справишься, Бейлон, — подает голос отец впервые за это утро. — Ты всегда справлялся. Так нужно. Во время суда Эймонд наблюдает за братом с галереи. Едва Бейлон переступает порог тронного зала, как он из брата-Бейлона превращается в принца-Бейлона или даже короля-Бейлона. Он не улыбается, и взгляд лиловых глаз становится холоднее и жестче, подергивается льдом. Преступник, мелкий лорд из Речных Земель, весь суд стоит перед троном коленях, в смирении опустив голову, так, как подобает ожидать королевского правосудия. — Именем Визериса из дома Таргариенов, первого своего имени, короля андалов, ройнаров и Первых Людей, владыки Семи Королевств и хранителя державы, по слову Бейлона из дома Таргариенов, его сына и наследника престола, я обвиняю и осуждаю тебя за твои злодеяния, лишаю титула, земель и почестей и приговариваю к смерти. И пусть боги судят твою душу. Бейлон возвышает голос так, чтобы его было слышно в самом дальнем конце тронного зала, и от его властного тона у Эймонда бегут мурашки по спине. Он прежде не слышал, чтобы его брат звучал так. «Он теперь больше король, чем мой брат», — с тоской понимает Эймонд. — Престол не желает выслушивать новые прошения и жалобы сегодня, — Бейлон поднимается с трона, и Отто одобрительно кладет руку ему на плечо, как бы говоря, что принц держался достойно, но взгляд брата все равно угасает в осознании, что своей волей он только что обрек человека на смерть. Пока что первую, но не последнюю. Удивительно, но уродливый железный престол ни разу не ранил его, хотя Бейлон и проводил на нем долгие часы. — Адски неудобное седалище, скажу я тебе, — признается он во время совместного полета на драконах. Они стоят на небольшом островке посреди Черноводного залива, холодный ветер кусает щеки, треплет длинные волосы Бейлона, выбившиеся из косы, и брат поправляет их нервным движением тонкой руки. — Явно не стоит того, чтобы на него рваться. — Многие бы убили за то, чтобы сидеть на нем, — возражает Эймонд. — Или умерли бы, сражаясь за это. — Я бы предложил им провести на нем день-другой. — Ты не хочешь быть королем? Бейлон отводит взгляд в сторону, не решаясь посмотреть Эймонду в лицо. Дни, проведенные на троне, оставили на Бейлоне свой отпечаток, и он стал выглядеть старше своих семнадцати лет. Тяготы непрошенного наследия залегли ранними морщинками около глаз и в уголках смешливых прежде губ. Бейлон теперь часто поджимает их, задумываясь или тревожась о чем-то, совсем как Рейнира. Должно быть, у детей покойной королевы Эйммы это что-то семейное. — Не знаю. Меня всю жизнь к этому готовили, все только и говорят о том, что я рожден для этого. Мне не дали даже возможности этого захотеть. Я просто привык к этой мысли и всё, — он опускает глаза и медленно ведет рукой по шее Терракса. — А чего хочешь ты, Эймонд? Вопрос брата ставит Эймонда в тупик. Раньше он хотел дракона, так отчаянно и до боли, что это вмещало в себе всю его личность и вытесняло остальные желания. Но теперь дракон у него есть, а новой цели будто бы нет. Подумав, он всё же отвечает: — Я хочу быть сильным. Хочу быть в состоянии защищать мою семью. Мать и Хелейну, Дейрона и Рейниру. Люцериса. — У Рейниры и Люцериса для защиты теперь есть Деймон. — Все равно. Я хочу, чтобы на меня можно было положиться. — Иногда мне кажется, что из вас двоих ты старший брат Эйгона, а не наоборот, — качает головой Бейлон с печальной улыбкой. Эймонд ему не отвечает: не он выбирал повзрослеть так рано, это случилось с ним само по себе, слишком быстро и противоестественно, с болезненным надрывом. Эймонд не знает, что бы он предпочел, будь у него выбор между нежеланным взрослением и счастливым детским неведением. Иногда сложившаяся ситуация, какой бы она ни казалась, лучшая из всех возможных. Быть может, Эймонд оставил бы все, как есть.

***

В разлуке проходит еще целый год. В замок иногда прилетает Эйгон, чуть реже — Рейнира или Деймон. Люцериса с ними нет, но он часто пишет Эймонду письма своим неровным детским почерком. В конце концов, он с семьей всё же прибывает в замок погостить, но не морем, как ожидал Эймонд, а вместе с Рейнирой верхом на Сиракс. Кем бы ни был отец Люцериса, кровь матери в нем сильна, и в седле племянник держится, как истинный Таргариен: ни страха, ни сомнения, только восторг и уверенность, словно в небе он на своем месте больше, чем на земле, и Эймонд смотрит на него с одобрением. Уголки губ дергаются в улыбке. Люцерис вытянулся, и когда при встрече он обнимает Эймонда, кончики темных волос щекочут подбородок. От племянника после полета, конечно, пахнет драконьей чешуей и горьким дымом, но волосы его пахнут чем-то теплым и пряным, похожим на сладкотравье и вересковый мед. Эймонд позволяет себе немного задержать объятие. С Люцерисом становится интереснее тренироваться: он уступает Эймонду и ростом, и комплекцией, но каким-то образом умудряется обернуть это в свою пользу. Люк с рождения быстрее и ловчее всех своих дядей и старшего брата, он носится по тренировочному полю, кружится, как волчок, уклоняется от ударов, заставляя выматываться, терять концентрацию. Это не похоже на тяжелый бой рыцарей в железной броне, рубящих и молотящих. Это какой-то танец, быстрый и стремительный, как холодный поток воды, бегущей с горных вершин. Люцерис всегда намеренно держится слева, чтобы Эймонду было лучше его видно. — А ты тот еще плясун, племянник, — насмешливо замечает Эймонд, когда Люк в очередной раз уходит от удара. — Разве это не удобно? — с улыбкой отвечает Люцерис, совершая выпад. — Урок фехтования и танцев одновременно. Считай, что я берегу твое время, дядя. Так ты сможешь не только клинком размахивать, но и не отдавишь ноги знатным леди на пиру с танцами. Набрался ли Люцерис этого ехидства от Деймона или Эйгона, Эймонд не знает, но почему-то находит его странно-притягательным. На короткое мгновение мир вокруг затягивает мутной дымкой, звуки слышатся словно из-под воды. Голову простреливает болью, рука вздрагивает, и следующий удар племянника Эймонд пропускает. Тычок под ребра почти неощутим на фоне мучительной рези в правой половине головы. Люцерис бросает свой меч на землю и подбегает к Эймонду, обхватывая его щеки руками. — Дядя… Эймонд! — Люк пытается заглянуть ему в лицо, но Эймонд только мотает головой, как раненый зверь, пытаясь спрятаться от саднящей боли. — Тебе больно… из-за глаза? Эймонд не может удержаться — кривит губы, смотрит с немым укором, как бы говоря: «Тебе ли не знать, что глаза там больше нет». Люцерис краснеет, понимая, какую глупость он сказал, но не отстраняется, перехватывает Эймонда под руки и тянет за собой. — Тебе надо снять повязку. Мейстер говорил, нужно от нее отдыхать. — Спасибо, что напомнил, без тебя я бы забыл, — огрызается Эймонд и прикрывает правую половину лица ладонью. Люк не отвечает и молча ведет Эймонда за собой. — Позовите, пожалуйста, мейстера, — говорит Люцерис прислуге, и Эймонда почти разбирает нервный смех. Племянник иногда такой забавный в этой своей вежливости, даже слугам всегда говорит «спасибо» да «пожалуйста», будто не приказывает, а просит. Люк сажает его на кровать и протягивает руки к лицу, но Эймонд закрывается дерганым, почти боязливым движением. Люцерис давно не видел его без повязки, не видел его глазницы, уже не пустой. Теперь Эймонд носит там сапфир. — Точно, — извиняющимся тоном говорит Люцерис, по-своему истолковав дядин жест. — Руки нужно вымыть. Подожди, пожалуйста, я быстро. Эймонд даже не находит в себе сил ответить, только прикрывает левый глаз и тяжело дышит. Иногда у этих приступов бывают предвестники, и Эймонд может заранее почувствовать их. Иногда, как сегодня, боль приходит внезапно. Она то смыкается стальным обручем, то распирает изнутри, толкается из глубины черепа холодной рукой, скребущейся по кости. Люцерис возвращается быстро, как и обещал, и снова тянется снять повязку, но Эймонд перехватывает его за запястья и отворачивается. — Не надо, — он хотел, чтобы это прозвучало предостережением, но из-за боли голос слабый, и получается скорее просяще. — Но почему? Я же уже помогал тебе раньше, — недоумевает Люк, нависая над ним, и Эймонд раздраженно вздыхает. Боги, ну почему он такой упертый? Люцерис делает шаг назад, и руки Эймонда обессилено падают на колени, как у марионетки, которой подрезали нити. — Ты мне еще не показывал, — тихо говорит Люк и поясняет, когда Эймонд смотрит на него с немым вопросом. — Камень. Я даже не знаю, какой ты теперь без повязки. Эймонд молчит, и Люцерис, осмелев, снова подходит почти вплотную, кладет ладони на плечи. — Мне нужно увидеть. — Зачем? — спрашивает Эймонд, стараясь не повышать голос, чтобы голова не разболелась сильнее прежнего. — Я… давно не видел и почти забыл, а я не должен забывать, — он сжимает руки на чужих плечах. — Пожалуйста, Эймонд. Валирийский Люцериса теперь звучит мягче, размереннее, без того гискарского акцента, за который его так упрекал мейстер на уроках. Эймонд сдается и устало опускает плечи. — Я сам сниму повязку. Он ожидает, что племянник хотя бы немного отодвинется, даст больше свободного пространства, но Люк продолжает стоять совсем близко и смотрит так жадно, боясь пропустить малейшее движение, как смотрел на именинах за руками артиста, который показывал им с Джейсом фокусы. Повязка падает на кровать, и Эймонд поднимает голову, позволяя заглянуть себе в лицо. Сапфир Эймонду подарила мать на его двенадцатые именины. Алисент пригласила ко двору ювелира, который предлагал самые разные камни: нежно-лиловый аметист, редчайший фиолетовый гранат, бирюзовую шпинель, небесного цвета топаз и голубовато-серый лазурит. Камни лежали на подушках, бросали яркие отсветы на стены, переливались в пламени свечей, но взгляд Эймонда зацепился только за один из них: глубокого темно-синего цвета, насыщенный, непрозрачный, с шестиконечной звездой на гладкой поверхности. — При обработке камня мельчайшие частицы в глубине минерала образуют на его поверхности тонкие сходящиеся лучи, — пояснял Эймонду ювелир, сухонький, но очень бодрый старик с редкими седыми волосами. — Это называется «плавающая звезда». Покрутите камень в руках, Ваше высочество. Звезда в камне действительно словно бы плавала, как в воде, только не на поверхности, а где-то в глубине, так, что хотелось протянуть руку и схватить ее. Камень, казалось, хранил в себе и мерцающую морскую гладь, и темноту непроглядной ночи, и холодную синеву стали. Эймонду сапфир понравился, и он выбрал его, не задумываясь. Люцерис размыкает губы с тихим вздохом и наклоняется ближе. Чужое дыхание греет щеку. Это щекотно, но не неприятно, и Эймонд не отодвигается от племянника, даже поворачивает голову, заставляя звезду «плавать» в чернильной тьме. — Что, нравится? — с ухмылкой спрашивает Эймонд, не ожидая, что Люк ответит. Камень, конечно, прекрасен, но настоящего глаза ему не заменить. Эймонд не злится на Люцериса, и намерений взыскать долг у него нет, но в моменты боли он чувствует себя слабым и уязвимым, и гневные слова сами срываются с языка. Люцерис медлит с ответом и тихо произносит: — Красивый. Эймонд вздрагивает, сбитый с толку, и на мгновение забывает о боли. — Сапфир? — и тут же одергивает себя за глупый вопрос. Разумеется, сапфир, о чем еще может идти речь? Люцерис медленно моргает и молчит. Неловкую тишину прерывает стук в дверь — хвала Семерым, мейстер соизволил наконец добрести до покоев Эймонда. Люцерис хмурится, трясет головой и бежит к двери, впуская мейстера, на ходу задает вопросы, чем он может помочь, и с готовностью бросается к прикроватной тумбе за чистой водой и мирийским огнем. Если племянник намерен делать вид, что ничего странного не произошло, то Эймонд его в этом стремлении с удовольствием поддержит.

***

Люцерис, несколько раз побывав в небе с матерью, теперь отчаянно желает отправиться в полет снова. Но Арракс остался на Драконьем Камне, и Рейнира говорила Люку, что позволит ему оседлать собственного дракона и летать самостоятельно лишь после восьмых именин, когда они вернутся в родовой замок. Люцерис тоскует, и Рейнира, слишком загруженная делами Малого совета, разрешает ему порой отправляться в полет с дядями и Хелейной. Когда Эймонд с Люцерисом впервые приближаются к Вхагар в Драконьей Яме, Эймонду тревожно, и он строго приказывает племяннику держаться позади и не вылезать вперед. Вхагар с её вздорным и сварливым нравом неохотно подпускала к себе хранителей драконов и даже Бейлона, когда тот несколько раз отправлялся с братом в полет. Эймонд предупреждает племянника, что драконица, возможно, его не признает, и ничего не выйдет, но Люцерис — уже в который раз — демонстрирует завидное упрямство и заявляет, что нужно хотя бы попробовать. — Я ведь буду с тобой, — решительно говорит Люк и поджимает губы, совсем как мать, и Эймонд усмехается: племянник пошел в ту же породу, что и Бейлон с Рейнирой. К удивлению Эймонда, Вхагар подпускает Люцериса совершенно спокойно, лишь обнюхивает и склоняет голову в мерном, доверительном жесте. Люцерис задорно улыбается. — И это ты называл вздорным и сварливым нравом? Напрасно же ты на неё наговариваешь, дядя. Эймонд на Вхагар даже немного обижается. — Могла хотя бы порычать на него для приличия, — недовольно говорит он драконице, пока племянник карабкается в седло. Когда Вхагар разгоняется, земля сотрясается под её тяжелой поступью, и всадников подбрасывает в седле, но Люцерис не боится, радостно вскрикивает и крепче вцепляется в поводья чуть выше дядиных рук. Вхагар поднимается в небо за несколько решительных взмахов крыльями, таких сильных, что людей внизу смело бы потоками воздуха, но сторонние наблюдатели всегда благоразумно спешили ретироваться подальше, завидев Эймонда на пути к Драконьей Яме. Они летают до самого вечера. Люцерис уже устал, его клонит в сон, и он позволяет себе откинуться назад, положив голову Эймонду на плечо. Над заливом опускаются плотные вечерние сумерки, небо затягивает свинцовыми тучами, и вечернее солнце проглядывает среди них лишь алой полосой заката, яркой, точно раскаленный клинок, вынутый из горна. — Даже не вздумай мне тут уснуть, — недовольно бормочет Эймонд. — Я не знаю, как тебя тогда снимать, и ночевать будешь в седле. — Думаю, Вхагар будет не против, — с тихим смешком отвечает Люцерис. Спускается на землю Люцерис куда проворнее, чем забирался в седло, и медленно подходит к самой голове Вхагар. Эймонд держится рядом, когда племянник проводит рукой по тускло-бронзовой чешуе. — Спасибо, Вхагар. Когда Арракс подрастет, мы будем летать до Драконьего Камня и обратно наперегонки каждый день. Драконица отвечает ему тихим, довольным рокотом, будто соглашаясь, и Эймонд задыхается от возмущения. Быстро же эти двое спелись. Люцерис теперь часто таскает его в совместные полеты. Однажды, украв свободную минуту, к ним присоединяется Рейнира. — Я тоже так в юности хотела кое с кем полетать, — признается сестра и смотрит в сторону дворцовых окон. В этот момент в её лице обнажается что-то такое нежное и искреннее, что Эймонду почти неловко. — Не получилось? — спрашивает Эймонд. Рейнира грустно улыбается. — К сожалению, нет. У Эймонда есть догадка, о ком говорит сестра, но озвучивать её было бы лишним, и он только сжимает плечо Рейниры своей рукой.

***

После возвращения принцессы в Гавань мама не является единственной женщиной в Малом совете и не выглядит такой усталой и измученной, как прежде. Эймонд знает, что его матери пришлось вынести за время разлуки: лорды с большей охотой прислушались бы к шуту с разрисованным лицом и колокольчиками на колпаке, чем к женщине, и на помощь матери на заседаниях приходили только Отто и Бейлон, благо, их авторитета было достаточно. Эймонд боится, что после отбытия Рейниры на Драконий Камень мама опять угаснет и станет напоминать бледную тень самой себя. Впрочем, Рейнира с супругом и Эйгоном на Драконий Камень возвращаться не спешат, хотя повод задержаться в Гавани тревожный: на заседаниях Малого совета всё чаще звучат слова о том, что Триархия снова созывает силы, и, хотя открытого противостояния пока не было, морской торговле уже был нанесен немалый ущерб. Что еще хуже, теперь Триархию поддерживает Дорн. — Эти паскудные гадюки опять смеют поднимать свою голову, — бросает Деймон сквозь стиснутые зубы, но в этом видится злость скорее на себя. — Мы были неосмотрительны и теперь дорого за это расплачиваемся, — мать упирается подбородком в сцепленные замком руки. Она всегда напряжена в присутствии Деймона, но до открытого конфликта старается не доводить, не желая расстраивать Рейниру, особенно теперь, когда принцесса снова носит под сердцем ребенка. — Стоило выделить средства на сооружение укреплений и формирование регулярной армии на островах, чтобы не терять над ними контроль, но что толку от этого теперь? Переговоры с Дорном также успеха не принесут, они всегда слишком ценили свою независимость и были враждебны к Таргариенам, так что их сторона очевидна. Бейлон с горячностью мальчишки рвется на войну, чтобы, как он это сам называет, «сыграть на опережение», но его затея не находит поддержки даже у Деймона. — Ни о каком опережении уже и речи идти не может, — возражает Рейнира. — У нас нет преимущества. — Разве драконы не являются преимуществом? У нас есть как минимум Караксес и Мелеис. Терракс и Солнечный Огонь тоже достаточно выросли, — говорит Бейлон, и мать вздрагивает, когда Бейлон среди прочих упоминает дракона Эйгона. Эймонд замечает, что брат не назвал Вхагар. По воле Бейлона ему разрешено присутствовать и даже сидеть по левую руку от матери, а не выполнять обязанности чашника. Бейлон говорит, что Эймонд должен набираться опыта. Какого такого опыта он должен набираться, брат не уточняет, но Эймонд все равно прилежно слушает собравшихся, хотя и чувствует он себя сегодня не очень хорошо. Щеки горят, ладони становятся влажными, и Эймонд украдкой вытирает их о брюки. Должно быть, это нервное. Разговоры о войне у кого угодно вызовут тревогу. — Драконы не бессмертны, — резонно замечает Эйгон, развалившись в своем кресле. Он тянется по привычке поправить волосы, которые теперь стрижет совсем коротко, и, неловко скользнув пальцами по воздуху, опускает руку на бокал, — а у дорнийцев есть скорпионы, которых у Триархии не было в прошлый раз. Вспомни, как умерла Мераксес, а она на тот момент была больше Балериона и Вхагар. Но если ты готов так бестолково пожертвовать собой, оставив престол без наследника, то кто же в состоянии тебя остановить, брат? Дерзай, можешь седлать Терракса хоть сейчас. Эйгон опять прикрывается своей язвительностью, но в его словах Эймонд слышит страх. Не за то, что престол останется без наследника, а за то, что сам Эйгон останется без старшего брата. Бейлон устало вздыхает, ослабляет тугую ленту на волосах, позволяя им свободно рассыпаться по плечам, и роняет голову на руки. — Лорд Корлис, вы сегодня удивительно молчаливы. Быть может, у вас есть предложения? — внезапно произносит дед, и Морской Змей даже теряется. Их взаимная неприязнь с Десницей неочевидна только слепому, и то, что дед интересуется его мнением, неожиданно. — Говорить наверняка пока что рано, — начинает лорд Корлис, — однако до меня дошли вести, что Браавос, Пентос и Лорат, не питая особой симпатии к Трем Сестрам, намерены сформировать свой собственный союз, подобный Триархии. Можно было бы заручиться их поддержкой и объединить их флот с нашим. — Вы возьмете на себя ответственность отправиться за Узкое море с переговорами? — спрашивает Отто, выгнув бровь. — Если корона прикажет, то да. — Возьми с собой супругу, — устало говорит Визерис, промакивая лоб платком. — Быть может, моя кузина верхом на Мелеис сделает наших потенциальных союзников сговорчивее. — Я тоже отправлюсь, — вмешивается Деймон. — Два дракона будут убедительнее, чем один. После этого совет еще долго обсуждает условия, на которых будет заключен союз, как много денег придется выделить из казны в случае войны, расстановку сил, но их слова слышатся откуда-то издалека, и у Эймонда голова идет кругом. В комнате очень жарко, хотя окна распахнуты настежь, впуская в помещение вечернюю прохладу. По виску скатывается тяжелая капля, воздуха чудовищно мало, он вязкий, густой, и запахов в нем слишком много: вино с пряностями в бокале Эйгона, удушливый запах травяных мазей и больной плоти отца, сладкие мамины духи из луноцвета, масло белой сирени, которое наносит на запястья и мочки ушей Рейнира, запах горького дыма и дикой мяты от распущенных волос Бейлона… Эймонд оглядывает присутствующих, но ни у кого страшная духота и смесь разнородных ароматов ничего подобного не вызывают. Это не приступ головной боли, понимает Эймонд. Это нечто иное, чего он пока не знает, и почему-то уверен, что узнавание будет на редкость гадостным. Он хочет извиниться и попросить позволения покинуть совет, но язык присыхает к небу, и слова встают поперек горла. Эймонд вцепляется в столешницу так, что белеют костяшки пальцев. — Ваше высочество, с вами все в порядке? — участливо спрашивает сидящий напротив Лиман Бисбери, и все тотчас смотрят на Эймонда. — Эймонд, что с тобой? Опять голова? — мать поднимается со своего стула и заглядывает Эймонду в лицо, опуская ладонь на лоб. — Боги, у него жар! Да, это жар, только какой-то странный. Это не похоже на то, как он простудился в детстве, не похоже на лихорадку после потери глаза, это… Эймонд пытается отстраниться от матери, встать со стула, но ослабевшие ноги подкашиваются, и он падает, едва не ударяясь виском о холодный пол. На плечах смыкаются грубые, жесткие ладони, поднимая на ноги. Сверху хищной птицей нависает Деймон, жадно тянет воздух, и глаза у него чернеют так, что Эймонду почти страшно. Когда дядя подхватывает его на руки, голова у Эймонда мотается из стороны в сторону, как на нитке. — Меллос, идите за нами, — отрывисто приказывает Деймон. — И пусть кто-то позовет Герардиса, может понадобиться его помощь. — Что с моим сыном? — на грани истерики шепчет мама, едва поспевая за размашистым шагом Деймона. — Кровь Валирии, — отвечает Деймон. — Это все от крови Валирии.

***

Мейстер Эймонда осмотрел, и теперь его слова бьют набатом в голове. — Принц Эймонд является аногар, — нерешительно говорит Герардис, вовсе не так восторженно, как когда он принес Визерису весть о зрелости Бейлона. Рейнира, нахмурившись, сидит на постели, смачивает платок в прохладной воде и опускает Эймонду на лоб, но толку от этого мало: кожа горит так, что ткань нагревается мгновенно. Матушка сидит с другой стороны кровати, вцепившись Эймонду в руку, и тихо всхлипывает. — Почему так рано? — спрашивает она дрожащим голосом. — У Бейлона это… наследие Валирии, гореть ей черным пламенем до скончания времен, проявилось почти в шестнадцать, а мой сын едва справил тринадцатые именины… — У всех это происходит по-разному, Ваше величество, — Герардис разводит руками. — Иные девы тоже ведь расцветают с первой лунной кровью и в одиннадцать, и даже в десять лет… Эймонд дергается, как от пощечины. Он резко поднимается на постели, срывает платок со своего лба и бросает его в мейстера. — Теперь вы будете говорить обо мне так, будто я девица на выданье? — он почти рычит, и щеку обжигает горячая злая слеза. Почему, ну почему это всегда должен быть именно он?! Ему не досталось ни любящего отца, ни собственного дракона, а теперь еще и это. За что боги так ненавидят его? Эймонд не клятвопреступник, не братоубийца, он всего только мальчишка, почему он так проклят в глазах богов, зачем они снова и снова пытаются унизить его еще больше? Эйгон глядит на младшего брата так, будто на нем выросли цветы, или кожа покрылась узорами, и Эймонд жалеет, что тряпка уже отброшена в сторону, потому что теперь её хочется запустить брату в лицо, чтобы он перестал таращиться. Тело прошибает дрожью, она прокатывается от макушки до пяток, и Эймонд зажмуривается и стискивает зубы, чтобы не сорваться на постыдный мучительный стон. Жар терзает его почти на грани боли, то растекается неприятной слабостью под кожей, то сжимается за грудиной, то оседает где-то в животе. — Почему мне так плохо? — сдавленно спрашивает Эймонд. Он помнит, что у Бейлона это было не так. — Первый жар всегда протекает сильнее и болезненнее остальных, мой принц, особенно у аногар, — терпеливо поясняет Герардис. — К тому же, сказывается ваш юный возраст… Со временем вы привыкнете. — Я не хочу к этому привыкать, — выплевывает Эймонд. — Здесь я бессилен, Ваше высочество. Можно было бы приготовить отвар, который облегчит жар, но подходящих трав у меня, к сожалению, нет, я непредусмотрительно оставил свои запасы на Драконьем Камне. — Я могу отправиться туда, — Рейнира поднимается с постели. Беременность сделала её грузной и неповоротливой, сестра располнела, и ей приходится опереться на деревянный столбец кровати. — Не нужно, — резко возражает Эйгон, приходя в себя. — Я сам полечу на Драконий Камень, — и добавляет, напустив в голос насмешку. — Волей короля я теперь тамошний лорд, заодно проведаю свои владения. Герардис подходит к Эйгону и поясняет, какие именно травы нужны, и где их искать в мейстерской комнате. Бейлон о чем-то тихо переговаривается с Рейнирой. Деймон стоит, привалившись спиной к стене и сложив руки на груди. Он не улыбается, но выглядит подозрительно довольным, словно сегодня подтвердилось что-то, о чем он догадывался уже давно, и руки чешутся бросить в дядину голову вместе с платком еще и пиалу с водой. Эймонд хочет, чтобы его оставили, не видели таким. Запахи раздражают нос, и он прикрывает его рукой, медленно дыша через рот. Теперь запах Бейлона, который прежде казался таким приятным и легким, оседает на языке не меньше тяжелой горечи дыма и крови, которую можно учуять от Деймона. — Оставьте нас, — вдруг говорит мать, угадав желание Эймонда. Рейнира медлит, но Деймон за руку ведет её к выходу, опустив ладонь жене на живот. Герардис оставляет на прикроватной тумбе флакон сонного вина и откланивается. Последним уходит отец. С того момента, как Деймон внес Эймонда в комнату, он не произнес ни слова, только смотрел так удивленно, словно поражаясь, как он не понял раньше, не разглядел это в своем сыне. Впрочем, чтобы что-то разглядеть, стоит хотя бы удосужиться обратить на это свой взор. Дверь закрывается, и мать подвигается на кровати ближе, опускает голову Эймонда себе на плечо. Он легко трется щекой о вышивку на её платье. — Наверное, о свадьбе с дочерью лорда Борроса больше не может быть речи, да, мама? Теперь придется искать жениха? Мама обхватывает его лицо своими руками, нежно оглаживает подушечкой большого пальца шрам и прислоняется к его лбу своим. — Я поспешила с тем, чтобы склонять тебя к этой помолвке, и больше никто не будет никого искать, если ты этого не хочешь, — она говорит тихо, почти шепотом, как обыкновенно делает, когда Эймонд мучается от головных болей. — Я собственными руками убью любого, кто попытается заставить или принудить тебя к чему-то, слышишь? Мы можем даже никому не говорить, кроме семьи, оставим всё, как есть. Найдем тебе подходящую невесту, умную, кроткую девушку, которая будет молчать… Только попроси, Эймонд, и я сделаю всё, что ты скажешь. На мгновение хочется согласиться, но Эймонд вспоминает сира Лейнора, его брак с нелюбимой женщиной, в котором он искал удовольствия на стороне, как он метался, скрываясь от остальных, как за ним всюду тянулся шлейф мерзких шепотков и гнусных оскорблений. Вся жизнь во лжи, в позорном бегстве от самого себя. Эймонд на такое не согласен. — Нет, матушка, — уверенно говорит Эймонд. — Я не трус, и не стану прятаться. Если это случилось, значит, так нужно. Мамины плечи вздрагивают, и она срывается на судорожный вздох. — Порой я забываю, каким взрослым ты стал. Она остается с ним на ночь, как в детстве. Ночь — время откровений, и Эймонд спрашивает: — Как это было? Когда ты носила меня, и… когда я родился. — О, ты был таким беспокойным, — говорит мама с улыбкой в голосе. — Все время толкался в животе, будто торопился появиться на свет раньше срока. Если бы Эймонд знал, как сложится его жизнь, он бы в этот мир так не спешил. — Ты родился в грозу, — продолжает мать, — такую разрушительную, самую страшную на моей памяти. Буря тогда разворотила половину Королевской Гавани и потопила несколько кораблей на подходе к заливу. Роды… прошли очень быстро, стремительно, как сказал мейстер, ты был меньше Эйгона и даже Хелейны. И, — она запинается, — ты молчал. Я кричала на мейстера и повитух, чтобы они дали тебя мне, бранила их последними словами, но они только окунали тебя то в холодную, то в горячую воду и не обращали на меня внимания. А потом сверкнула молния, грянул гром, порывом ветра выбило ставни и… ты закричал, — в мамином голосе даже спустя столько лет слышится страх, словно воспоминания до сих пор причиняют ей боль, словно она всё еще боится, что Эймонда у неё могло не быть. — Эйгон и Хелейна при рождении плакали, а ты кричал. И так яростно сучил ножками, пока тебя пеленали… Даже оставил повитухе синяк под глазом. Я так хорошо помню тот громовой раскат, твой самый первый крик, точно это было вчера. Эймонду стыдно. Он так часто заставлял мать бояться за него, с самого первого дня, с первой секунды своего появления на свет. — Прости меня, мама. — За что? — удивляется она, ласково перебирая пряди у Эймонда на макушке. — Ты столько раз нервничала из-за меня. Больше этого не повторится. И, — Эймонд сглатывает, набираясь смелости, — если дело дойдет до замужества, то я исполню свой долг. Если это послужит укреплению дома и чести семьи. Мать склоняется над ним, целует в лоб, и на лицо Эймонда падают её слезы. — Самая большая честь для меня — это то, что ты мой сын.

***

Эйгон верхом на Солнечном Огне провел в пути до Драконьего Камня и обратно всю ночь и утро и не смог навестить Эймонда, валясь с ног от усталости. Мейстер долго готовил отвар, и Рейнира приносит настой почти под ночь. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, присаживаясь на кровати и сжимая ладонью колено Эймонда. — Странно, — отвечает он. Жар мучает его меньше прежнего, тлеет в глубине ноющих мышц. Это неприятно, но хотя бы терпимо. — Я не могу свыкнуться с мыслью, что я теперь могу… Он бросает красноречивый взгляд на живот сестры. — Ты стыдишься этого, Эймонд? Он не находит в себе сил ответить ей. Собственное тело теперь кажется чужим, неправильным. Он еще юн, но он мужчина, этого не должно было с ним случиться, не случилось бы, если бы не клятая Валирия со своим наследием. Эймонд пытался представить, что ему тоже придется носить ребенка в своем чреве, что его тело изменится, и живот станет выдаваться под одеждой, что он будет истекать кровью и в муках кричать на ложе… Эти мысли, пугающие и невероятные в своей нелепости, мучали его сродни ночным кошмарам. — Знаешь, — Рейнира легко проводит кончиками пальцев по его ладони, — я ведь в юности тоже этого не хотела. Когда матушка сказала, что материнство однажды станет и моей долей, я ответила, что скорее предпочла бы разить врагов верхом на своем драконе, — от воспоминаний о матери взгляд Рейниры светлеет. — Но потом родился Джейс, и я была так счастлива взять его на руки. Это казалось каким-то чудом, я не верила, что этот ребенок от моей плоти. Новый живой человек. Потом появились Люк и Джоффри, и теперь снова… Порой мне это кажется чем-то невероятным — что теперь во мне бьется не только мое сердце. Мужчины могут отнять чужую жизнь взмахом клинка, но только женщина или аногар могут возродить её в себе. Рейнира берет Эймонда за руку, кладет ладонь на свой живот, и Эймонд чувствует, как ребенок толкается внутри, словно еще нерожденный племянник пытается дотянуться до дяди. Кровь до своей крови. Эймонд качает головой и отводит взгляд в сторону. — Пытаешься убедить меня в прелестях материнства и деторождения, сестра? — Ты слышишь то, что хочешь услышать, — с укоризной вздыхает Рейнира, поправляя браслет со змейкой на запястье. — Я говорю только о том, что ты не такой, как другие мужчины, но это не делает тебя ущербным. Ты можешь не считать это даром, ты никому ничего не обязан, но ты и не должен себя стыдиться. Это — не болезнь и не порок, и ты нынешний ничем не хуже себя прежнего. Эймонду много чего хочется сказать по поводу того, что это «не болезнь», но Рейнира выглядит такой искренней в своем сопереживании, что слова так и остаются на кончике языка. Роды вообще всегда казались Эймонду чем-то жутким, даже у женщин. Если появление новой жизни — это такое великое благо, к чему все эти страдания? Зачем боги создали женское тело таким уязвимым, хрупким и несовершенным? И зачем кровь Валирии дала мужчинам такую возможность, хотя для них это еще более противоестественно? — Люк очень хотел тебя увидеть, — вдруг говорит сестра, отвлекая Эймонда от его мыслей. Эймонд медленно моргает в осознании: конечно, Люцерис ведь не видел его уже почти два дня, и не знает, почему Эймонд не покидает своей комнаты. — Он переживает, — продолжает Рейнира. — Я сказала ему, что тебя снова беспокоят головные боли, но он, кажется, не поверил, — она склоняет голову, и мягкая коса соскальзывает с плеча ей на грудь. — Иногда я думаю, что он читает меня, как открытую книгу. — Он знает, — невпопад говорит Эймонд, и сестра обращает на него свой взгляд. — Про кровь Валирии, как у нас это бывает в семье, и… всё это, — он делает неопределенный жест рукой, показывая на свое тело. Рейнира хмурится и прикусывает губу. — Ты ему рассказал? — Да, ещё давно, — признание дается легче, чем Эймонд ожидал. — В общих чертах, но рассказал. — Что ж, это меняет дело, — Рейнира даже не злится на него. — Ты… не хочешь с ним встретиться? Необязательно ему рассказывать, по крайней мере, пока, но он был бы рад просто убедиться, что с тобой все в порядке. В порядке ли? Эймонд прислушивается к своим ощущениям. Жар ушел почти до конца, угадывается только слабыми отголосками где-то в груди. Эймонд тянет спину, ведет лопатками, как делает Вхагар, когда расправляет крылья. В самом деле, что он устроил? Потеря глаза была и страшнее, и болезненнее, но он тогда справился, а значит, справится и теперь. — Я навещу его завтра, — обещает Эймонд. Рейнира улыбается и берет его за руку, переплетая пальцы.

***

Люцериса Эймонд находит в саду. Тот сидит у небольшого пруда, читая сборник рыцарских легенд, и, заслышав приближение Эймонда, поднимает взгляд и резко захлопывает увесистый фолиант, бросив между страниц плетеную закладку. Он быстро подбегает к Эймонду и останавливается в паре шагов, склоняя голову с таким беспокойством во взгляде, будто всё это время думал, что дядя лежит при смерти. Эймонд не знает, что ему сказать. Рейнира говорила, что необязательно посвящать Люка во все подробности, но тот каким-то образом догадывается сам. — Ты теперь как Бейлон, да? — Не совсем, — отвечает Эймонд, пытаясь подобрать слова. — Точнее, совсем нет. Я не такой, как Бейлон, со мной всё… наоборот. Семеро, да почему он так нервничает? Уж кого-кого, а племянника бояться нет смысла. Деймон со своими почерневшими глазами, когда он вцепился в Эймонда в зале совета, был куда более пугающим, но Люцерис ему ничего не сделает. Он обещал, в конце концов. Несколько секунд Люк хмурится, осмысляя услышанное, а потом распахивает глаза и удивленно приоткрывает рот. — Потрясающее красноречие, племянник, — хмыкает Эймонд. — А что я должен тебе сказать? — недоумевает Люцерис. — Если бы я не услышал, что от тебя теперь даже пахнет, почти как от Бейлона, я бы ничего не понял. Ты выглядишь обычным. Эймонд замирает. Конечно, у него ведь теперь тоже есть запах, но сам он его почуять не может, а спросить кого-то до этого просто не пришло в голову. — И чем же от меня пахнет? — нарочито-равнодушно спрашивает Эймонд, стараясь не выдать своего интереса. Люк коротко облизывает губы, подходит ближе, привставая на цыпочки, и Эймонд едва сдерживается, чтобы не скривить лицо. Что за манеры, почему племянник постоянно пытается влезть в его личное пространство? — Ну, — начинает Люцерис, смешно сморщив нос, — тоже дракон и тоже дым, — что ж, неудивительно, видимо, драконий запах является общим для Таргариенов. — Потом… что-то такое горьковато-соленое, как море, — это тоже вполне ожидаемо. — Благовония, как те, которые жжет тетя Алисент, когда молится перед сном. И… ещё какой-то свежий запах, как воздух после грозы. Эймонд приподнимает брови. Не самое плохое сочетание, если задуматься. Не хотелось, чтобы его запах был по-девичьи приторным, но и если бы от него разило кровью и смертью, как от Деймона, приятного тоже было бы мало. — Ты сказал, я выгляжу обычным, — замечает Эймонд, вспоминая слова Люка. Люцерис медлит несколько секунд, а потом берет Эймонда за руку и тащит к пруду, заставляя взглянуть на отражение в водной глади. — Посмотри, — говорит Люцерис, указывая пальцем на воду, и Эймонд смотрит. Длинные белые волосы, повязка на глазу, короткие светлые ресницы, россыпь редких веснушек на бледных щеках… Ничего не изменилось, и в то же время изменилось так сильно, что Эймонд чувствует это даже сейчас, когда жар оставил его, но Люцерис, выглядывая из-за его плеча, смотрит, как смотрел всегда, и ободряюще улыбается. — Всё будет в порядке, — заверяет Люцерис. — Ты всё тот же, дядя. Эймонду хочется ему верить.