Юные драконы

Эймонд ожидал, что за нерадивым Эйгоном по его возвращении в Гавань Бейлон будет присматривать. Не ожидал он, что брат возьмется за это так основательно, и что у Бейлона есть соглядатаи как в замке, так и за его пределами. Один из таких соглядатаев прервал их, когда они засиделись вечером в комнате Бейлона, склонился к наследнику и что-то сказал ему на ухо. Лицо Бейлона помрачнело. Эйгона опять видели в «Голубой жемчужине», и Бейлон решил сам отправиться за несносным братцем, обрядившись простолюдином. Поначалу он собирался взять с собой для сопровождения только сира Кристона, но Эймонд тоже увязался следом. Бордели, распивочные, захолустные гостиницы и игорные дома на узкой немощеной улочке жмутся друг к другу, как покосившиеся пьяницы после бурной ночи. Из дверей одного из борделей вываливается нетрезвый сержант городской стражи, и следом из окна на втором этаже выглядывает рыжеволосая шлюха с голой грудью в наброшенном на плечи синем шелке. — Думаешь, у тебя слишком маленький кошелек, чтобы вместить мое золото? — спрашивает мужчина, пытаясь справиться с завязками на бриджах. — Думаю, я слишком маленькая, чтобы вместить тебя, — отвечает блудница, и люди на улице заливаются гоготом, пока мужчина бранит девку последними словами. Эймонд отворачивается и сильнее надвигает капюшон на лицо. Он украдкой поглядывает на девушек, которые выглядывают из окон или стоят у дверей борделей, зазывая клиентов. Совсем юные, попадаются почти дети, но на каждом лице уже лежит печать тяжелого гнусного порока. С молодых лиц на Эймонда смотрят глаза старух. Сами девушки, даже обряженные в шелка и украшения, выглядят жалкими и потасканными. У одного из борделей Эймонд замечает не девушек, а юношей, переодетых в женское. Больше всего ему запоминается юнец в легком сером платье. На худеньком и остром лице зияют темные глаза. Он призывно улыбается, когда Эймонд чуть замедляет шаг, проходя мимо. «Голубая жемчужина» встречает их полумраком и томным благоуханием масел, но даже оно не может перебить густой дух испарений от винных погребов и запах пота и разгоряченной кожи. Хозяйка, дородная женщина с тяжелыми русыми локонами и полными белыми руками, окидывает их оценивающим взглядом. — Милорды желают чего-то особенного? — Безусловно, — Бейлон отводит женщину в сторону, о чем-то переговариваясь с ней. Когда он опускает ей в ладонь несколько серебряных оленей, на лице хозяйки расцветает понимающая улыбка. — Имен у нас не называют, — она кивает головой в сторону лестницы, — но тот, кто вам нужен, отыщется на втором этаже. Эйгона они обнаруживают в компании девушки старше него самого, с гладкой темной кожей и глазами цвета сандалового дерева. Она говорит с певучим летнийским акцентом и умолкает, заметив в дверях посторонних. — Кого там принесло? — Эйгон приподнимается на подушках с недовольным лицом, но Бейлон быстро сбивает с брата спесь, едва подав голос из-под капюшона. — Собирайся. Быстро, — Бейлон звучит как в те моменты, когда восседает на троне, и Эйгон бледнеет. Путь до замка они проделывают в тишине. Бейлон держит Эйгона за локоть, вцепившись с такой силой, что должны остаться синяки. Перед самым входом в свои покои Бейлон благодарит Эймонда и сира Кристона за сопровождение, увлекает Эйгона за собой и захлопывает дверь. По дороге в свою комнату Эймонд не думает о том, что ждет старшего брата. Он вспоминает, как однажды сам посещал улицу шелка. Эйгон тогда весьма своеобразно пытался помочь Эймонду, изнывающему в муках жара. Эймонд отнекивался, говоря, что в эти ночи бессмысленно доставлять себе удовольствие привычным для мужчины способом, но Эйгон заверил, что собственная ладонь никогда не сравнится с мягким теплом женского тела, и Эймонд даже не представляет, от чего отказывается. В итоге он сдался и даже позволил Эйгону самостоятельно выбрать девушку. Она была старше Эймонда, бойкая и ласковая, ловкая, как кошка, но пик наслаждения все равно был короток и слаб, как тусклый всполох догорающей свечи, ночь принесла Эймонду больше разочарования, чем удовлетворения, и до сегодняшнего вечера он на Шелковую улицу больше не ходил. Эймонд ворочается на постели, но вспоминает не свою первую девицу — он даже имени ее не помнит, хотя и спрашивал из вежливости. Ему видится мальчишка с глазами лани на лукавом лице. Отчего-то его образ тревожит, неприятно скребется за грудиной, и сон не идет к Эймонду до самого рассвета.

***

Личный мейстер Рейниры безнадежно неряшлив. Эймонд окидывает взглядом безобразное нагромождение склянок, ветхих книг и свитков на полках. — Мой принц, — Герардис указывает рукой на кресло и почти задевает широким рукавом чернильницу на углу стола. — Чем заслужил ваш визит в столь ранний час? У вас что-то произошло? Внутри Эймонда все звенит от напряжения, потому что за последние несколько лун произошло слишком много. Произошло, что после шестнадцатых именин ночи жара, казалось, чуть поутихшие, вернулись с новой силой, мучительнее и тягостнее прежних. Произошло, что Эймонд, вопреки запретам мейстера, пытался пить свой настой не только днем, но и ночью, и его рвало до самого утра, сначала съеденным ужином, а потом — горькой желчью. Произошло, что Эймонд прибег к помощи кровопусканий, надеясь, что если крови Валирии в нем станет меньше, то и терзать его она будет не так сильно, но добился лишь головокружения и слабости. Произошло, что в пору прошлого жара Эймонд позволил себе забыться и представить рядом с собой кого-то еще, но девичьи лица в мыслях плыли, подергивались дымкой, сменяясь другими, с чертами более грубыми и жесткими, и прикосновения чудились не по-женски крепкие и сильные. И каждую пору он мучился, не в состоянии помочь себе, не зная, что ему делать. Все это произошло с Эймондом и безжалостно швырнуло его в неизвестность, как в свободный полет со спины взбесившегося дракона. Эймонд излагает это мейстеру в кратких сухих выражениях, умалчивая о деликатных подробностях. Герардис качает головой. — Я не могу говорить наверняка, мой принц. Подобные случаи столь редки теперь, что составить сколь-нибудь внятное представление о том, что происходит с вами, почти невозможно. Если бы только до нас дошли труды валирийских врачевателей… Но увы, они безнадежно утеряны в пламени Рока. Осматривая вас я тоже ничего необычного и несвойственного для мужчины не заметил. В Цитадели книг о природе подобных вещей нет даже со словесным описанием, не говоря уже об описании художественном. Чтобы восполнить эти знания, необходимо исследование куда более глубокое, но тела наследников дракона предают пламени. — Вы говорите о посмертном вскрытии? — Эймонд хмурится, и Герардис в ответ кивает. Невозможность разрезать такого человека и посмотреть, как он устроен внутри, кажется, причиняет Герардису невыносимую боль, такое скорбное у него лицо. Врачеватели все же странные люди. — Можете ли вы хотя бы сказать, почему каждый мой жар приходит не в свое время? — Эймонд качает в руке бокал. К вину с пряностями Герардис относится куда щепетильнее, чем к порядку в своей комнате — корица, сушеная вишня, мускатный орех, немного меда. Эймонду нравится. — Каждая моя пора приходит то раньше, то позже положенного. Это не похоже на моего брата. Эймонд завидует Бейлону, по нему можно сверять смену луны на небесах. Жар Бейлона всегда приходит раз в два месяца и протекает не в пример легче, разве что брат становится более вспыльчив и раздражителен, чем обычно. — Хоть вам и не было приятно мое сравнение с лунными кровями, Ваше высочество, но оно мне кажется наиболее близким к тому, что происходит с вами. У некоторых женщин кровотечения становятся регулярными лишь после рождения ребенка. — Больше вы мне ничего не поведаете? Например, — Эймонд пытается подобрать слова. Боги, ну почему он вообще обязан сталкиваться с такими вещами, — какова вероятность… понести? — Я весьма ограничен в этих знаниях, — мейстер подносит кубок к губам, едва пригубив. — Вы — первый аногар в королевской семье впервые за долгие годы и единственный на моей памяти. — Мы оба с вами знаем, что не единственный, — Эймонд склоняет голову, вперив в мейстера испытующий взгляд. Людям тревожно, когда он смотрит исподлобья — Эймонд это знает и нагло пользуется. — Стал бы я к вам обращаться, не имей вы никакого опыта? — Я не понимаю, о чем вы говорите, мой принц, — Герардис взволнованно отставляет свой кубок. — Как личный мейстер моей сестры, вы были вхожи в покои ее семьи. Вы понимаете, — Эймонд говорит тоном, не терпящим возражений, и мейстер теряется под его напором. — Принцесса Рейнира не одобрила бы… — То, о чем моя сестра не узнает, ей не повредит. И я не собираюсь выведывать, что происходило на чужом ложе. Я хочу лишь знать то, что относится непосредственно ко мне, и вы этими знаниями располагаете. В Эймонде нет неприязни к Рейнире, но он слишком устал от неопределенности и непонимания того, что с ним творится. Герардис, пожалуй, единственный человек, который может дать ему внятный ответ, и Эймонд желает этот ответ услышать, даже если связано это будет с Лейнором, о сущности которого никто не решался говорить вслух. Даже отзывчивая Рейнира не сказала ему правды о своем муже, беспокоясь за честь своих детей. — Что ж, — Герардис ерзает в кресле, — если вы настаиваете… В то время, как одна женщина может понести и зачать довольно легко, другим это удается с трудом. И не всякая беременность оканчивается успешными родами. Могут быть мертворождения, всегда есть риск скинуть прежде срока. В этом вы с женщинами схожи. Могу сказать, — мейстер нервно поправляет цепь на шее, — что когда вы не своей поре, маловероятно, что близость с мужчиной приведет к беременности. И напротив — в пору жара подобная близость зачатием и окончится. Эймонд откидывается в кресле, соображая, что делать с полученными знаниями. По-настоящему он нуждается в близости только в жар, какой ему от нее толк, когда кровь в жилах не беснуется и не требует чужой ласки, не заставляет метаться на постели, вцепляясь в простыни? Даже если он попросит отца о помощи в том, чтобы обставить брак с каким-то лордом, на что будет похоже это супружество? Редкие ночи вместе, после которых Эймонд будет глотать лунный чай, как Эйгон опрокидывает бокалы с красным вином, а лорд-муж — Эймонд все еще не привык к тому, как это звучит — будет покидать их комнаты и не касаться его до следующей поры? Никакой лорд на это не согласится. Да и какой смысл от родства с правящей династией без наследников от их крови. Обжиматься по углам с оруженосцами и рыцарями Эймонд не собирался, мысли о браке с женщиной, который все еще упорно предлагала мать, тоже не прельщали — они были удовлетворительны днем и невыносимы по ночам, леди-жена всегда обращалась молчаливой тенью, с укоризной глядящей на Эймонда с холодной постели. Вот бы Эйгону досталось проклятое валирийское наследие, Эймонд бы поглядел, как блудный братец наведывался в бордели в таком положении. Возможно, он осчастливит Герардиса и завещает свое тело на благо учения. Прикажет найти источник порочного жара и вырезать, чтобы не влачить это за собой хотя бы после смерти.

***

Как мама ни старалась повременить с объявлением его статуса, а слухи все равно просочились за пределы замка. Лорд Ларис любил говаривать, что на свете нет ничего быстрее слов, и тем они быстрее, чем сильнее их пытаются удержать. Так оно и вышло: в честь Эймонда не устраивали праздника, как в честь Бейлона, мейстеры божились, что будут молчать, даже служанок, убирающих покои Эймонда и меняющих его постель, мать подобрала немых, чтобы они не разносили слухи за пределы его комнат, но ничего не помогло. Письмо с фамильной печатью Бракенов лежит на столе и не желает исчезать, как бы Эймонд не пытался испепелить его взглядом. Изложенное в письме довольно обыденно на первый взгляд: ворох вежливых светских слов, сквозь которые пробивается вопрос о том, свободен ли королевский сын для помолвки. Все бы ничего, но дочерей у лорда Бракена нет. Мама нервно заламывает руки, и Эймонд обещает подумать, но раздумья затягиваются, а письма — множатся. С дочерями в королевской семье не заладилось, а тут все так удачно сложилось. Отец оказался прав, когда описывал все так, словно лорды станут слетаться на Эймонда, как воронье на поле после битвы. С письмами Эймонду помогает разбираться Рейнира. Мать то гневалась, то тревожилась с каждым новым посланием, нещадно критиковала всех кандидатов, и Эймонд в итоге решил прибегнуть к помощи старшей сестры, которая отнеслась к этому не в пример спокойнее. В отношении Рейниры к нему ничего не изменилось. Либо Герардис и впрямь не рассказал ей об их с Эймондом разговоре, либо сестра в который раз скрывает свои настоящие чувства. — Кто бы мог подумать, — Эймонд откладывает в сторону письмо с лютоволком Старков, — даже северяне. — Что тут удивительного? — Рейнира бегает глазами по письму от лорда Редвина. — Старки — великий дом. Стоило ожидать, что лорд Рикон захочет устроить брак своего наследника с королевским сыном. — Я вообще удивлен, что их так много, — Эймонд прячет лицо в ладонях. Голова раскалывается. — Как быстро все забыли о том, что мужеложство — гнусный грех. — Как и кровосмешение в глазах Старых и Новых богов. Но мы происходим из Валирии, где подобное было в порядке вещей, и не в ответе перед чужими богами. Если нашим богам было так угодно, то не Старым и Новым нас судить. Рейнира права — каким ни было на этот счет мнение у богов Валирии, но в глазах Старых и Новых природа Эймонда порочна. В одну из ночей он попробовал доставить себе удовольствие иначе, коснуться изнутри, а не снаружи, а наутро едва нашел в себе силы выйти из комнаты. Когда он пришел в септу, стены сомкнулись вокруг тишиной и замогильным холодом. Глаза Семерых с каменных ликов смотрели на него с немым укором и осуждением, трещина змеилась над челом Отца, словно он гневался. «Я для них чужой, — понял Эймонд. — Они не станут слушать мои молитвы». Если бы Таргариены принесли в Вестерос не только свои обычаи, но и своих богов, ему было бы кому помолиться, хотя Эймонд и не уверен, что боги Валирии бы его услышали. Слышат ли Старые боги северян, когда те преклоняют колено у сердце-древа? И внемлет ли Утонувший бог железнорожденным, когда они молятся ему кровью и солью и платят железную цену? — Я не знаю, как их выбирать, — Эймонд сворачивает письмо лорда Блэквуда. — Они все пишут одно и то же, только разными словами, и большую часть этих людей я либо не видел, либо видел раз или два за жизнь. — Выбирать нужно при личной встрече. Но не так, как предлагал лорд Хайтауэр. Устраивать смотрины, вроде тех, что проводили в свое время для меня, бессмысленно, это похоже на ярмарку скота или скоморошье представление. Эймонд усмехается. Еще бы Рейнира сошлась в мнении с его дедом. Деймон с супругой и их споры с Десницей — островок стабильности в их семье. — Не станут же они тащиться в Гавань, покидая свои владения, только ради встречи со мной. — О, поверь, они бы стали, — хмыкает Рейнира, — но в этом нет нужды. Можем подождать до свадьбы Бейлона и Хелейны. Приедет знать со всего Вестероса, там и присмотришься. Эймонд кривит губы. Он не хочет этого, ему это все не нужно… Зачем он отказался от предложения матери скрывать произошедшее с ним? Если у Веларионов получалось, то ведь могло получиться и у них. Ловить брошенные в спину оскорбления, как обидные плевки, было бы немногим хуже того, что он в их семье оказался забавной зверушкой, к которой теперь тянут свои загребущие руки все, кому не лень. Эймонда сгубила собственная самоуверенность. Письма громоздятся на столе, и Эймонд чувствует себя зверем, загнанным охотниками со стаей гончих, но гонит минутную слабость прочь. Он от крови дракона, и, сколько бы ни было гончих, такой хищник им все же не по зубам.

***

Под конец войны Триархия из-за междоусобиц начинает раздирать сама себя на части. Противостояние на Ступенях заканчивается накануне свадьбы Бейлона и Хелейны, и Деймон с триумфом возвращается в Гавань. — Я хотел привезти вам голову Ракаллио Риндуина, чтобы насадить на пику у ворот Красного замка, — Деймон снимает с плеч пестрый плащ и протягивает его Бейлону, — однако лорд Корлис сказал, что для свадебного подарка это чересчур. — Вы с лордом Корлисом подарили нам мир, — Бейлон обнимает дядю, — лучшего подарка нельзя и представить. Бейлон не упоминает, что мир это весьма условный — дорнийцы прекратили поддерживать Триархию, когда исход войны стал очевиден, и затаились, но никто не надеется, что они утихомирились надолго. Что такого сказал или сделал Бейлон, Эймонд не знает, но Эйгон ведет себя тише воды и подолгу пропадает в библиотеке с отчетными книгами в компании лорда Бисбери, который делится с принцем опытом. Бейлон использует метод поощрений и наказаний для брата и позволяет ему прихватывать с собой вино. Что удивительно, трезвый Эйгон считает хуже, чем хмельной. — Если ты получишь место в Малом совете, — лукаво замечает Люцерис, — то в народе тебя будут звать Пьяным мастером над монетой. — Пьяный мастер? — смеется Эйгон. — Мне нравится. Поделись своей идеей с кем-нибудь еще, племянник, я хочу, чтобы это прозвище прижилось поскорее. — Ты иногда ведешь себя, будто тебе тоже двенадцать, — говорит Эймонд. — Да-да, братец, мы помним, что ты зануда, необязательно напоминать об этом. Ну, бывайте. Меня ждут отчетные книги, штоф дорнийского кислого и лорд Бисбери. Хотя я бы предпочел кого-нибудь помоложе и посимпатичнее. Мать встречается с лордами вместо короля, ссылаясь на его слабое здоровье, организует благотворительную ярмарку, занимается украшением замка и расселением гостей. Королева ходит по замку размашистым шагом и раздает слугам указания с резкостью полководца, ведущего войско на битву. В украшении замка ей помогают Хелейна и Дейрон с Джейсом, Рейнира берет на себя часть обязанностей по организации ярмарки. Эймонд решает помочь матери и сестре, чтобы не слоняться без дела. Часть лордов прибывает в замок заранее. Решение, на взгляд Эймонда, в высшей мере бестолковое, они либо сидят в своих комнатах, либо толпами бродят по коридорам и замковому саду, путаясь под ногами. Эймонд ловит на себе чужие взгляды всюду, куда бы ни отправился. К нему на этом празднике жизни внимания приковано не меньше, чем к брачующимся, однако какое-то время его не беспокоят. Впрочем, длится это недолго. Первым его покой тревожит Дальтон Грейджой. Высокий и смуглый, он старше Эймонда и воевал на Ступенях вместе с Деймоном, заслужив себе грозную славу и прозвище Красный Кракен тем, что из сражений выходил залитым чужой кровью с ног до головы. Он носит массивную золотую цепь на шее и унизывает пальцы кольцами, золотыми, серебряными и бронзовыми, с гранатами, сапфирами и аметистами. Эймонд знает, что Грейджой заплатил за них не золотом, а железом, сняв с убитых врагов. На боку у Дальтона поблескивает валирийский меч, Сумрак, тоже добытый в пылу битвы. Эймонд чувствует укол зависти. Им с братьями тоже нужно было отправиться на войну, а не сидеть в замке. — Вы когда-нибудь отправлялись в дальнее плаванье, мой принц? — спрашивает Грейджой с дерзкой улыбкой. Он хорош собой и знает об этом, но на Эймонда его грубоватое обаяние не действует, и он только равнодушно сцепляет руки за спиной. — Не имел такого удовольствия. — Вам бы понравилось, — Грейджой обходит его сзади и кладет руку на плечо, простирая другую к горизонту. Эймонд чувствует запах морской соли от чужих волос и отодвигает голову. — Вообразите — море и безграничная синева неба, насколько хватает взгляда. Свист ветра в натянутых парусах звучит, как свобода. — Я предпочитаю смотреть на безграничную синеву неба со спины своего дракона, лорд Грейджой. А в подобное плаванье вы могли бы взять одну из ваших соленых жен. У вас их, кажется, три? — Четыре, — с гордостью поправляет Грейджой. — Тем более вам должно хватить и их. — Море сделало меня жадным, мой принц. А женское общество утомительно. Тяжесть чужой руки на плече становится ощутимее, и Эймонд прикрывает глаз. Если бы не этикет, он бы уже спровадил лорда Железных Островов куда подальше. Эймонд бы с удовольствием встал с ним плечом к плечу на поле брани, но ведь Грейджой зовет его не на войну. — Дядя! — звонкий голос Люцериса вырывает Эймонда из оцепенения, и Дальтон с видимым неудовольствием отстраняется от принца. — А я тебя везде ищу, — Люк поворачивается к Грейджою. — Простите, если помешал беседе, милорд, но королева просила меня найти принца Эймонда. — Что-то случилось? — Эймонд пытается придать лицу обеспокоенное выражение, чтобы не выдать, как он рад избавиться от своего собеседника. — Ничего серьезного, но лучше поторопиться, — Люцерис подхватывает Эймонда под локоть и на ходу прощается с обескураженным Грейджоем. — Хорошего вам дня, милорд! — Куда ты меня так тащишь? — Эймонд едва поспевает за племянником. И откуда в нем столько прыти? — Можешь уже сказать, что случилось? — Ничего, — простодушно отвечает Люцерис, не сбавляя шаг, — просто я шел мимо, увидел с балкона вас и… решил вмешаться. — Зачем? — Тебе было неприятно. — Почем тебе знать? — Эймонд щурится. — Может, я хотел принять его предложение. — Не хотел, — упрямо качает головой Люк. — Я знаю, какое у тебя лицо, когда тебе что-то не нравится, а этот лорд — нет. — Как пристально, оказывается, ты рассматривал мое лицо, племянник, — Эймонд усмехается, и Люцерис краснеет, словно его застукали за чем-то неприличным. — Ничего я не рассматривал, — Люк отпускает чужую руку и собирается уходить, но Эймонд его останавливает. — Спасибо, Люцерис. На лице Люка появляется робкая улыбка, и он выглядит, как щенок, которого потрепали по голове. В следующие дни к Эймонду по очереди подходят изможденный лорд Аррен, который восставал против своей кузины Джейн за титул Хранитела Востока и состарился прежде срока после заключения в небесных камерах, Эльмо Талли, сдержанный и скупой на слова, Бракен и Блэквуд, отцы которых сражались на дуэли за руку Рейниры, а их сыновья, видимо, решили сделать соперничество за благосклонность королевских отпрысков славной семейной традицией, Тирелл, Росби, Редвин, Корбрей и Вестерлинг… И каждый раз эти встречи прерывает Люцерис, появляющийся из ниоткуда, и увлекающий Эймонда за собой под самыми разными предлогами. В какой-то момент Эймонд даже думает, что это может стать поводом для новых пересудов, что вопрос его помолвки уже решен, и происходящее теперь — не более чем жалкий марионеточный фарс, но никто из лордов, похоже, не видит соперника в двенадцатилетнем мальчишке. Встречи с лордами утомительны, всякий раз они сопровождаются светской болтовней, неискренней и натужной, и Эймонд раздражается. Эйгон пытается приободрить брата в свойственной ему манере: — Просто встречай их верхом на Вхагар, сразу отсеется добрая половина, если не больше. Может, среди самых стойких и найдется кто-то подходящий. Единственный, кто не вызывает неприязни, это Криган Старк. Он высок и плечист, у него вытянутое скорбное лицо и серые глаза, холодные, как зимняя буря. Эймонд не видел прежде человека, в котором было бы так много Севера. Криган учтив, прямолинеен и немногословен, он прекрасно обращается с клинком, и Эймонд ловит себя на мысли, что северянин — один из лучших фехтовальщиков, что ему приходилось видеть. — Вы отлично сражаетесь, лорд Старк. Вы намерены стать рыцарем? — Нет, Ваше высочество, — возражает Криган. — На Севере мало почитают Семерых, а перед ликом Старых богов присягу не приносят. Обет не станет священней оттого, что септон помажет тебя елеями, а в человеке не появится больше доблести и отваги, когда к его имени добавят приставку «сир». — Главное, не говорите об этом сиру Кристону, он может понять вас превратно, — замечает Эймонд, и Криган позволяет себе улыбку. — И в мыслях не было оскорбить лорда-командующего. Эймонд уважает Старка за его силу и убеждения, а вот Эйгону северянин ожидаемо не нравится, и брат называет его снобом: — Да у него разве на лбу не написано «честь и достоинство». Не удивлюсь, если у Старков даже встает только в законном браке, а в спальню они идут, как на войну, исполнять свой долг. — Вот бы он мог поделиться частью своей чести и достоинства с тобой, дорогой брат, — замечает Бейлон, не грубо, а полушутливо, но Эйгон все равно выглядит пристыженным. Джейс от Кригана в восторге. На тренировочном поле он наблюдает за северянином с мечтательным выражением лица, глуповато приоткрыв рот, и разве что не вздыхает, как влюбленная девица. Люцерис чувств брата не разделяет. Когда Эймонд, выкроив свободную минуту в предсвадебной суете, решает сразиться со Старком, Люк угрюмо буравит их взглядом со скамьи и уходит, заявив, что лучше пойдет стрелять из лука. Эймонд недоумевает из-за поведения племянника, и Эйгон закатывает глаза так сильно, словно хочет рассмотреть свою голову изнутри. — Ты такой безмозглый идиот. Он же ревнует. Уверен, он прямо сейчас рисует на мишенях лютоволка, чтобы выпустить в него все стрелы, какие попадутся под руку, — Эйгон толкает брата в бок с хитрой усмешкой. — Ты бы сходил на стрельбище. Лишним не будет. Но Эймонд на стрельбище не идет. Разбираться в своих чувствах, не говоря уже о чужих, Эймонду трудно, и он предпочитает игнорировать их, сбегать, занимаясь чем-то другим: летать на драконе, пока переживания не выметет из головы порывами ветра, читать, пока слова из ветхих фолиантов не вытеснят ненужные мысли, тренироваться, пока беспокойство не съежится под весом усталости от монотонных взмахов клинка. Сражаться проще, чем говорить о том, что чувствуешь. К любому сопернику можно приноровиться, научиться просчитывать его удары, но сейчас противник у Эймонда странный: то решительно бросается навстречу, то уходит в глухую оборону, вынуждая гоняться за собой, и Эймонд не знает, какую тактику должен выбрать в этот раз.

***

Отец слишком слаб, чтобы провести дочь к септону, и на свадьбе Хелейна идет под руку с Эйгоном. Тот трезв и взволнован так, словно это его свадьба. Хелейна ступает мягко, белые локоны струятся по её плечам, и сестра выглядит невесомой и воздушной, не человеком из плоти и крови, а зыбким видением, сотканным из прозрачных лучиков утреннего солнца. Лорд Корлис в подарок привез со Ступеней сундук редчайшего голубого жемчуга, и подвенечное платье, расшитое им от ворота до пят, мерцает, как выбегающие на рассветный песок перламутровые волны. Голову сестры венчает тиара из витого белого золота и топазов, рассыпающих вокруг радужные искры. — Она такая красивая, — мечтательно вздыхает Бейла, провожая Хелейну взглядом. Бейлон почти пританцовывает от волнения на месте, Алисент то и дело утирает рукавом слезы. — Кажется, я сейчас расплачусь, — говорит Дейрон и даже шмыгает носом. — Не стесняйся, это будет вполне уместно, — отвечает Джейс. Когда Бейлон набрасывает на плечи Хелейны плащ, руки у него мелко дрожат. Сестра улыбается жениху — теперь уже мужу, мысленно поправляет себя Эймонд — и привстает на цыпочки, чтобы оставить на губах невесомый поцелуй. Леди в толпе восторженно вздыхают. Праздник выходит на славу — Бейлон и Хелейна мало танцуют, о чем-то переговариваясь между собой и бросая друг на друга нежные взгляды. Эйгон в кои-то веки решает не глумиться и произносит такой на редкость трогательный и длинный тост за новобрачных, что Бейлон, расчувствовавшись, смаргивает слезу и крепко обнимает брата. Рейнира и мать то и дело поглядывают на изможденного Визериса, но тот выглядит умиротворенным, пускай маска и скрадывает часть его лица. Деймон со скучающей полуулыбкой покачивает в руке свой бокал — он сегодня в менее едком настроении, чем обычно. Даже дед и лорд Корлис, забыв о былых разногласиях, увлеченно ведут беседу. Люцерис, видимо, решает перетанцевать всех и за столом почти не сидит, увлекая за собой по очереди Рейниру и Алисент, Хелейну и обеих кузин, даже бабушку Рейнис, хотя она и сетует, что для танцев уже стара. — Какой это по счету бокал, племянник? — ехидно интересуется Эймонд, когда Люк подбегает к столу, чтобы промочить горло. — Не рановато ли в двенадцать лет идти по стопам Эйгона? — Да брось, — улыбается Люцерис. — Сегодня такой день, что можно. Перед праздником Рейнира обещала Люцерису, что позволит ему выпить пару бокалов легкого золотого вина, да и то разбавленного, но разве мог заботливый дядя Эйгон допустить такую чудовищную несправедливость? Можно было бы обратить внимание Рейниры на ее сына, но принцесса слишком увлечена разговором с Алисент. Когда она склоняется к подруге и что-то говорит ей на ухо, королева смеется и прикрывает рот рукой. — Пойдем потанцуем, — Люк берет Эймонда за руку. — Чтобы ты мне ноги отдавил? Нет уж, спасибо. — Я отлично танцую, вот увидишь. — Это тебе твоя бабушка сказала? — подначивает Эймонд. — Нет, твоя сестра, — с усмешкой отвечает Люцерис, и Эймонд закатывает глаз. Да, чувствуется Деймоново воспитание. Люк опирается рукой на стол и наклоняется ближе. — Ну пожалуйста, — голос приобретает знакомые просящие нотки, как в детстве, когда Люк упрашивал Эймонда покатать его на спине. — Нечестно, что все веселятся, а ты сидишь весь вечер. Разве тебе не скучно? — Я не люблю танцевать и не очень хорошо умею. — Не сложнее тренировки на мечах, дядя. Просто следи за чужими движениями и не сбивайся с ритма. — Ты ведь от меня не отстанешь? — Эймонд сжимает пальцами переносицу. — Конечно, не отстану, — Люк понимает, что Эймонд сейчас сдастся, и это вызывает у него прямо-таки непристойную радость. — Ладно, но только один танец. Одним танцем все не ограничивается. Люцерис уговаривает его потанцевать еще разок, а потом еще один и еще, и Эймонд решает, что проще не спорить. Танцевать с Люком приятно: он и правда прекрасный танцор, подсказывает, когда Эймонд сбивается, и улыбается так заразительно, что Эймонд не может сдержаться и не улыбнуться в ответ. На очередном повороте Люцерис, расшалившись, лихо закручивает дядю и смеется. Напряжение отпускает Эймонда, словно расслабляется натянутая тетива, и ему хочется продлить это ощущение. Семья за столом выглядит счастливой и сплоченной, льется музыка, шуршат платья. Суета и переживания прошлых дней, ворох писем и пустых разговоров тают, как миражи над раскаленными дорнийскими песками, и среди шумной толпы Эймонду тихо и спокойно. Семь дней, отведенные на праздники, пролетают в танцах, гуляниях и королевской охоте. Лорды и леди один за другим покидают замок, и Эймонд никому не дает внятного ответа. Когда Эймонд присоединяется за обеденной трапезой к матери с Хелейной, мать тревожится за него. — Тебе так никто и не пришелся по душе? — Лорд Старк кажется неплохим человеком, — уклончиво отвечает Эймонд, не говоря, что рядом с Криганом ему просто удовлетворительно, как с хорошим приятелем. Это даже не похоже на то чувство умиротворения, что испытывал Эймонд, когда Люцерис кружился рядом в танце. Эта мысль странно злит, и Эймонд от нее отмахивается. Какого пекла он вообще сравнивает северянина с племянником? — Он действительно тебе нравится? — мама нервно теребит в руках салфетку. — Я его уважаю. Думаю, он меня будет уважать так же. Не знаю, достаточно ли этого. — Уважение придумали, чтобы скрыть ту пустоту, где должна быть любовь, — губы матери ломаются в горькой улыбке, и Эймонд понимает, что она говорит о себе. Отец ей не изменял, не повышал голоса и не бил, многие женщины сочли бы это за благо, но мама навсегда так и осталась лишь заменой той, кого Визерис действительно любил. Конечно, она не хочет, чтобы Эймонда постигла схожая участь. — Ты не обязан соглашаться. Мы можем подыскать кого-то еще. — Иногда то, что мы ищем, находится совсем рядом, — невпопад говорит Хелейна, глядя в окно. — Стоит только протянуть руку. Прежде Эймонд пытался понимать витиеватые речи сестры, но быстро бросил эту затею. Возможно, однажды он поймет, о чем она говорит.

***

Во время беременности Хелейны Бейлон становится невыносим. Он переживает за жену и её здоровье, срывается на мейстеров и служанок и порой даже на членов своей семьи. Когда Бейлон повышает голос на Дейрона, который хотел провести время с сестрой, Эймонд не выдерживает. — Пойдем побеседуем, брат. — Я занят, — Бейлон отмахивается от него, но Эймонд упорствует. — Ты меня, кажется, не понял, — он берет брата за локоть и сжимает пальцы. — Нам нужно пойти и поговорить. Сейчас. Бейлон высок, но он не такой жилистый, как Деймон или Эймонд, и увести его за собой нетрудно. Когда они остаются одни, Бейлон складывает руки на груди и поджимает губы. Ну точно копия Рейниры в мужском теле. — Ты что-то хотел мне сказать, Эймонд? — Ты хоть понимаешь, как ты себя ведешь? С тобой рядом находиться невозможно. — Я переживаю за Хелейну. Она моя сестра и теперь — жена. — Она и моя сестра, если ты позабыл. Я тоже за нее переживаю, как и все мы. В отличие от меня, у тебя оба глаза на месте, но ты так и не заметил, что своими выходками ты её пугаешь. Она носит ребенка под сердцем, а ведет себя мужественнее и спокойнее тебя. Бейлон старается держать лицо, но уголки губ у него вздрагивают. Он выглядит уязвленным — Эймонд никогда не позволял себе так с ним разговаривать. — Я просто хотел её поддержать. — Так не переусердствуй, а то результат получается другим. Чем ты её поддержал? Тем, что отругал её младшего брата? Или тем, что сорвался на Эйгона так, что он обходил тебя десятой дорогой еще несколько дней? Пока что ты только добавляешь ей беспокойства. Хелейна и так впервые на этом ложе, а ты запугиваешь её еще сильнее. Бейлон ничего не отвечает, но с тех пор старается сдерживаться. Впрочем, хватает его ровно до того момента, пока мейстер не сообщает, что принцесса носит не одного ребенка. Первая беременность и сразу двойней — паранойя Бейлона возвращается с новой силой. Хелейна носит детей девять лун, но так и не разрождается. Мейстеры говорят, что перенашивать дитя не лучше, чем рожать прежде срока, но сама Хелейна кажется абсолютно спокойной. В один из дней она спускается к завтраку, как обычно, держит руку на животе, ковыряет еду в тарелке и вдруг поднимается со своего места, глядя на Бейлона. — Мне кажется, нужно послать за мейстерами. А я, — Хелейна вздрагивает, и рука на складках платья сжимает сильнее, — я пойду лягу. Пора, — когда Бейлон подскакивает к ней, Хелейна ободряюще улыбается. — Не пугайся, пожалуйста. Я не боюсь, и ты не бойся. Такой суматохи, как началась в тот момент, не было даже во время свадьбы. Слуги снуют по коридорам, Бейлон зовет в комнату Хелейны и Меллоса, и Герадиса, и, пока они бегут к покоям принцессы, цепи на их шеях звенят в такт топоту Бейлона. Он рассказывает о состоянии жены, постоянно отвлекаясь на бестолковые просьбы поторопиться, хотя бежать быстрее уже просто нельзя. Во время родов Бейлон желает быть рядом с Хелейной, но мать довольно скоро выставляет его из комнаты. — Уймите его, — она подталкивает Бейлона к братьям. — Видят Семеро, вы не хотите знать, какими словами я могу выражаться, если меня довести. Мама рассказывала, что Эймонд родился в грозу. Должно быть, вой ветра и громовые раскаты вплетали свою скорбную ноту в ее крики. Роды Хелейны приходятся на солнечный день, спокойный, безветренный, и в тишине её мучительные стоны звучат оглушительно громко. Промежутки затишья становятся всё короче, а сами крики — всё громче и дольше, минута за минутой, час за часом. В какой-то момент Хелейна заходится болезненным воем, как затравленный, попавший в капкан зверь, и не умолкает, пока не начинает хрипеть. Бейлон съезжает спиной по стене и утыкается лицом в колени. Эйгон бледен, как мертвец, он раскачивается с пятки на носок, невидящим взглядом уставившись в стену перед собой. Когда Бейлон в унисон с очередным криком Хелейны начинает опять ломиться в комнату, в коридор выходит мама, и Эймонд на мгновение видит из глубины комнаты лицо сестры: воспаленное, мокрое от пота, с прилипшими ко лбу и щекам волосами. У матери взмокли виски и раскраснелись глаза, но она выглядит собранной, и лицо её успокаивающее. Эймонд восхищается тому, как она всегда умела быть сильной для других так, как не умела для себя. Когда он берет мать за руку, кожа её на ощупь совсем горячая. Эймонд опускает взгляд и понимает, что руки у матери вспухли и побагровели, и она едва шевелит пальцами, когда пытается сжать ладонь Эймонда в ответ. — Она просила держать её за руки, — поясняет матушка. При мысли о том, с какой силой Хелейна вцеплялась в материнские ладони, и какая боль её до этого довела, Эймонду становится дурно. Они все такие жалкие перед страданиями Хелейны, в своих беспомощных желаниях помочь ей. Мать подходит к Бейлону и встряхивает его за плечи. — Мейстеры сказали, уже скоро. Жди, — и снова скрывается в комнате, захлопнув за собой дверь. Это длится так долго, что Эймонд теряет счет времени. Звуки из-за двери комнаты сплетаются в чудовищную песнь: топот мейстеров и служанок, лязг тазов с водой, чьи-то голоса — и крики, визги, стоны Хелейны. Эймонд не верит, что так может звучать его родная сестра. Ужасный крик, протяжнее и громче остальных, дойдя до предела своего ужаса, обрывается на самом пике, становится совсем тихо, и сердце Эймонда пропускает удар. Но тут же следом за ним раздается тонкий и плаксивый писк, и вскоре еще один такой же. Бейлон вздрагивает с болезненным облегчением. — Неужели закончилось? — он мотает головой, и Эйгон сжимает его руки в своих ладонях. — Ну здравствуй, отец, — он пытается улыбнуться старшему брату, но получается вымученно. Эймонд понимает, что сам сейчас выглядит таким же потерянным, как братья, и ему хочется то ли смеяться, то ли плакать: отпрыски дракона, будущие воины. Все извелись, пока их хрупкая сестра в муках приносила в этот мир новую жизнь. Когда их впускают в комнату, Хелейна уже прижимает к себе одного из младенцев, пока служанка вытирает ей лицо платком. Матушка держит второго ребенка. Бейлон подбегает к Хелейне, целует её в лоб и берет на руки то одного младенца, то другого. С малышами не все в порядке — девочка странно притихшая, хотя дышит ровно и размеренно, а у мальчика, крепкого и здорового, по шесть пальцев на левой руке и ноге, но Бейлон всё равно называет их самыми прекрасными детьми во всех королевствах. Эйгон суетится рядом, заглядывая по очереди в каждый сверток. Эймонд замирает, когда Бейлон протягивает ему маленькую племянницу, и нерешительно берет ребенка на руки. Хелейна держит на руках сына и смотрит то на него, то на дочь с любящей улыбкой, словно это не она несколькими минутами ранее металась по постели, выгибаясь дугой и срывая голос истошными воплями. Эймонд понимает, что это может случиться и с ним, и не уверен, что нашел бы в себе силы улыбаться своим детям так же тепло.

***

— Ам-ма, — пытается сказать Джейхейра, сидя на руках у матери. — Ма-ма, — мягко поправляет Хелейна. Джейхейре минул год, а она уже такая же странная, какой была Хелейна в детстве, тихая и задумчивая. Она не плачет, мало улыбается, не пугается тех жутких тварей, что живут у Хелейны в большом аквариуме, и остается равнодушной к игрушкам. Впрочем, одна игрушка все же пробуждает её интерес: расписная кукла в ярком платье. Каждый сустав игрушки сгибается и двигается, закрепленный ниточками, и Хелейна дергает за них, заставляя куклу танцевать. Маленький рот Джейхейры складывается в смешную улыбку. Куклу привез Люцерис. Корлис отправлялся за Узкое море по вопросам торговли и брал с собой Джейса. Люк увязался вместе с ними, хотя Рейнира и пыталась ему запретить. — Перестань, мама, — говорил ей Люцерис. — Лорды могут шептаться о нашем с братом происхождении, но когда люди увидят нас на палубе корабля, убедятся в лживости этих слов. Только Веларионы могут править морем. Рейнира тогда растрогалась и пустила скупую слезу, Корлис похлопал внука по плечу, и дело было решено. Эймонд особо не любил море, но тоже хотел отправиться с ними, лишь бы не сидеть в замке, но его не звали, а напрашиваться он не собирался. К тому же, Эймонд опасался проводить ночи жара в подобном путешествии. Будь это военный поход, было бы куда проще: можно было бы покидать свой шатер, уходя за пределы лагеря или улетая прочь на Вхагар, но куда бы ему было деваться с корабля? Коротать ночи в каюте, зная, что за дверью ходят десятки разгоряченных морем и элем моряков, Эймонду не хотелось. По возвращении Люцерис виснет у Эймонда на шее, хотя он уже немного высоковат для такого. Дети Рейниры похожи на сира Харвина по-разному. Джейс не выше Эйгона, но он коренастый и крепко сбитый, с широкими плечами и жилистыми руками. Люцерис, гибкий и стройный, как молодое деревце, пошел в рост, и к своим четырнадцати вытянулся так, что почти догнал Эймонда. Он теперь ниже дяди всего на несколько дюймов. Возможно, однажды он его перерастет. — Смотри, — Люцерис убирает за ухо отросшие волосы, жесткие от соли и морского ветра, и показывает серьгу, небольшое серебряное кольцо. — Мы попали в шторм, но все сказали, что я держался очень храбро, и после этого мне прокололи ухо. А еще моряки считают, что серьга помогает от морской болезни. — Можем проверить это поверье на Эйгоне, — Эймонд задумчиво скользит взглядом по чужим пальцам. Дни, проведенные в море, не прошли бесследно: ладони у Люцериса теперь мозолистые и загрубевшие. Люцерис навещает деда, и эта встреча притупляет его эйфорию. Оно и понятно: покои Визериса — не самое приятное место в Красном замке, роскошь королевской комнаты не способна перебить запах гниения и лекарств. Даже макет Валирии стоит покинутый — отец приказал его не трогать, и каменный город покрылся толстым слоем пыли и паутиной, делая комнату пугающе похожей на склеп. — Что он тебе сказал? — спрашивает Эймонд, пока они с племянником сидят в библиотеке. — Он меня даже не узнал, — Люк грустно листает книгу о великих путешествиях. — Говорил, что я буду хорошим владетелем Дрифтмарка. Он принял меня за Джейса. — Он мало что понимает из-за макового молока. — Ты не выглядишь грустным, — с изумлением и едва заметной укоризной замечает Люцерис. — Разве тебе не больно? Он же твой отец. Эймонд качает головой. Как ему объяснить племяннику, который от недостатка отцовских фигур в своей жизни никогда не страдал, что Эймонд с трудом видит в Визерисе отца? Он бы честно попытался, если бы ему дали подобный шанс. Сочувствие к отцу в нем все же есть, только заключается оно в том, что Эймонд просто желает тому избавления от мучений. Он не Бейлон и не мать с Рейнирой, которые противятся мыслям о смерти короля, пытаясь отсрочить неизбежное. — Он даже вспоминал о тебе, — продолжает Люк. — Говорил, что хочет сделать тебя хранителем Драконьего Камня. Отец и правда изъявлял такое желание, когда Эймонд навещал его с матерью. Он говорил сбивчиво и трудно, прерываясь на хрипы и кашель. Долгие годы Драконий Камень был во владении наследников престола, но отец хотел изменить устоявшуюся традицию и создать новую должность — лорда-хранителя и предлагал ее Эймонду. Уместнее было бы отдать этот титул Деймону после войны, но отец словно пытался додать Эймонду той любви, которой не дал в детстве, только было слишком поздно, и Эймонд радости от широкого жеста в себе не нашел. Он был почти уверен, что к этому решению короля подтолкнул Отто. Дед теперь проводил больше времени в королевских покоях: отец беспрестанно спрашивал о том, каким запомнится людям его правление, каким человеком он войдет в летописи. Он большую часть жизни провел на троне и хотел верить, что все эти годы имели какое-то значение. — Я знаю про титул, Люцерис, — Эймонд вцепляется пальцами в книгу, понимая, что уже минуту читает один и тот же абзац. — Ты не рад? — племянник выглядит удивленным. — Тебе ведь нравилось на Драконьем Камне. И… я думаю, ты будешь хорошим лордом-хранителем. — Отрадно, что ты в меня так веришь, — Эймонд не отрывает взгляда от строк, не желая продолжать трудный разговор. Люцерис невольно поджимает губы, но всё же следует примеру дяди и возвращается к своему чтению.

***

То недолгое время, что Эйгон провел на Драконьем Камне под надзором Деймона и Рейниры, не прошло даром, и брат не такой посредственный боец, каким был раньше. Ему не хватает выдержки и внимания, он слишком поспешен в своих движениях, и зачастую причиной поражений Эйгона становится его горячность. Бейлон очень высок, почти как Деймон, и длина собственных ног позволяет ему быстрее маневрировать по полю, а длина рук — держать противника на расстоянии. Люцерис пока что подобных преимуществ лишен, и это вынуждает его оттачивать собственный стиль, который заключается в том, что Люк больше полагается на скорость и выносливость, чем на рост и силу. Он часто вертится вокруг своей оси, и Эймонд делает ему замечание. — Опрометчиво поворачиваться спиной к человеку, который собирается тебя атаковать, племянник. Слепой зоны у тебя, конечно, нет, но и глаз на затылке я не заметил. Люцерис цокает языком. Он сегодня дерется яростнее и резче обычного, его движения кажутся почти хищными. Должно быть, замечание подстегивает племянника, и Люк, немного выждав и покружив из стороны в сторону, выбивает меч из чужих рук, после чего пользуется секундой заминкой, отбрасывает свой клинок и зачем-то толкает дядю руками в грудь и наваливается сверху. — Я победил, дядя, — Люцерис загнанно дышит. — Это ли не чудо, — язвит Эймонд, пытаясь не выдать своего замешательства. Какого дьявола племянник вообще уселся на него? — Быть может, завтра Браавосский Титан рухнет в море, или Великая пирамида Гиса восстанет из руин. А теперь будь так добр, слезь с меня, — Эймонд пытается приподняться, но Люк не двигается, даже когда Эймонд упирается руками ему в грудь в попытках оттолкнуть. Он только наклоняется ниже, так, что между лицами остается не больше дюйма. — Вполне уместно пожать оппоненту руку после хорошего сражения, Люцерис, — Эйгон пытается оттащить племянника в сторону, — но целовать его совсем не обязательно. Давай, вставай. Люцерис недвижим, словно каменное изваяние, и ощущается так же тяжело. Эймонд раздраженно вздыхает и замирает, когда на языке растекается дымная горечь. Своего запаха Эймонд слышать не может, от Эйгона не пахнет вовсе, разве что борским красным, а значит… Пекло. Эйгон тянет воздух и, проведя ту же несложную логическую цепочку, что и младший брат, разочарованно стонет. — Да вы серьезно? Уже третий в этой семье, сколько можно! Так их и застает Деймон: Эймонд на земле, восседающий на нем Люцерис, и вцепившийся в племянника Эйгон. Он с пару секунд смотрит на них, а потом начинает смеяться, словно в жизни не видел ничего уморительнее.

***

— Как щедра оказалась Валирия на свое наследие в вашем поколении, — насмешливо говорит Деймон, привалившись плечом к дверному косяку. Рейнира поглаживает ладони сына, мама стоит чуть в стороне, не зная, как себя вести, лорд Корлис весь светится от довольства, впору освещать путь кораблям вместо маяка в Староместе. Эймонд не может его винить — повод для гордости у Велариона есть. Конечно, Люцерис перзис. Отцовская любовь в трехкратном размере, собственный дракон по праву рождения, а теперь еще и это. Все, чего не досталось Эймонду, так щедро легло в руки Люцериса. Эймонду бы разозлиться, но он только чувствует себя раздавленным и поверженным. Первая горячка для Бейлона проходила тяжело, он казался почти больным, но Люцерис выглядит странно спокойным и бодрым, только глаза у него лихорадочно блестят. Он сбит с толку — видимо, предполагал, что кровь отца не даст наследию предков разгореться в его жилах. — Как ты, Люк? — Рейнира обеспокоенно треплет сына рукой по волосам. — Нормально, — голос у Люцериса сиплый. — Не волнуйся, мама, мне просто… жарко. Люк облизывает покрасневшие губы и растерянно смотрит на собравшихся, задерживаясь взглядом на Эймонде. Грудная клетка опадает и расправляется в такт его глубокому дыханию, словно Люцерис не может надышаться, и зрачки у него расширяются, отчего глаза кажутся почти черными. Эймонд хочет перестать смотреть в аметистовую темноту чужих глаз — и не может. Внутри растекается запах дыма, сладковатый аромат свежескошенной травы, меда и мокрой земли после дождя, обволакивает, не жжет, а мягко греет. Эймонд чувствует, как к щекам приливает кровь, и понимает, что на них с Люцерисом смотрят, причем с изрядной долей беспокойства. Немая сцена затягивается, и Деймон прерывает молчание. — Пойдем-ка выйдем, племянник, — Деймон увлекает его к выходу, и Эймонд без энтузиазма идет следом. Желания говорить с порочным дядей у него нет, но лучше так, чем оставаться в одной комнате с Люцерисом. Деймон останавливается в полутемном коридоре, и в тусклом свете факелов его лицо кажется высеченным из камня. — Думаю, тебе лучше не тревожить моего пасынка какое-то время, — Деймон складывает руки перед собой. — Это почему же? — Эймонд, конечно, наслышан о моральном облике своего дяди, но не думает ведь Деймон, что они с Люком теперь будут бросаться друг на друга, как изголодавшиеся? — Потому что твое присутствие определенным образом влияет на него. Он, знаешь ли, слышит, как ты зовешь его, и хочет на этот зов откликнуться. Хотел бы Эймонд сказать, что не понимает речей дяди и никого он не зовет, но он помнит слова Рейниры о том, как пламя и кровь тянутся друг к другу. — И что с того? На вас с Бейлоном это не влияет, почему с Люцерисом должно быть иначе? — Как наивно с твоей стороны полагать, что на меня это не влияет, — Деймон подходит ближе, и Эймонд чувствует слабый намек на угрозу. Ему приходится призвать весь свой самоконтроль, чтобы не отшатнуться. Деймон замечает это и глухо посмеивается. — Не нужно так напрягаться. Рейнира безраздельно владеет моими мыслями, а у Бейлона есть твоя очаровательная сестра, которая подарила ему двоих детей. У нас есть, с кем делить жар своего пламени, а у Люцериса — нет. Так что твое близкое присутствие может быть для него довольно волнительным. Но если ты намерен полагаться на выдержку четырнадцатилетнего юнца, то я не буду тебя останавливать. Можешь вернуться к нему на свой страх и риск и посмотреть, надолго ли хватит его благоразумия. Хотя ты, думаю, будешь не против. Столько лет коротать жар в одиночестве… — Хватит, — Эймонд резко поднимает ладонь, прерывая Деймона. Тот больше не улыбается, но на дне его глаз плещется веселье. — Подумай над моими словами. Выхода у тебя два: либо ограничить ваше с ним общение, либо оставить все как прежде, но будь готов, что в таком случае все может закончиться весьма предсказуемо. Шаги уходящего Деймона гулко отдаются от каменных стен, и Эймонд остается совсем один. Ему хочется то ли вернуться в комнату, полную запаха дыма и свежескошенной травы, то ли вскочить на спину Вхагар и улететь прочь за Узкое море, куда-нибудь в Асшай, а потом еще дальше, в самый Край Теней, где по легендам живут драконы. Может, там ему самое место.