Юные драконы

Отец нечасто изволит обратить на Эймонда свое внимание, и то, что он решает сделать это, когда проклятая валирийская кровь в жилах его сына дает о себе знать, не воодушевляет. В королевских покоях темно и душно, отец кутается в полумрак, словно надеется в отсутствии света спрятать уродство своей болезни. Если бы Эймонд не знал его так хорошо, он бы даже позволил себе обмануться. Правда, для этого ему пришлось бы сначала сломать нос, чтобы обоняние отбило напрочь, и кровяные корки помешали тяжелому духу болезни пробиться в разум. Эймонд скользит взглядом по одеялу, которым укрыты ноги отца. Смотреть на вышитые пестрыми нитями узоры приятнее и легче, чем на землисто-серое лицо Визериса с ввалившимися щеками. Отец плохо видит на правый глаз, в уголках которого теперь собираются слизь и гной, и на щеке под ним цветет язва. Мейстеры говорят, что если глаз не перестанет гноиться, придется извлечь его из глазницы. Если это произойдет, то у Визериса с Эймондом будет сходства больше, чем со всеми своими детьми вместе взятыми. Какая злая ирония. — Алисент сказала, ты принял свою природу очень мужественно, — издалека начинает отец. — Однако она не упоминала, как ты относишься к тому, чтобы об этом говорили открыто и к вопросу брака. Эймонд сглатывает. Мать не рассказала отцу всех подробностей, промолчала, позволив сделать это самому. Она давала возможность передумать, но Эймонд не намерен отказываться от своих слов. — Я не стану скрывать того, кем я теперь являюсь, и приму любое ваше с матушкой решение. Отец закашливается, прикрывая рот платком, и Эймонд поднимается со своего места, предлагая ему воды. — Многие видные лорды бы хотели породниться с нашей семьей, — хрипит Визерис. — Но все же… никто не будет тебя заставлять. Ты не обязан… ты не разменная монета для выгодного брака, ты мой сын. Воистину, если батюшка соизволил об этом вспомнить, то кровь Валирии и впрямь способна творить чудеса. — Я понимаю, отец. Но мое решение остается прежним. — Нет, ты не понимаешь, Эймонд, — мрачнеет отец. — Даже если мы не станем никого подыскивать, лорды сами станут искать встречи с тобой. — Большинство лордов предпочли бы видеть в качестве партии для своих сыновей все же девушку. Не думаю, что претендентов будет много, — Эймонд закусывает губу, думая, как же дико это звучит. — Их будет больше, чем ты можешь себе представить. Ты ведь не глупец, — вздыхает отец, прикрывая глаза рукой. — Как ты не поймешь, что твой статус для них куда важнее. — Тогда я им откажу, — не то чтобы у них в семье это было впервые, насколько Эймонд знал от матери, сватовство Рейниры в свое время тоже превратилось в то еще представление. — В конце концов, попытаюсь вступить в ряды Королевской гвардии, когда стану старше. Я не вижу смысла умалчивать и делать вид, что ничего не произошло. Это случилось со мной прямо посреди совета. Лорды не слепы, а природа нашей семьи ведь не является тайной. И слухи разносятся быстро, — замечает Эймонд, намекая на ситуацию с отпрысками Рейниры. Интересно, думается ему, а с кем-нибудь из детей сестры это может случиться? Или сир Харвин обезопасил своих сыновей от валирийского наследия, разбавив кровь Таргариенов в их жилах своей собственной? Эймонда вот кровь Хайтауэров не спасла. Отец снова заходится в приступе кашля, и Эймонд терпеливо ждет, пока недуг насытится, и отец сможет говорить нормально. — Что ж, воля твоя. Ты и правда относишься к этому куда сдержаннее, чем я ожидал, — он говорит так тихо, что Эймонду приходится податься вперед, чтобы расслышать его. — Это поведение, достойное взрослого мужчины. Если ты задумаешься о браке, то… мы с твоей матерью обо всем позаботимся. — Благодарю, отец, — Эймонду не нравится этот разговор. Визерис никогда не был близок с ним, и то, что теперь он пытается проявить участие к судьбе сына, к которому был равнодушен даже после потери глаза, выглядит жалко и вымученно, но Эймонд, питая сочувствие к чужим мукам, старается проявить сдержанность. С тихим стуком в комнату входит Меллос с лекарством для короля, и Эймонд мысленно благодарит его за избавление от неловкой беседы.

***

Перед тем, как Корлис с супругой отправятся за Узкое море, детей с Дрифтмарка заблаговременно доставляют в Королевскую Гавань. Встречать их выходят всей семьей. Хелейна расшила ворот парадного камзола Бейлона черными паучками, и брат с гордостью щеголяет новым одеянием. Эйгон дразнит их голубками, но Бейлон не реагирует на подначки брата и украдкой бросает взгляды на Хелейну. При встрече Дейрон виснет на Джекейрисе, пока тот хвастает, как он рассекал в небе над Дрифтмарком верхом на Вермаксе вместе с Бейлой на Лунной Плясунье. За ними бредет Рейна, тихая на фоне бойкой старшей сестры, только улыбается, поглядывая на Хелейну, и рассказывает, что у нее тоже теперь есть дракон, перламутрово-розовый с черными рогами и гребнем, которого назвали Утро. Эймонд хмыкает. Удивительно, что Джейс не предложил назвать дракона Розовым Ужасом, ему, кажется, это имя было по душе. Эймонд при встрече старается быть сдержанным, но дается ему это с трудом, и дело не в былых обидах. С момента прошлого жара прошло две луны, и Эймонд знает, что совсем скоро придет следующий. Он в который раз проклинает свою валирийскую внешность и светлую кожу. Пятна румянца на бледных щеках, должно быть, слишком бросаются в глаза, потому что Джейс с любопытством разглядывает Эймонда и что-то спрашивает у Эйгона, но тот отмахивается и дает племяннику шутливую затрещину. На сей раз жар для Эймонда проходит быстрее и легче, чем прежде. Быть может, Герардис был прав, и тело действительно привыкает. Быть может, он только кажется не таким изнуряющим, потому что теперь Эймонд знает, чего ждать. Он старается не рассиживаться в комнате — пьет отвар и сбегает во двор на тренировки, чтобы ломота натруженных мышц перебила любые другие ощущения в теле. Люцерис опять крутится рядом. — Тебе от этого плохо? — спрашивает Люк, заглядывая Эймонду в лицо. — Нет, я в порядке, — отвечает Эймонд, не признаваясь, что он и сам не до конца понимает того, что чувствует в дни жара. Он ожидает, что любопытный племянник станет приставать с расспросами, но Люк, словно чувствуя настроение дяди, не лезет в душу. Он только осматривает Эймонда, пытаясь убедиться, что тот не врет и не храбрится почем зря, потом кивает и перехватывает меч в руке. — Значит, ничто не помешает тебе со мной сражаться. Занимай позицию, дядя, я хочу взять реванш. Люк почти не побеждает во время тренировок, но не сдается, снова становится в стойку, набивает шишки и стирает ладони до мозолей. Для своих лет Люцерис неплохой боец, и хотя кататься верхом, стрелять из лука и читать книжки про рыцарей ему нравится больше, чем драться на мечах, он никогда не выказывает усталости и недовольства и не уходит с поля раньше Эймонда, порой задерживаясь с ним до позднего вечера, как будто знает, что дяде это нужно. Эймонд ему благодарен. Мейстер предупреждает, что злоупотреблять отваром вредно, и стоит отказываться от него хотя бы на ночь. — Сон — великий целитель, мой принц. — А я уж было понадеялся на вас, — качает головой Эймонд. Люцерис теперь реже остается с ним на ночь — Эймонд не хотел бы, чтобы племянник видел, как он корчится в попытках уснуть, но он позволяет Люку засиживаться с ним допоздна за разговорами и игрой в кайвассу. — Помнишь, мама говорила, что мы скоро вернемся на Драконий Камень? — спрашивает племянник, глядя на разноцветные клеточки на доске, размышляя, куда ему передвинуть катапульту. — Помню. — Ты не обидишься, что я уезжаю? — Люцерис теребит в руках фигурку из слоновой кости. — Тебе обещали, что ты оседлаешь Арракса. Ты, наверное, и так по нему соскучился. Эймонду ли не знать, как тяжело без своего дракона. — Мы можем задержаться там дольше, чем думали, — продолжает Люцерис. — Мейстер говорит, маме осталось носить его не очень долго… — Его? — переспрашивает Эймонд. — Ребенка, — поясняет Люк, нахмурившись. — Брата или сестру, не знаю. Мама потом долго не сможет летать, а меня на Арраксе не пустят. Мама говорит, мы с ним такой долгий перелет не выдержим. Но, я думал, может, ты прилетишь нас навестить. Раньше тетя Алисент тебя не пускала, но теперь же уже можно. Эйгон Драконий Камень не любит, а тебе бы там понравилось. — Почему ты так думаешь? — Эймонд подпирает кулаком щеку. — Там прозрачное море и песчаные пляжи, на которых нет людей, — начинает рассказывать Люк. — Сиракс любит там греться на солнце, и Вхагар с Арраксом тоже могли бы, а мы с тобой ходили бы собирать ракушки. А еще тебе бы понравился сам замок. Там снаружи черные горгульи, а внутри очень много каменных драконов, больших и маленьких. Мама говорила, это сделано для устрашения, и я тоже сначала их боялся, а потом привык, как будто они — мои друзья. И когда в Каменном Барабане воет ветер, мне кажется, что это — песня драконов. Люцерис говорит восторженно, и в темных глазах у него пляшут огоньки догорающих свечей. Эймонд позволяет себе засмотреться.

***

Деймон отправляется за Узкое море, в Пентос, где его все еще помнят после того, как он гостил у магистров с леди Лейной. Рейнира возвращается на Драконий Камень с Эйгоном и младшими детьми, но Джейс просит разрешения остаться в Гавани — он соскучился по деду и Дейрону. Мальчики навещают Визериса совсем как в детстве, забираются к нему на кровать по обе стороны от короля, но теперь они читают и рассказывают ему истории сами. Алисент отпускает Эймонда и Хелейну погостить на Драконий Камень всего через три луны — жалкий срок по меркам прошлой разлуки длиною в год. На подлете к замку погода портится, и в холл Эймонд с сестрой входят вымокшими до нитки, но Рейнира все равно спешит навстречу и обнимает, не замечая льющейся с них воды. У принцессы родился еще один сын. Рожденный прежде срока, он мал ростом, бледен, часто плачет и успокаивается, лишь когда в его колыбель кладут драконье яйцо, темно-синее с белыми прожилками, раскинувшимися по чешуйкам, как вспышки молний в грозовых тучах. Младенца назвали именем Завоевателя. — Может, теперь я смогу отсюда уехать, — говорит Эйгон, пока Хелейна с нежным воркованием склоняется над колыбелью, и маленький племянник вцепляется пальчиками в ее локоны. — Какая отцу разница, какой из Эйгонов Таргариенов будет в родовом замке. — Зря ты так, дядя, — вмешивается Люцерис, протягивая младенцу деревянного зайчика. Он стал старшим братом во второй раз и жутко этим гордится, даже не расстраивается, когда зайчик прилетает ему в лоб. — Я бы очень хотел быть лордом Драконьего Камня. — О, — Эйгон приподнимает брови, — так я с удовольствием подам прошение за тебя в этой должности при встрече с королем. И Эймонда с собой оставляй, ему тут тоже нравится. Эймонд не понимает стремления брата покинуть родовое гнездо. — Я, может, и Таргариен, но на Драконьем Камне чувствую себя лишним, — признается Эйгон. — Я должен быть не здесь. У Эймонда есть догадка, где, по мнению самого брата, ему полагается быть — возле его любимого Бейлона в Гавани, следовать за ним тенью, внимать каждому слову, пытаться обратить на себя его внимание. Эйгон видит в Бейлоне лучшего себя, и вдали от брата его снедает тоска. У Эйгона-младшего редкий пушок белых волос и светлые лилово-серые глаза. — Он не похож на нас с Джейсом и Джоффри, — задумчиво произносит Люцерис. — Наверное, в нем больше крови дракона, чем в нас с братьями. Эйгон говорит что-то вроде «устами младенца…», но умолкает под взглядом младшего брата. Эймонд долго размышлял над своими словами о происхождении племянников. Лжи в них, конечно, не было, но Люцерис, хотя и не такой Веларион, как о том принято говорить, по матери Таргариен не меньший, чем его дяди — по отцу. Люцерис летает на Арраксе, стараясь по просьбе матери держаться поближе к земле, и дяди с Хелейной сопровождают его, пока Рейнира наблюдает за ними с земли. Каждый из драконов держится в небе по-своему: Вхагар летит грузно и почти лениво, Пламенная Мечта взмывает в небо легким, скользящим движением и мерно парит на воздушных потоках. Эйгон носится из стороны в сторону, то заставляя дракона вытягиваться струной, то уводя по спирали к земле, то взмывая к облакам, желая покрасоваться, но в этом нет ничего зазорного — Солнечный Огонь по праву считается самым прекрасным драконом из всех, что когда-либо парили в небесах Вестероса. Юный Арракс самый беспокойный из драконов их семьи: он часто и суетливо машет крыльями, как мотылек, и Люцериса подкидывает в седле, хотя он пристегнут ремнями. Эймонд спрашивает у Рейниры, не рано ли для таких полетов, но сестра успокаивает его: — Я оседлала Сиракс и облетела на ней Королевскую Гавань, когда мне было семь. Все будет в порядке. Арракс действительно каждый раз возвращает своего всадника на землю в целости и сохранности. Эймонд признает, что дракон при всем его шебутном нраве невероятно красив и будет еще красивее, когда вырастет. — Он такой маленький рядом с ней, — смеется Люцерис, когда его дракон устраивается под боком Вхагар. Они вместе греются на солнце, и жемчужная чешуя Арракса оставляет яркие блики на темных крыльях драконицы Эймонда. — Рядом с ней кто угодно маленький, — с гордостью замечает Эймонд. Вхагар стара, бронзовая чешуя ее поблекла от времени, она уже не так красива, как остальные драконы их семьи, но для Эймонда она лучше их всех вместе взятых: своенравная, грозная, воинственная. Он счастлив, что она у него есть. Они с Люком сидят на берегу, расстелив плащи и скинув ботинки, и волны набегают на босые ноги. В свободных белых рубахах и серых брюках Эймонд с племянником больше похожи на простолюдинов, чем на принцев. Люцерис раскладывает на своем плаще найденные ракушки и дает указания, какую из них Эймонду после возвращения в Гавань стоит подарить Визерису, а какую — Бейлону. Самую большую и красивую ракушку с нежно-коралловыми завитками он просит передать Алисент. — А если бы я был лордом Драконьего Камня, — задумчиво говорит Люк, устраивая голову у Эймонда на плече, — ты бы остался тут со мной? Эйгон сказал, тебе тут нравится. — Я бы хотел, — честно признается Эймонд, — но мне не хочется надолго оставлять мать одну. — Мы бы отправили к ней мою маму. Она и Сиракс не дадут королеву в обиду. — И кем бы я тут был? — с усмешкой спрашивает Эймонд. — Ты был бы лордом Драконьего Камня, а я? Кастеляном твоего замка? — А почему не тоже лордом? — удивляется Люцерис. — Почему в одном замке не может быть два лорда? — Так повелось, племянник. Считается, что для двух лордов в одном замке маловато места. — Тут даже для драконов места достаточно, значит, двум лордам точно хватит. Эймонд оглядывается на замок. Драконий Камень высится на скале мрачной громадой, врезаясь острыми башнями в небо. Это не часть Вестероса, это отголосок Древней Валирии среди Семи Королевств, и Эймонд чувствует себя как дома. Может быть, его место действительно здесь, но слова Люка звучат слишком хорошо для того, чтобы быть правдой.

***

Жар для Эймонда приходит раньше, чем он ожидал, прямо на Драконьем Камне. Ему становится дурно за семейным ужином, и он, извинившись, уходит на балкон. Эймонд жадно тянет свежий воздух и прислоняется к перилам. Небо чернильное, над морем, как драконий дым, клубится туман, и в темной воде отражается низкая полная луна. Насладиться красотами пейзажа ему мешает чужое присутствие, и, оборачиваясь, Эймонд обнаруживает Рейниру. — Тебя проводить в твою комнату? — сестра обеспокоенно касается прохладной ладонью разгоряченной щеки Эймонда. Рейнира позволяет себе подобные жесты внимания по отношению к нему еще с детства. Тогда она любила сажать его к себе на колени или играть с младшими братьями в прятки и кошки-мышки. Эймонд вырос, на коленях сестра его больше не подержит, для игр он слишком взрослый, но от некоторых привычек Рейнира так и не избавилась. — Спасибо, не нужно, — Эймонд отводит взгляд в сторону моря, — я просто хотел подышать. Сейчас мне станет легче, и я вернусь в комнату сам. Не стоит беспокоиться, сестра. — Я все равно останусь с тобой ненадолго, если ты не возражаешь, — отвечает Рейнира и подставляет лицо лунному свету. В этот момент она похожа на Люцериса. — Может, ты хотел о чем-то спросить? Ты выглядишь задумчивым. Эймонд иногда поражается тому, как хорошо сестра его знает, почти как мать. — Нет ли на Драконьем Камне каких-нибудь книг о сущности таких, как я? В библиотеке отца я ничего полезного не нашел, только ветхий свиток, я не разобрал и половины слов. — Я могу попросить Герардиса поискать, — Рейнира снимает с волос гребень, позволяя локонам рассыпаться по плечам, и устало массирует голову пальцами. После рождения младшего сына спит она плохо. — Но было бы хорошо, если бы ты сказал, что именно хочешь узнать, это облегчит поиски. Или можешь спросить у меня, вдруг я смогу ответить на твой вопрос. — Я не понимаю, что чувствую во время жара, — признается Эймонд. — Я говорил об этом с Бейлоном, но он другой, и с его слов все звучит иначе, нежели у меня. — Хотя Бейлон и отличается от тебя, в одном вы схожи. Во время жара и ты, и он ощущаете телесный голод. Пламя Бейлона тянется к крови, а твоя кровь — к пламени. В ответ на слова сестры щеки краснеют сильнее прежнего. — К какому пламени? — К тому, от которого твоя кровь может разгореться, как ей это нужно. К подходящему человеку, — говорит Рейнира и замечает его нервозность. — Не нужно так стыдиться этих разговоров, Эймонд, ты уже взрослый. Я знаю, что твоя матушка об этом с тобой не поговорит. Она многого не понимает в этом, хотя и пыталась, проведя столько лет в нашей семье. — И ты решила взять на себя ответственность провести подобную беседу со мной самостоятельно? — Эймонд с удивлением поворачивается к сестре. — Кто-то ведь должен, — с улыбкой отвечает Рейнира. Она всегда старалась держаться с братьями как подруга, не как старшая сестра, неудивительно, что она не видит ничего зазорного в таких беседах. Эймонд ей даже благодарен, с матерью этот разговор звучал бы куда более неловко. К тому же, предполагает Эймонд, хотя Рейнира и не озвучивает этого, но брак с сиром Лейнором мог дать ей те знания, которых в этом вопросе может не доставать матери и даже мейстерам. Едва ли в Цитадели уделяют этому пристальное внимание за редкостью подобных случаев. — Ты сказала, кровь тянется к пламени, — Эймонд выстукивает пальцами по мраморным перилам. — К таким, как Бейлон и Деймон? Поэтому Деймон меня… услышал тогда в зале совета? — воспоминания об этом до сих пор бросают в дрожь, Эймонд думал, что дядя собирается его убить, такой дикий у него был взгляд. — Верно, — Рейнира одобрительно кивает головой. — Они могут услышать тебя отчетливее остальных, сильнее обычных мужчин. Хотя я и удивилась, что это был именно Деймон, мне казалось, Бейлон должен был понять раньше, он ближе к тебе по крови, — она нахмуривается. — И я удивлена тому, как хорошо тебя слышит Люцерис. Эймонд замирает от неожиданности. — Я думал, у нас в семье все слышат меня одинаково. — Это не так, — возражает сестра. — Я не слышу тебя вовсе. Эйгон упоминал, что чувствует только слабый запах горького дыма, как и от Бейлона, но не более того. А Люцерис слышит очень явственно, что странно. После… того случая на Дрифтмарке нос у него не совсем правильно сросся, осталась горбинка, и он различает запахи не слишком хорошо. — Этому есть какое-то объяснение? — спрашивает Эймонд, стараясь увести разговор в сторону от воспоминаний о памятном вечере в Высоком Приливе. — Возможно, в нем кровь Валирии сильна так же, как в тебе и Бейлоне с Деймоном. Однако говорить об этом рано. Неизвестно, проявится ли она в нем, как в вас. Эймонд надеется, что Люцерис такой же, как его дядя. Может, он не одинок в своей природе. — Мейстер говорил, что пить отвар часто не стоит. — Это ожидаемо. Мейстеры любят говаривать, что любое зелье — лекарство, лишь когда оно в меру, а в избытке всякое зелье — яд. Особенно, когда есть более безопасный способ облегчить муки, — Рейнира поворачивается к брату. Она остается серьезной, но что-то в ее лице напоминает Деймоново лукавство. — Ты еще юн, и к подобным методам тебе прибегать рано, но я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю. О каком способе облегчения мук телесного голода говорит сестра, Эймонд знает, он достаточно взрослый, чтобы понимать о чем речь, и даже видел, как это бывает между мужчиной и женщиной, хоть и не по своей воле. Они с Эйгоном тогда крались на кухню посреди ночи, чтобы стащить немного еды, вопреки запретам матери наедаться перед сном. Они с братом почти добрались до кухни, но Эйгон, услышав влажные звуки из кладовой, остановил Эймонда и прислонил палец к губам, с ехидным лицом кивая в сторону и украдкой выглядывая из-за двери. Эймонд тоже выглянул и увидел: мужчина, кажется, кто-то из оружейников, прижимал к стене полуобнаженную служанку. Когда мужчина опустил руку между ног девушки, Эймонд подумал, что ей больно, потому что лицо ее исказилось мукой, но низкий гортанный стон и движение, которым она притянула мужчину к себе за плечи, забросив ногу ему на поясницу, убедили в обратном. Эймонд тогда настолько оторопел, что даже не сразу додумался уйти, и еще какое-то время смотрел на разметавшиеся по плечам локоны, как девушка царапала мужчине спину, и как она вздрагивала в такт чужим движениям. Когда от, видимо, особенно удачного движения служанка застонала чуть громче прежнего, Эймонд решил, что они увидели достаточно, и, пока их с братом не заметили, поспешил прочь, утаскивая за собой отчаянно упирающегося Эйгона, который причитал, что хочет посмотреть еще немного. — Ты что-то вспомнил? — Рейнира поправляет пуговицу на воротнике его камзола, и Эймонд вздрагивает. Кажется, он увлекся своими мыслями. — Нет, я… Хотел задать еще один вопрос. Утолит ли этот голод в моем случае близость с женщиной? На секунду выражение лица Рейниры становится растерянным, в глазах мелькает тоска, и Эймонд окончательно убеждается в своих догадках. Конечно, сестра не могла дать сиру Лейнору того, что просила кровь. — Ничто не помешает подобной близости, если ты вдруг захочешь, — говорит Рейнира, беря себя в руки, — но она не даст тебе того, что нужно. Возможно, Эймонду все же придется задуматься над словами отца.

***

Эймонд уже уяснил, что лучше праздников людей объединяет горе, в особенности, похороны. После возвращения Эймонда и Хелейны в Гавань семья собирается в Штормовой Предел воздать дань уважения почившему лорду Боремунду. Теперь лордом Штормовых земель является его сын Боррос, которому боги не даровали сына, но щедро наградили дочерями, хотя сам лорд Боррос, насколько Эймонд помнил со дня турнира, в этом особого благословения не видел. «Мои девочки — мое сокровище… но, если бы только боги даровали мне сына, Штормовой Предел после меня отошел бы к нему. Штормовыми землями всегда правили лорды, не леди, и на королевский престол восходят наследники мужского пола, так почему теперь вдруг должно стать иначе?» — сокрушался раскрасневшийся от вина Боррос, когда после турнирных сражений королевская семья и лорды отправились под сень шелковых павильонов на праздничный ужин. Рейнис с глухим раздражением поглядывала на Борроса, не понимая, как у Боремунда, который желал видеть на Железном Троне женщину и в свое время поддерживал притязания почти-королевы, мог вырасти такой на редкость узколобый сын. Рейнира держалась отстраненно, с холодной учтивостью, лишь позволила себе на мгновение закатить глаза. Мама сдержанно кивала, но по нервному излому ее губ Эймонд понял, что ей тоже не слишком приятно это выслушивать. Эймонд тогда заключил для себя, что лорд Боррос был человеком в высшей степени прямолинейным и честным, и в куда меньшей — тактичным, раз решил заводить такие разговоры в присутствии благородных дам, не тревожась, что он перебьет им аппетит и праздничное настроение. Люцерис с присущей ему детской наивностью спросил, почему девочка не может наследовать замок. Эйгон пошутил, что, по всеобщему мнению, лишняя плоть между ног добавляет и силы, и ума, смутив собравшихся настолько, что матушка не нашлась даже, что сказать. Бейлон тогда извинился за слова брата, вывел Эйгона из-за стола и ушел проводить с ним воспитательную беседу. Оттененные неловкостью воспоминания Эймонда не тревожат, но на горизонте маячит перспектива снова по капле выдавливать из себя сочувствие к чужому горю, притворно скорбеть по малознакомому человеку, и в путь Эймонд собирается без энтузиазма. Он завидует Люцерису, который остался в фамильном замке с матерью. Земля штормовых лордов встречает их бурей и стылым ветром, забирающимся под одежду с развратностью куртизанки. Эймонд плотнее кутается в плащ, хотя сырая ткань и не может дать желанного тепла. — Да, по сравнению с этой унылой громадиной Драконий Камень — лучшее место Вестероса, — заявляет Эйгон, бросая угрюмый взгляд на родовой замок Баратеонов. У Штормового Предела нет ни изящества Высокого Прилива, ни мрачного величия Драконьего Камня: толстые стены из серого камня, да единственная башня, лишенная окон со стороны моря и увенчанная острыми зубцами. Это неприступная крепость, призванная не восхищать своей красотой, а держать оборону. Завывания ветра кажутся голосами Штормовых королей, словно их призраки до сих пор живут в замке, вьются тенью истлевших веков по холодным камням. Ночами здесь, должно быть, не более уютно, чем на Драконьем Камне с его горгульями. Во время поминального ужина Эймонд, устав от разглядывания гобеленов на темных стенах, решает присмотреться к Марис. Помолвки у них уже не будет, но он чувствует запоздалый интерес к девочке, которая могла стать его невестой: не очень высокая, с тусклыми черными локонами, бледная, она не унаследовала дикой красоты Баратеонов, и, хотя назвать ее замарашкой было бы преувеличением, на фоне своих сестер Марис кажется невыразительной. Думать об этом теперь бессмысленно, но, если бы только Эймонд мог выбирать, он бы предпочел младшую, Флорис: милая и ласковая девочка с большими глазами и россыпью тугих темных кудрей, подстриженных почти по-мальчишечьи коротко, изредка поглядывает на гостей и страшно смущается, когда Эймонд ловит ее взгляд. Эйгона мрачный повод встречи не тревожит, и он кажется вполне довольным жизнью. — Тяжело тосковать в обществе сладкого вина и хорошеньких женщин, — заявляет брат, поглядывая на молодых служанок. Благо, ему хватает воспитания сказать об этом тихо, чтобы его слышали только сидящие рядом братья. В отличие от Деймона Эйгон хотя бы не смеется на похоронах. — Ты бы не на служанок засматривался, — вмешивается Бейлон, — а присмотрелся к леди Кассандре. Поговорил с ней, утешил. Смерть отца, знаешь ли, не мешает лорду Борросу тревожиться вопросом благополучия дома Баратеонов, и о своем намерении породниться с нами он не забыл. — Почему именно Кассандра? — кривится Эйгон. — Потому что по прямой линии наследника мужского пола у лорда Борроса все еще нет, и Кассандра, как старшая дочь, наследует Штормовые земли. Это самая выгодная партия для тебя, — Бейлон забирает у брата кубок с вином и отодвигает в сторону. — Я уже и так стал лордом Драконьего Камня, хотя я этого не просил, — бубнит Эйгон, откидываясь в кресле и складывая руки на груди, как обиженный ребенок, у которого отобрали игрушку. — Женишься и откажешься от Драконьего Камня. И тебе не обязательно все время быть возле жены в ее замке. Деймон тоже возле Реи Ройс в Рунном Камне не рассиживался, он вернулся в Гавань и получил должность мастера над монетой, хотя и ненадолго. Если не повторять ошибок Деймона, на этой должности можно задержаться подольше и не отдаляться от двора. Особенно, если иметь талант к искусству счета, — Бейлон бросает на брата выразительный взгляд. — Мне казалось, ты его не лишен. Лорд Бисбери уже стар, кто-то должен занять его место однажды. Эйгон несколько секунд хлопает глазами, пока смысл сказанного доходит до его затуманенного вином разума. — Ты… хочешь, чтобы я вернулся в Гавань? — Исправительное лордство на Драконьем Камне тебе на пользу не идет, не вижу смысла держать тебя там дальше, — пытаясь придать лицу серьезности, говорит Бейлон. — От свадьбы ты все равно не отвертишься. Если будет надо, я сам притащу тебя к невесте. И не думай, что в столице тебя ждет сладкая жизнь, когда вернешься, я за тебя возьмусь. — Трепещу в ужасе, Ваша милость, — Эйгон пытается не выглядеть слишком довольным, и Эймонд закатывает глаз. Ну разумеется, Бейлон опять спас своего нерадивого братца. Эймонд почти завидует. Вот бы вопрос его свадьбы можно было решить так же просто.

***

Бейлон удивительным образом сочетает в себе ум и сдержанность с необдуманной вспыльчивостью и горячностью. Когда он в очередной раз заявляет о том, что конфликт на Ступенях затягивается, и он, как наследник, должен отправиться туда сам верхом на своем драконе, дед пытается его осадить. — Опыт прошлой войны сделал нас умнее. Теперь принц Деймон возглавляет не армию авантюристов и головорезов, а обученных бойцов и наемников, а лорд Корлис стоит во главе не только своего флота, но и пентошийских и браавосских кораблей. Лорду Велариону уже удалось одержать победу у Кровавого Камня. Запаситесь терпением, мой принц, в этот раз мы должны быть последовательнее и основательнее в своих действиях. — К чему запасаться терпением? — возмущается Бейлон. — Никогда еще не было такого, чтобы война затягивалась, и это было бы полезно государству. Война любит победу и не любит продолжительности. — Тогда вы мне ответьте, к чему рисковать собой, если в этом нет крайней нужды? — в голосе деда появляется недовольство. Он не любит, когда Бейлон разъясняет ему такие вещи, как будто у самого Десницы ума не больше, чем у зеленого юнца. — Вы наследник, и ваше место здесь. Пока что там справляются и без вашей помощи, и, если боги будут милостивы, будут справляться и дальше. Бейлон обыкновенно спорит до хрипоты, но все равно каждый раз соглашается с дедом, которого в подобных разговорах поддерживают мать с отцом и вернувшаяся в столицу Рейнира. Эймонд не до конца понимает мотивы своего деда, его больше остальных тревожит судьба Ступеней, которые так невыгодно располагаются на пути торговых кораблей к Староместу. Впрочем, думается Эймонду, хотя Отто и считают человеком надменным и честолюбивым, он в первую очередь желает благополучия для своей семьи и государства. Возможно, таким образом он пытается отдалить Деймона от двора и позволить ему служить короне вдали от столицы, попутно утоляя свою жажду войны и крови. Сколько бы лет ни прошло, а дед любовью к Деймону так и не воспылал, хотя мать говорила Эймонду, что раньше было еще хуже. До рождения Бейлона дед даже советовал отцу объявить наследницей Рейниру, только бы не позволить Деймону наследовать трон. Рейнира тоже не слишком противится тому, что ее муж воюет на Ступенях. — Ты за него не тревожишься? — спрашивает Эймонд, когда они вместе с Хелейной приходят проведать маленьких племянников. После одной из первых побед Деймон ненадолго возвращался к жене, но вскоре снова отправился на свою войну, а Рейнира всего через девять лун родила малыша Визериса. Пятеро сыновей и ни одной дочери. Лорд Боррос бы удавился от зависти. — Тревожусь, конечно, — говорит Рейнира, качая младенца на руках. — Но разве я могу удержать его рядом с собой против воли? Деймон всегда говорил, что Темная Сестра ковалась для великих целей, а Караксес появился не для того, чтобы на нем облетать округу. — Дракона нельзя посадить на цепь, — соглашается Хелейна, пока малыш Эйгон грызет бахромчатый конец на пояске ее платья. У мальчика режутся зубы, и он тащит в рот все, до чего дотягиваются его крохотные ручки. — Он либо разорвет ее и улетит прочь, либо удавится в неволе. — Я бы тоже хотел отправиться на войну на своем драконе, — задумчиво говорит Эймонд. Он вообще считает, что, если на Ступенях понадобятся драконьи наездники, то он там будет незаменим. Разве могут Караксес, Мелеис и совсем молодой Терракс сравниться с Вхагар? — А я бы хотел быть на флоте, — Люцерис подсовывает младшему брату тряпичную куклу, чтобы тот перестал портить Хелейне платье. — Когда папа брал меня с собой ходить под парусом, он говорил, что я хорошо управляюсь с такелажем. И я люблю море. Каждый раз, когда Люк вспоминает Лейнора, лицо Рейниры становится встревоженным и почему-то виноватым. Вот и теперь она вздрагивает и опускает глаза, как будто у нее есть какая-то тайна. Эймонд порой задается вопросом, как много секретов хранит его сестра. Такое же виноватое выражение принимает лицо Рейниры, когда спустя два года успешной, но затянувшейся военной кампании встает вопрос о титуле Лорда Приливов. Лорд Корлис ранен, и его кузен Веймонд решает оспорить наследование Дрифтмарка. Эймонд считает, что он либо безумец, либо идиот, потому что очевидно, на чьей стороне будет корона, но его прошение все равно решают выслушать. Бейлон говорит, что пора покончить с этим раз и навсегда. Вопреки ожиданиям Эймонда, отец решает самостоятельно воссесть на трон в этот день. Он бредет к престолу бесконечно долго, превозмогая боль, тяжелой шаркающей походкой, и едва не падает в изножье трона, но Деймон в последний момент подхватывает брата под руки. Звон упавшей короны оглушительно громкий в тишине тронного зала. Эймонду тяжело найти сопереживание к Визерису, как к своему отцу, тот всегда был для него больше королем, чем родителем, но он все же по-человечески сочувствует, глядя на чужие страдания. Эймонд никому об этом не скажет, но он считает смерть милосерднее такой жизни. Расшитый драконами плащ болтается на Визерисе, как на скелете, и сам отец выглядит так, словно Неведомый еженощно склоняется над его постелью, но в последний момент одергивает протянутые руки с издевательским «не сегодня». В тронном зале собирается вся семья. Бейлон при поддержке отца так активно вовлекает в дела державы своих родственников, словно желает усадить на престол всех разом. Эйгон однажды сказал, что теперь Железный Трон стоит переплавить в несколько железных кресел, а дракону на знамени Таргариенов — добавить еще с десяток голов. Эймонд знает, чем закончится суд. Притязания сира Веймонда строятся на таких доводах, за которые можно лишиться языка. За спиной Рейниры черной тенью возвышается Деймон и угрожающе поигрывает пальцами на рукояти Темной Сестры. Эймонду любопытно, покинет ли Веларион тронный зал просто увечным, или его вынесут ногами вперед. Сомневаться приходится недолго — последней своей фразой Веймонд выносит себе смертный приговор. — Это — ненастоящий Веларион, — он выбрасывает руку вперед и указывает пальцем на Джейса. — Я не собираюсь обрекать наш род на вырождение, мешая нашу кровь с щенками дома Стронгов. На лице Деймона расцветает довольная ухмылка, словно он только этого и ждал. По залу пробегает ропот, и Бейлон делает шаг вперед, но все заканчивается, прежде чем он успевает сказать что-либо. Ножны шуршат вкрадчиво и зловеще, нагая сталь сверкает жутким багрянцем, отражая пламя факелов, и Эймонд еле успевает вцепиться в Хелейну и с силой дернуть на себя, пряча ее голову на своей груди. — Не смотри. Алисент вскрикивает и хватается за сердце, когда обезглавленное тело с мерзким звуком падает на пол. Эйгон подхватывает мать под локоть. — Помнится, король обещал за такое вырезать языки, — Деймон вальяжно опирается на Темную Сестру. — Но я позволил себе вольность и язык решил оставить. Зал погружается в суету и крики, но Эймонд не обращает на них внимания. Он прижимает к себе Хелейну и не видит ни изуродованного тела, ни дяди, который вытирает окровавленное лезвие о подол собственного камзола. Он смотрит только на бледного Люцериса за плечом Рейниры, взгляд которого становится таким же, как у матери. Виноватым.

***

— Что-то ты не выглядишь довольным, — Эймонд прислоняется плечом к резному столбцу у беседки в саду. Люк на него глаз не поднимает. — Все решилось в пользу твоего брата. Семья стоит за вас горой. — Его убили за правду, — Люцерис вскидывает взгляд. — Никто бы не говорил ничего подобного, если бы мы с братом выглядели, как Лейнор Веларион, а не как Харвин Стронг. Я знаю, что я бастард. И Джоффри с Джейсом… тоже, — Люк запинается, как будто сказать такое о себе ему проще, чем о братьях. Эймонд приподнимает брови. Они не разговаривали об этом прежде напрямую. Сердобольного Люцериса, видимо, тронуло, что за слова об их с братьями происхождении умер человек. Люк встает со скамьи и подходит ближе, задумчиво скользит взглядом по лицу дяди, задерживаясь глазами на старом шраме. — Ты тоже пострадал за правду. — Ты защищал брата, — возражает Эймонд. — На твоем месте многие бы так поступили. — И все-таки, — Люк качает головой, и темная челка падает ему на лоб, — я до сих пор чувствую себя виноватым. И должным тебе. А за свои долги надо платить. — Звучишь, как Ланнистер. — Я же серьезно. — Я тоже, племянник. Что ты можешь мне предложить в качестве уплаты долга? — Не знаю, — Люцерис прикусывает губу. — Но, если только ты попросишь, я сделаю, что угодно. — Аккуратнее со словами, — Эймонд складывает руки на груди, — такими обещаниями не разбрасываются. — Я не разбрасываюсь. Я сдержу слово, — Люк вздыхает и возвращается на скамью. — Хотя, чего стоят бастардовы обещания, да? Эймонд присаживается рядом. — Давно ты знаешь? Тогда на Дрифтмарке ты, кажется, не понял. В отличие от Джекейриса. — Не могу сказать. Просто я стал замечать, что, куда бы мы с Джейсом не пришли, все смотрят и шепчутся. Даже пару раз слышал, как кто-то за спиной сказал… что мы выглядим, как Стронги, не как Веларионы. И я ведь тоже не слепой, я вижу, какие мы на фоне остальной семьи. Я не стал говорить матери, не хотел её беспокоить. Попытался поговорить с Джейсом, но он сказал мне не обращать внимания и забыть об этом. — Не хотелось бы обидеть твоего брата, Люцерис, но советы у него не самые умные, — Эймонд пожимает плечами, — нельзя забывать, кто ты такой, потому что другие этого не забудут. Думаешь, когда я куда-то прихожу, никто не шепчется? Эймонд летает на самом большом драконе, сир Кристон говорит, что принц отлично сражается, но первая мысль, которая возникает у людей, когда они его видят, не «прекрасный фехтовальщик» или «наездник Вхагар». Потом об этом, конечно, вспоминают, но в первую очередь люди видят перед собой одноглазого калеку. Эймонд уже привык носить это, как броню. Люцерису тоже стоило бы привыкать. — Когда ты узнал, что я аногар, сказал, что ничего не изменилось, — замечает Эймонд, когда молчание затягивается. — Почему с тобой должно быть иначе? Эймонд рад, что племянник стал старше, и с ним наконец-то можно говорить об этом открыто, называя вещи своими именами. — Это другое, — возражает Люцерис. — У тебя это кровь предков, а у меня… Все говорят, что бастарды рождены от лжи, и ничего хорошего в нас нет. — Ты ведь понимаешь, что это просто суеверия. Но, если тебя это так тревожит, можем теперь везде ходить вместе, чтобы люди не знали, кого первого им обсудить, — Эймонд улыбается, и Люцерис фыркает от смеха. — Только представь — Эймонд-одноглазый… — И Люцерис Стронг, — заканчивает за него племянник с грустной улыбкой. Эймонд подвигается ближе, и Люк заглядывает ему в лицо. Они сидят в тишине и долго смотрят друг на друга. Калека и бастард. — Да, дядя, — говорит Люцерис, словно прочитав чужие мысли, — мы с тобой пара хоть куда.