Юные драконы

Эймонд привык к невзгодам в своей жизни. Иногда он даже убеждал себя, что они делают его сильнее. Но, помня свой безумный порыв вернуться к Люку в разгар жара, проверять, как далеко пролегают границы его выдержки, он все же не решился. Достаточно того, что он и так выставил себя последним идиотом во время их переглядываний в комнате. Эймонду не хочется знать, насколько это было заметно окружающим, и родственники ему тактично не говорят. Впрочем, не всем в их семье хватает тактичности. — Даже мне было неловко, — признается Эйгон. — Вы так смотрели… Эймонд боится, что голос дрогнет, поэтому ограничивается направленным на брата вопросительным взглядом. — Ну, — Эйгон поигрывает бровями, будто это может всё объяснить, и Эймонду нестерпимо хочется приложить его чем-то тяжелым. А потом и себя заодно. Он был уверен, что уже свыкся со своей природой и не позволит крови взять над собой верх, но позволь себе такой взгляд в его сторону один из тех лордов, что приезжали на свадьбу к Бейлону, и Эймонд, не задумываясь, вызвал бы этого человека на ристалище, чтобы наглядно пояснить, почему так делать не стоит. Люку он не сделал ничего. «Какой позор», — Эймонд с усилием массирует виски, пытаясь прогнать из головы засевшие в ней мысли. После того, как он привык помогать себе в ночи жара так, как того действительно хотелось, он приобрел стойкую убежденность, что ниже падать просто некуда. Жизнь всё еще была в состоянии его удивить. Эймонд ожидал, что Люцерис с его упрямством и назойливостью попытается с ним поговорить, но тот, видимо, получил схожие советы от своего отчима или и сам не до конца разобрался в том, что он чувствует, и что с ним происходит, и старается держаться на почтительном расстоянии. Возможно, он просто не хочет беспокоить Эймонда своим присутствием. — Не думай, что его это не тревожит, — говорит Рейнира во время прогулки в саду и бережно складывает руки на животе. Она носит уже шестого ребенка и почему-то твердо уверена в том, что в этот раз у неё непременно будет дочь. — Мне бы не хотелось, чтобы вы… отдалялись друг от друга, — сестра ободряюще улыбается, и в уголках губ у неё появляются трогательные ямочки, так заметные на округлившемся лице. — Я просто следую советам твоего супруга, — Эймонд небрежно ведет плечом. — Он достаточно четко объяснил мне, чем это может быть чревато. — Я знаю, — Рейнира невольно поджимает губы. — И, просто чтобы ты знал, я не одобряю его тон, и в каких выражениях он тебе об этом поведал. — Какая разница, как он об этом сказал, если это правда, — Эймонд морщится, словно от головной боли. — И всё же, — сестра ласково касается его руки, — я не хотела бы, чтобы ты таил в себе обиду или злость на Люка. Он бы не посмел как-то дурно обойтись с тобой, я уверена. Кровь — это еще не всё, и, поверь мне, он очень тебя уважает. После всего, что между ними с Люцерисом было, сейчас таить в себе на него злость — глупо и поздно. Эймонд простил его и за участие в дурацкой выходке со свиньей, и за выколотый глаз, но то, что произошло теперь, даже не в его власти. Возможно, стоило этого не делать, не позволить глупой привязанности пустить корни так глубоко, чтобы сейчас не испытывать саднящего чувства неправильности оттого, что в поле зрения не крутится чужая темная макушка. — Во мне нет злости на него. — Мне отрадно это слышать, — Рейнира вздыхает с облегчением. — Эйгон с Джейсом были так близки в детстве, но теперь их мало что связывает, и я правда беспокоюсь, что с вами случится то же. Тем более, из-за вещей, над которыми вы не властны, — сестра берет его лицо в ладони. — Я знаю, это не сравнится с твоей болью, но тогда на Дрифтмарке он много плакал и совсем не спал. Он боялся, что ты больше никогда не захочешь его видеть. И сейчас… он еще юн, и ему тоже непросто. Эймонд ей не отвечает. Люцерису, конечно, тоже непросто, он немногим старше Эймонда в пору его нежеланной зрелости, но он другой. На Люка никогда не будут смотреть с беспокойством и плохо скрываемым сочувствием, словно он теперь чем-то болеет. К нему не будут приезжать лорды, готовые плюнуть и на свои убеждения, и на веру в своих богов, только бы протянуть руки к королевской семье, пускай и через сына. Люк не будет из раза в раз проваливаться в постыдную липкую лихорадку, собственное тело не будет предавать его, заставляя чувствовать себя уязвимым и слабым, обесценивая все попытки доказать обратное. Сейчас Люцерису трудно и непривычно, но пройдет время, и он станет таким же, как Бейлон и Деймон, и его жизнь вернется в прежнее русло. С Эймондом этого уже никогда не будет.

***

Отцу не становится лучше, и Эймонд замечает, что Бейлон исподволь начинает менять Малый совет под себя. Назначение Алисент на место мастера над законами вместо лорда Джаспера вызывает кривотолки, но брат быстро это пресекает. — У женщины тоже может быть тяжелая рука, милорды. И лучше бы вам этого не проверять. Никто и не решается: от материнской мягкости в королеве не остается и следа, едва она переступает порог зала советов. Из глаз уходит нежность, и скулы острее выделяются на её мягком лице, словно мать носит маску, выточенную из жесткого гранита. И так же легко после советов её строгость осыпается грубыми осколками, обнажая нежную сердцевину. — Должен донести до вас, что поветрие выкашивает людей в Вольных городах не хуже войны, — извещает Великий мейстер. — Разве это наши заботы? — спрашивает лорд Тайланд. — Проблемы Вольных городов — это проблемы Вольных городов. — Очень скоро это может стать и нашими проблемами, лорд Тайланд, — резко возражает мать. — Мы активно торгуем с Вольными городами, и приход болезни в Вестерос — дело времени. Эймонд вспоминает историю. Такое ведь уже было при старом короле и закончилось плачевно. — Нам стоит закрыть порты, — вмешивается он. — И как можно скорее. — Я согласна с моим братом, — Рейнира смотрит с одобрением. — Дорн и Долина даже при худшем раскладе могут отделаться легким испугом, перекрыв горные перевалы, но для Гавани и Староместа с прилежащими территориями последствия будут печальными. — Что станет с торговлей? — интересуется Отто. — Очень мелочно в такой ситуации беспокоиться о торговле, — усмехается Деймон. — Можно, конечно, оставить всё, как есть, но в таком случае приходящим в Гавань и Старомест морякам придется торговать с мертвецами. Учитывая ваш преклонный возраст, лорд Отто, вы рискуете пополнить их ряды одним из первых, — он небрежно пожимает плечами. — Не то чтобы я за вас переживал, просто предостерегаю. И советую прислушаться к словам вашего внука, он довольно благоразумный принц. — Благодарю, — цедит Эймонд, и Эйгон насмешливо фыркает от этого обмена любезностями. Брат не слишком отвратительно себя ведет, почти не уходит в свои пьяные загулы и даже высказывает дельные мысли на заседаниях совета, если они решают почтить своим присутствием его голову. Время от времени он заменяет Лимана Бисбери — будучи человеком преклонного возраста, тот реже покидает свои комнаты. Отчеты у Эйгона не в пример короче таковых у пожилого казначея и перемежаются его комментариями, порой откровенно насмешливыми, касательно необходимости тех или иных расходов. Эймонд заглядывает в его заметки и в ужасе отворачивается. Удивительно, что брат вообще в состоянии вычленить что-то вразумительное из своей безобразной писанины. Эйгон вскоре должен жениться на леди Баратеон, и в замке снова шумно и оживленно, но в этот раз Эймонда, что неожиданно, никто не тревожит, кроме сестры нареченной. — Сколько лет прошло с нашей последней встречи, принц Эймонд, — Марис подходит к нему с самой любезной улыбкой, но она не трогает чужих глаз, в уголках которых прячется злое ехидство. Вряд ли разговор будет из приятных. — Вы изменились, миледи, — Эймонд вежливо улыбается в ответ. Как же он ненавидит эти придворные расшаркивания друг перед другом. — Но не так сильно, как вы, — она улыбается шире, и Эймонд чувствует, как что-то холодеет внутри. — Вы теперь, насколько мне известно, лорд Драконьего Камня? — Нет. Пока что нет. Я отправлюсь туда позже, через какое-то время после венчания моего брата с вашей сестрой. — Что будет довольно скоро, поэтому вполне уместно поздравить будущего лорда прямо сейчас. — Мне лестно. Хотел бы Эймонд сослаться на какое-то срочное дело, но в голову, как назло, не приходит ни единой дельной мысли, а спасительного появления Люка ждать не приходится. — Свадьба обещает быть не менее роскошной, чем венчание принца Бейлона, — продолжает Марис. — Уверена, вашу будут праздновать так же пышно. — Об этом рано судить, — Эймонд сцепляет руки за спиной. — Было бы очень самонадеянно с моей стороны предполагать такие вещи еще прежде помолвки. — Скажу вам по секрету, раньше это и впрямь было животрепещущим вопросом для многих видных лордов, — леди Баратеон кивает со знающим видом, — однако теперь с этим, кажется, все решено. По спине бежит неприятный холодок. — На что вы намекаете? — Пару лет назад вы отказались от стольких предложений… Теперь никто не будет и пытаться, когда у вас есть более подходящий по валирийским традициям вариант. Ближе к дому. К тому же, Веларионы такой древний и знатный род, — Марис опускает взгляд с ложной скромностью, но улыбаться не перестает. — Простите, если я ошибаюсь, мой принц. Эймонд сжимает губы в тонкую полоску и жалеет, что ему нельзя выражаться, как сыну сапожника. — Вы и правда ошибаетесь, миледи. Приятно было побеседовать, но засим разрешите откланяться, — Эймонд уходит, решая больше не играть в вежливость. Он и так дал Марис пищу для ума и свежих сплетен, хватит с неё и этого.

***

На свадьбе Люцерис снова танцует. Эймонда на танец он не приглашает, но не отказывает в этом удовольствии другим, благо, желающих немало. Во время танца с Флорис Люк молчалив и застенчив, он даже немного краснеет, и Эймонд усмехается. Надо же, кто-то опять надел свою маску покладистого и учтивого принца. Уж точно не таким робким был Люцерис, когда танцевал со своим дядей или уложил его на лопатки на тренировочном поле, вцепившись мертвой хваткой. На мгновение хочется подойти, на очередном повороте перехватить племянника у его спутницы, заставить посмотреть на себя, сказать, чтобы он не притворялся кротким ягненком… Но это дурная затея, и Эймонд от неё отказывается. Он только выставит себя неразумным юнцом, даст больше поводов для пересудов и нарвется на еще один разговор с Деймоном. Вот уж чего ему точно не надо. Рядом с миловидной Флорис Люцерис смотрится на удивление гармонично — он уже красив той романтической красотой рыцаря из баллад, которая кружит головы юным леди. И всё же Люк по-мальчишечьи нескладный, детство угадывается в острых локтях и коленках. Он даже меньше Эймонда, почему именно ему досталось?.. Впрочем, того же Бейлона при его росте не назовешь образцом мужественности, лицо у брата тонкое, почти по-женски изящное, хотя и не лишено присущей Таргариенам резкости. Деймон тоже скорее поджарый и гибкий, не такой массивный, как некоторые рыцари или наемники, которых Эймонду приходилось видеть на турнирах. Видимо, рост и телосложение не играют в этом значительной роли. Хотя у Люцериса еще всё впереди, если вспомнить, как выглядел его отец. Эймонд тоже в детстве был невысоким и щуплым, Эйгон дразнил его полуросликом, пока Бейлон его не вразумил, так что Люку ничего не мешает через пару лет превратиться во второго Костолома. И все-таки, почему не Джейс или Дейрон, почему именно… — Может, ты перестанешь на него пялиться? — нагло влезает в его размышления Эйгон, склоняясь к самому уху и обдавая горячим винным дыханием. — Серьезно, на тебя уже смотрят. — Кто? — Эймонд весь подбирается, как на тренировке, готовясь атаковать. — Лорд Ларис, — Эйгон начинает загибать пальцы, — дражайшая сестрица моей леди-жены, наш любимый дядя Деймон, дед, мама пару раз смотрела… ну и Корлис и Рейнис. О, — брат с восхищением смотрит на свои пальцы, — смотри-ка, их семеро, по числу Семерых богов. Забавно, правда? Лорд Ларис точно был бы Неведомым, он даже немного похож. В представлении не сильно трезвого Эйгона это, должно быть, и впрямь забавно, но Эймонд так не считает. Он даже ничего не говорит в ответ — только крепко вцепляется пальцами в свой кубок и делает глоток, но янтарное вино вместо изысканного букета расцветает на языке мерзкой горечью. Музыка и громогласный хохот лорда Борроса, который донимает своими историями Бейлона, неприятно бьют по ушам, толпа мельтешит яркими всполохами перед взглядом так, что начинает рябить в глазу. — Ты сильно расстроишься, если я покину твое свадебное торжество? — Эймонд наклоняется к Эйгону. — Я-то нет, мне и так неплохо, — брат беспечно пожимает плечами, — а вот у других могут быть вопросы. — Уверен, про меня быстро забудут, — хотелось бы, думается Эймонду. После недолгих извинений перед обеспокоенными родственниками Эймонд окунается в благостную тишину коридора. Факелы мигают на стенах, в коридорах пусто, лишь эхо музыки и пьяных голосов бродит в зыбком полумраке. Эймонд едва успевает миновать один коридор и свернуть за угол, когда за спиной раздаются чужие шаги. — Эймонд! — в тишине коридоров голос Люка звучит оглушительным рыком недовольного Арракса, и Эймонд замирает. Что ему понадобилось? Зачем он гнался — а он именно гнался, судя по красным щекам и сбившемуся дыханию — за своим дядей? Пламя факелов пляшет в темных глазах, как огни прибрежных городов на черной глади воды, но за янтарными бликами угадывается другой блеск. Эймонд настороженно принюхивается. Нет, он не в жаре, это не магия драконов, это магия винного змея. Только пьяных разговоров ему не хватало. — Я хотел поговорить, — решительно начинает Люцерис, и глаз у Эймонда закатывается сам собой. — До этого ты не стремился. — Ты прав, и… мне стоило сделать это раньше, но я не знаю, почему я решился только сейчас. «Потому что ты юн, наивен, в голову ударили вино и танцы с лордскими дочками, и тебе все кажется нипочем», — хороший был бы ответ, но Эймонд решает оставить его при себе. Он старше, стоит проявить сдержанность, и, в конце концов, ему любопытно. — Я понимаю, как ты теперь воспринимаешь… это всё, — Люк делает пару движений руками, показывая то на себя, то на Эймонда, словно это сможет прояснить всю суть того, что обычно происходит между такими, как они. — Но я хотел бы, чтобы ты знал, что… мое отношение к тебе не изменилось. — Неужели? — Эймонд склоняет голову, и Люк замирает, как добыча перед хищником. — На тренировочном поле мне так не показалось. И потом тоже. И, заметь, не только мне, раз твой отчим взялся проводить со мной воспитательные беседы. — Я не знаю, что это было! — Люцерис разводит руками. — Я не нарочно… мне бы очень хотелось, чтобы всё было, как раньше. Я бы даже поменялся с тобой местами, если бы только мог. — Ты даже не представляешь, о чем говоришь, — с расстановкой проговаривает Эймонд, начиная раздражаться. Легко бросаться такими словами, когда они тебе ничего не будут стоить. — Если бы ты знал, что это такое, ты бы так не говорил. — Эймонд, — Люк смотрит с отчаянием, — мне жаль, но я же не выбирал. Самое скверное, что он ведь правда не выбирал, Эймонду его даже упрекнуть не в чем, просто так вышло. Боги Валирии питают странную приязнь к Люцерису, и это они решили, что ему надлежит получить дракона и то лучшее, что есть в их чудовищном наследии, а Эймонду — платить несправедливую цену за то, что всем достается просто так, и в унижении метаться на влажных сбитых простынях. Эймонд ничего не говорит, но все его переживания, должно быть, так ярко отражаются на лице, что Люк не выдерживает чужого взгляда. — Хорошо, — Люцерис смиренно опускает голову. — Если тебе это так неприятно, то я больше не подойду. Но… я знаю, что пока я с дедом был за Узким морем, ты навещал Арракса. Он к тебе привык и теперь скучает. — Откуда ты знаешь? — Когда я прихожу, он вытягивает шею и смотрит мне за спину, как будто ждет еще кого-то. И когда мы вместе летали, он тебя подпускал. Навещай его, пожалуйста, он будет рад. Дед собирался в Лисс, и я тоже хотел… — Никуда ты не поплывешь, — перебивает Эймонд. — В Вольных городах мор, туда нельзя. — Мор? — глаза у Люцериса испуганно расширяются. — Поветрие, такое бывает в портовых городах. Ты бы знал, если бы присутствовал на заседаниях совета. Люк пристыженно отводит взгляд. — И я не смогу его навещать, когда отправлюсь на Драконий Камень, — напоминает Эймонд, и Люцерис совсем сникает. — Тебе же не обязательно оставаться там постоянно. — Ты, кажется, был очень рад моему назначению. — Потому что ты это заслужил, но мне все равно не хочется, чтобы ты надолго уезжал. В чем-то Люцерис прав, родовой замок пустовал не один год, ничего непоправимого не случится, если он простоит так еще какое-то время. И — Эймонд не врёт себе — ему приятно, что чужой дракон признает его так хорошо. Арракс всегда радостно встречал его в Яме, ластился к руке, когда Эймонд гладил его по шее, и откликался довольным клекотом, когда тот обращался к нему на валирийском, словно пытался ответить. — Хорошо. Я буду навещать Арракса, раз ты просишь. Глаза у Люцериса загораются, и он приободряется от его слов. — Спасибо, — он теребит серьгу в ухе. Наверное, перенял привычку от матери, которая от волнения крутит перстни на пальцах. — Я… тогда пойду. Доброй ночи, дядя. Эймонд кивает, но с места двигаться не спешит. Усталость прошлых дней, гомон Великого чертога, изнуряющие мысли — всё наваливается разом, ноги подкашиваются, и ему приходится привалиться к стене, прижимаясь разгоряченной щекой к холодному камню. На плечи тонким шлейфом мурашек ложится дрожь, и Эймонд стискивает зубы до ломоты в висках. Нет, не сейчас… — Эймонд? Боги, ну почему он не уходит?! — Эймонд, у тебя… — Люк обеспокоенно заглядывает ему в лицо и отшатывается. Зрачки у него расширяются, и Люцерис почти боязливо отворачивается. — Уходи, — Эймонд выставляет вперед ладонь, чтобы Люцерис не приближался, и тот поднимает руки перед собой. С таким жестом побежденные сдаются в плен. — Я не подойду к тебе и ничего не сделаю, — медленно проговаривает Люк, — но позволь мне хотя бы проводить тебя. — Куда ты собрался меня провожать? — В твою комнату, — нерешительно отвечает Люцерис и машет руками, когда Эймонд вскидывает на него возмущенный взгляд. — Я ничего такого не имел в виду! Просто хочу убедиться, что ты дошел к себе, и с тобой всё в порядке. Вдруг… ты наткнешься на кого-нибудь в коридоре. — Ты думаешь, я не в состоянии за себя постоять? — Эймонд поджимает губы. За кого он его принимает? — Ты безоружен, — замечает Люцерис. — И Деймон… Деймон говорил, что в эту пору тело может подвести даже тренированного человека. — Я — сын короля и брат наследника. Кем надо быть, чтобы… — А ты бы рассказал? — Люк недоверчиво хмурится. — Рассказал бы, если бы с тобой произошло что-то дурное? Пекло. Эймонд начинает понимать. Если бы кто-то и в самом деле посмел протянуть к нему свои руки, он бы перерезал обидчику глотку, а потом скормил Вхагар по кускам, чтобы тот сгнил в драконьем брюхе, но он бы молчал. Эймонд бы не рассказал о таком позоре. Наверняка и женщины утаивают подобное, опасаясь косых взглядов и того, что на них станут указывать пальцем, предпочитая безмолвно сносить горечь от попранной чести. Он колеблется. Осторожность сходится с упрямством. — Я к тебе даже приближаться не стану, — продолжает Люцерис. — Просто буду идти сзади на расстоянии ну… десяти шагов, например. Держать в поле зрения и всё. Набравшись сил для последнего рывка, осторожность укладывает упрямство на лопатки, и Эймонд сдается. — Пятнадцать. Пятнадцать шагов, Люцерис. И после этого вернешься на пир и никому не скажешь, что сопровождал меня. — Я не дурак, — обиженно бубнит Люк. — Я и не собирался никому рассказывать. — Тогда идём. Люк покорно отходит назад и складывает руки перед собой. Полумрак оседает на его лице свинцовыми тенями, делая Люцериса старше на вид. «Он так похож на сира Харвина», — думает Эймонд. Эйгон бы съязвил, что у Стронгов это семейное — сопровождать детей короля до их покоев или что-то в этом роде. Хорошо, что его тут нет. Эймонд начинает идти, держась за стену. Сейчас ему не очень плохо, но лучше бы добраться до своей комнаты побыстрее, пока не стало совсем худо. Один раз он останавливается, чтобы перевести дух, приваливается спиной к прохладной стене и рассматривает висящую напротив валирийскую мозаику с обнаженными людьми. Почему нельзя было украсить замок чем-то поскучнее? Морским пейзажем или сценой охоты… Люцерис терпеливо ждет в стороне, повторяет направление чужого взгляда и смущенно отворачивается, разглядывая потолок. Четырнадцать лет — возраст юный, но достаточный для того, чтобы поглядывать на пикантные фрески не без любопытства. Эймонд отталкивается от стены. Осталось чуть-чуть, он запрется в своей комнате и… Нет, он не будет думать, чем займется потом. Когда до покоев остается совсем немного, Эймонд останавливается и оборачивается. Люк замирает в ту же секунду едва различимым в сумраке силуэтом. Весь путь он шел тихо, почти крался, словно не хотел тревожить своим присутствием. Даже сейчас он кажется бестелесным мороком, сплетенным из черных теней. Эймонд отрывисто отсылает стражников у дверей прочь, в последний раз смотрит на Люцериса и кивает. Тот кивает в ответ, но уходит, лишь когда Эймонд наглухо запирается в комнате — Эймонд знает, потому что слушает эхо чужих шагов, прислонившись ухом к двери. Он обессилено падает на кровать, не снимая даже ботинок. Как бы, интересно, удивился Деймон, узнав, что он сильно недооценил выдержку своего пасынка.

***

Эймонд держит слово — навещает Арракса в Драконьей Яме, и тот бросается навстречу и бодает в грудь с такой силой, что едва не сбивает с ног. — Тише-тише, Арракс, — посмеивается Эймонд и гладит чешую на носу, где она нежнее и тоньше всего. — Усмирись, спокойно, Арракс. Тот повинуется с неохотой и переступает с лапы на лапу, пританцовывая на месте, ведет перепончатыми крыльями и подставляется под чужую ладонь с довольным клекотом. Такой же шебутной, как его хозяин. — Настоящий дракон, — усмехается Эймонд. — Ужас, парящий на крыльях. Огонь, облеченный плотью. У Вхагар чешуя грубая, словно острые скалы, выщербленные веками и омытые пеплом и кровью врагов, но Арракс ещё совсем юный, и чешуйки у него пока мягкие и податливые. Эймонд поддевает жемчужную пластинку пальцем, и дракон удовлетворенно фырчит, обдавая сухим жаром своего дыхания. Вхагар наблюдает за его возней и отворачивается с тихим рокотом, в котором Эймонду чудится снисходительность. Маленький Арракс для неё, должно быть, не более чем шаловливый щенок, а люди со своей недолгой жизнью и мелкими переживаниями — смешные букашки. Она не просто старая, она древняя, но Эймонд надеется, что будет летать на ней до конца своей жизни, а потом у неё, быть может, будет ещё один наездник, и с ним она тоже будет взмывать в небо. Она не должна медленно угасать от старости в гулком холоде каменных подземелий, как Балерион — не такой должна быть её доля. Он чувствует чужое присутствие прежде, чем успевает услышать шаги или голос. — Эймонд, — зовет его Эйгон, заставляя обернуться. Он говорит всего три слова. — Отца больше нет.

***

Эймонд не хуже других знает, что каждое утро Алисент и Рейнира шли к покоям Визериса, как на страшный суд, не зная, что они там обнаружат — увечного старца или бездыханный труп. Жуткая неопределенность терзала семью годами, и Эймонд думал, что у всех было время смириться. Он понимает, что ошибался, видя рыдающую Рейниру, которая вцепляется руками в живот, болезненный излом материнских губ, скорбное смирение Бейлона, ярость напополам с горем в глазах Деймона. Эймонд прежде не видел в насмешливом лице дяди столько чувств. Он хочет сказать, что всё к этому шло, что отец наконец-то свободен от мук болезни, сковавшей его тело и разум, не давая жить, и не позволяя достойно умереть, но решает промолчать. Это не то, что семья хотела бы слышать. Поначалу замок кутается в тишину, но от неё не остается и следа, когда над столицей звонят колокола, и их громовая песня разливается над городом бронзовым прибоем. Лорд Ларис возвещает, что народ глубоко опечален. Еще в детстве, когда Эймонд наблюдал за отцом на престоле, в короне Джейхейриса и с Черным Пламенем в руке, тот не казался наследником драконов, вызывал смятение, а не трепет, который должно испытывать перед королем, и не уважение, которое стоит чувствовать к своему родителю. Годы ситуацию лишь усугубили, и, когда отец во время последнего их личного разговора попросил у него прощения за ушедшие годы, Эймонд испытал не облегчение, а лишь глухое разочарование. И всё же, будь Визерис совсем уж кошмарным родителем, он бы не стал так печься о благополучии сына, пускай и запоздало, отдал бы за какого-то влиятельного и знатного лорда, и сейчас Эймонд вполне мог бы прозябать на Железных Островах или в Винтерфелле. На похоронах Бейлон отдает приказ Терраксу и прикрывает глаза, не желая смотреть, как загорается тело отца. Деревянный помост и черный саван занимаются огнем, сноп золотых искр взлетает в вечернее небо, и мать отворачивается. Губы у неё нервно подрагивают, и у Эймонда болезненно и тонко тянет в груди от того, какой уязвимой она выглядит, хочется обнять и утешить, но его опережает Хелейна. Она опускает голову матери себе на плечо, смыкает руки на спине в успокаивающем жесте. После похорон Бейлон и Рейнира идут в опустевшие королевские комнаты, и Эймонд с Хелейной, Эйгоном и Дейроном, не сговариваясь, следуют за ними. В каждом принятие смерти Визериса отражается по-разному. Бейлон кажется враз повзрослевшим на десяток лет, малейшее его движение исполнено напряжения, словно дается ему с трудом. Рейнира смотрит на опустевшую постель угасшим взглядом, Эйгон — с детской растерянностью. Хелейна привычно задумчива, её бледное лицо кажется выточенным из холодного мрамора. Дейрон плачет, пряча лицо в ладонях и мелко вздрагивая плечами. Из всех детей Визериса от второго брака у него, пожалуй, больше всего светлых воспоминаний об отце. Эймонд испытывает лишь смутное сожаление от того, каким отцом Визерис для него был, и от того — каким уже никогда не станет. Комната отца, даже после похорон, полнится затхлым запахом и полумраком. Некоторые башни валирийского макета покосились и стали рассыпаться, и каменный город теперь невыносимо похож на свой реальный прототип, погребенный в пламени Четырнадцати Огней. За годы болезни короля даже воздух в его покоях напитался духом разложения и смерти, исказив окружающее пространство. Хелейна, ведомая странным порывом, подходит к окнам и распахивает ставни, впуская ветер в комнату, и мелкая пыль с макета вьется в воздухе, как пепел над кострищем. Эймонд знает, что Старков хоронят в крипте Винтерфелла, и спустя века изваяния мертвых королей зимы всё еще восседают на своих холодных престолах. Но Таргариенов предают огню, и теперь воспоминания, развеянный по ветру прах и полуразрушенный каменный город — всё, что осталось детям короля от своего отца, Визериса Таргариена. Первого своего имени.

***

— Первый своего имени! — возвещает верховный септон, возлагая корону на голову Бейлона, и брат бледнеет, будто слова эти смыкаются на его шее стальным ярмом. Но даже с обескровленным от усталости и горя лицом он выглядит собранным и решительным. Он с колыбели шел к своему престолу по ровной дороге, заботливо устланной обещаниями непрошенного наследия, и был готов к тому, что ждет его в конце этого пути. Когда Бейлон занимает трон, встает закономерный вопрос, оставит ли он прежнего Десницу или же нет. Бейлон рассматривает нескольких кандидатов: самого Отто, Рейниру и, внезапно, Деймона. В итоге на «семейном совете», как его именует Эйгон, приходят к решению, что Десницей будет Рейнира. Бейлон с рождения был лишен матери, но теперь две женщины, которые её заменили, восседают по обе руки от короля за столом. Отто продолжает занимать место в Малом совете. Как ни странно, Деймона это не огорчает. — Лорд Хайтауэр служил моему брату, а до него — королю Джейхейрису. И делал это неплохо, — внезапно говорит Деймон, и Эймонд впервые видит столь явное удивление на лице своего деда. Деймон тоже замечает это и улыбается. — Стоило сказать это, только чтобы увидеть эту эмоцию на вашем лице, лорд Отто. Впечатляет. Впрочем, совсем без пререканий у них не выходит. Когда до столицы доходит весть о восстании в Долине, Деймон заявляет, что такие вещи надо пресекать огнем и железом, мать и Отто призывают к дипломатичному решению, Рейнира убеждает всех найти компромисс, Бейлон разрывается между ними и в итоге всё делает по-своему: отправляет сира Корвина Корбрея, как уроженца Долины, с посланием к соперникам. — Лорды Арнольд и Изембард Аррен должны проявить почтение к последней воле леди Джейн и признать лорда Джоффри Хранителем Востока, после чего явиться в Гавань и выказать дань уважения короне. Деймон с осуждением качает головой, сжимая пальцы на рукояти Темной Сестры. Он бы наверняка предпочел посадить Караксеса прямо на Копьях Гиганта, пригрозив восставшим сожжением Орлиного Гнезда или свободным полетом из лунной двери. Если переговоры не возымеют успеха, то такая возможность вполне может скоро представиться.

***

Мор в Вольных городах стихает так же внезапно, как и вспыхнул, пройдясь по бывшим валирийским колониям тяжелой кровавой поступью. Едва ситуация становится лучше, как Люцерис всё же отправляется с дедом в плаванье. Рейнира не в восторге, что Люцерис так рвется куда-то вдаль. — Один великий человек сказал, — начинает Люк, для убедительности поднимая палец вверх, — что кораблям безопаснее всего стоять в гавани, но не для того их спускают на воду. — И кто автор высказывания? — насмешливо интересуется Эйгон. — Мой дед, — гордо заявляет Люк. Корлис улыбается и одобрительно хлопает его по спине так, что Люцерис почти складывается надвое. Эймонд обозначает для себя ситуацию куда проще: у Люцериса шило в причинном месте. — Твой хозяин — несносный, сумасбродный, взбалмошный мальчишка, — увещевает Эймонд Арракса, навещая того в Яме. Ему бы стоило порадоваться, что Люцериса какое-то время не будет в замке, но почему-то отсутствие племянника ощущается не благостным штилем, а мутной зыбью после шторма, когда воздух никак не может напиться солнечным теплом. Эймонд знает, что Люцерис отправляется в плаванье не как праздный принц: он лазает по вантам, вяжет узлы, драит палубу, сидит в «вороньем гнезде», учится рулевому делу и навигации, опускает и поднимает паруса. — Будущий великий мореплаватель. Вот увидите, я дальше Тысячи островов на восток плыть не стал, а он доплывет, и моряки со всего света потом будут ориентироваться по его картам, — не уставал приговаривать на семейных застольях лорд Корлис, с гордостью трепля Люцериса по каштановым — таким не похожим на его собственные — волосам. Люк ему даже не родной, а Морской Змей любит его больше, чем иные лорды — свою родную кровь. Из плаванья Люк возвращается в льняной рубахе, подвязанной широким пестрым кушаком, с отросшими чуть не до плеч волосами, и россыпью веснушек на загорелых щеках. У Эймонда они тоже раньше были, но с годами побледнели и стали почти незаметны, словно перекочевали на лицо Люка. От него пахнет морской солью, горячим песком, влажным деревом, пряностями и благовониями, дальними городами и… свободой. Да, пожалуй, Эймонд назвал бы это свободой. Интересно, может ли запах человека меняться в течение его жизни? Вряд ли ведь от Деймона с юности несло кровью и сталью. Люк приходит к нему в библиотеку, и Эймонд замирает, завидев незваного гостя. Со стороны они, должно быть, выглядят комично: загорелый Люцерис в свободной рубахе с ярким поясом — и бледный Эймонд в строгом черном дублете. У Люцериса даже походка теперь другая — разухабистая, уверенная. Так держатся те, кто привык не к твердой земле, а к гуляющей под ногами палубе. В Люцерисе есть и внутренний огонь, и что-то дикое, мятежное, что зовет его к дальним берегам. Для него суша слишком скучна, а море манит, обещая щедро наградить — или забрать к себе навсегда. — У меня для тебя подарок, — осторожно начинает Люк и вопросительно смотрит на дядю, словно просит позволения подойти. Люцерис привез подарки для всей семьи: колье и массивные серьги из валирийской стали для матери, тиару с крупными изумрудами для матери Эймонда, расшитое бабочками из сапфиров платье для Хелейны, кинжал для Бейлона, небольшой бочонок вина из империи И Ти для Эйгона. Брат прижимал к себе подарок, как мать — малое дитя к груди, и заверял, что Люцерис отныне его любимый племянник. Интересно, что он приберег для Эймонда. Люцерис протягивает черную шкатулку с вырезанными на ней изображениями людей. Похоже на валирийскую живопись. Эймонд медленно откидывает крышку. — Свиток? — Люк привёз ему просто книгу? Эймонд даже немного разочарован. — Почитай, — мягко, но уверенно говорит Люцерис. Эймонд разворачивает пергамент. Иероглифы стелются причудливой вязью по бумаге, такой тонкой, что она дрожит от малейшего вздоха, словно её касается призрак. Вхагар, богиня, воспой Караксеса, Балерионова грозного брата, что многие души могучих героев кровавою дланью низринул, являя Моргула жестокую волю… Да быть не может. — Это же… — «Начала» Велейриса, — радостно кивает Люк. — Помнишь, мы в детстве вместе читали, но в нашей библиотеке осталась только та копия, где не хватает второй половины? Я так обрадовался, когда нашел полный текст, — Люцерис отводит взгляд. — Тебе раньше нравились истории о героях Валирии. Конечно, Эймонду нравилось, он даже напрочь игнорировал витиеватый язык автора, так ему интересно было узнавать про похождения на Гискарскую империю или противостояния с ройнарами. — Где ты это достал? — спрашивает Эймонд. — Мы встретили торговца, который был в Мантарисе. Он проехал по самой Дороге Демонов, представляешь? Мантарис ведь тоже был частью Валирии. Вдруг этот свиток видел времена еще до Рока… Времена, когда Валирия еще была жива, а такие, как Эймонд и Люцерис, были не одиноки в своей сущности. Эймонд не хочет даже думать, сколько стоит этот свиток, едва ли во всем Вестеросе найдется ещё хотя бы один такой же. Он недоверчиво поднимает взгляд на Люцериса. Провожание до комнаты, просьба присматривать за своим драконом, этот подарок… Делает ли это Люк из взращенной еще сызмальства привязанности, или у его поступков есть какой-то иной мотив? — Это тебе за твою заботу об Арраксе, — бесхитростно говорит Люцерис, будто отвечая на невысказанный вопрос. Эймонда иногда пугает, что он почти читает его мысли. — Она стоит дороже, чем всё, что я могу тебе привезти. — Если бы ты так не рвался в плаванья, — замечает Эймонд, — то мог бы позаботиться о нем сам. Жестоко бросать своего дракона. — Но он ведь не один. У него есть ты. И, — Люк запускает пальцы в волосы, полуденное солнце путается в буйных кудрях золотыми нитями, расцвечивает гладкие щеки мягким румянцем, — в мире еще столько всего, что я не видел. У меня нет своих земель, но я мог бы найти себе славу в каждом порту, от Иббена до Асшая, увидеть дворец из слоновой кости, добраться до Тысячи островов… — Можно подумать, ты метишь на должность мастера над кораблями, — усмехается Эймонд. — А что касается отсутствия у тебя владений, тебе всё еще могут подыскать невесту. Я бы не слишком надеялся, что Рейнира позволит тебе умереть холостяком — Хоть ты не напоминай, — Люк болезненно морщится, — мне хватает разговоров с моей матерью. Я устал делать вид, что не понимаю её намеков. Интересно. На кого бы ему могла намекать Рейнира? — Если надо притвориться дураком, обратись к Эйгону, он большой мастер по этой части, — Эймонд подпирает щеку рукой. — Но я не понимаю, что такого в женитьбе. Так привык к мужской компании на корабле, что отвык от женщин? Люцерис бросает на него нечитаемый взгляд, краснеет и резко поднимается со своего места. — Хорошего дня, дядя. Надеюсь, подарок пришелся тебе по душе. Эймонд остается один. На короткое мгновение после его вопроса Люк посмотрел на него как-то… странно? Или ему показалось? Перед сном Эймонд тянется к резной шкатулке и бережно разворачивает свиток. Тонкая бумага пахнет горечью дыма и соли и далекими землями, и Эймонд упоенно окунается в чтение, даже не замечая, как проваливается в сон.

***

Когда Бейлон приходит в ярость, Эйгон называет его Мейгором в короне Миротворца. — Они убили королевского посла! — неистовствует Бейлон. — Это равносильно нападению на меня! Дипломатично разрешить противостояние в Долине не вышло: сира Корвина застрелили из арбалета прямо во время переговоров, и война вспыхнула с новой силой. — Полагаю, на благоразумие сторон мы больше не рассчитываем? — Деймон сидит с самодовольной ухмылкой, на его лице так и читается «я же говорил». — Я лично отправлюсь в Долину, — заявляет Бейлон. — И оставишь престол без короны? — спрашивает матушка. — У Его милости есть супруга, — позволяет себе заметить лорд Ларис. Эймонд смотрит на лорда-дознавателя, как на безумца. Тот ведь не может всерьез предлагать оставить на троне Хелейну? Она часто бывает в городе в окружении пестрой свиты, встречается с простолюдинами, делает пожертвования, останавливается посмотреть на выступления скоморохов и артистов наравне с челядью. Её любят и называют доброй королевой, и всё же она не создана для Железного трона. Хелейна — роза без шипов, один стебель да нежные лепестки. — Хелейна, — задумчиво говорит Бейлон. — Моя ласковая добрая Хелейна… Нет, я не оставлю это на её плечах. — Ты можешь объявить кого-нибудь регентом, — предлагает Рейнира, хотя она, как Десница, вполне могла бы занимать трон сама. — У тебя есть предложения? — Леди Алисент была королевой при моем отце. И могла бы стать ей снова. В зале советов повисает тишина. Мать на мгновение моргает, словно до неё не сразу доходит смысл сказанного, но быстро берет себя в руки. — Я почту за честь, — она медленно кивает, и Эймонд смотрит на неё с гордостью. — Я согласен с этим предложением, — Бейлон берет Алисент за руку. — Вы с Рейнирой меня не подведете. — Но ты ведь не отправишься туда один, — вмешивается Эймонд. — Тебе пришлось бы разорваться между Рунным Камнем и Чаячьим городом. — Как хорошо, что драконов у нас в семье достаточно, — замечает Деймон. — Вы с Эйгоном могли бы отправиться к Рунному Камню, а мы с Эймондом — к Чаячьему городу. Лорд Изембард и его корабли с наемниками представляют собой большую угрозу, чем Арнольд, который заперся в замке Ройсов и носа оттуда не кажет. — Быть может, стоит отправить кого-то еще? — спрашивает Рейнира. — Дейрона или Джейса… — Джейс… нет, пускай остается на Дрифтмарке. Но я бы очень хотел, чтобы Дейрон тоже отправился с нами, — признается Бейлон, глядя на Алисент. — Мне тревожно отправлять всех моих сыновей сразу, — мать теребит вышивку на рукаве, — но всё же… они уже мужчины, им тоже стоит принимать участие в таких вещах. Я согласна, что Дейрон тоже должен полететь, но разумно ли разделяться? Мне кажется, стоит уладить вопрос с лордом Изембардом, и тогда лорд Арнольд, поняв, что дело это гиблое, предпочтет сдаться сам. — Сильно же ты веришь в людей, если рассчитываешь на здравомыслие безумца, который несколько лет провел в небесных камерах, Алисент, — возражает Деймон. В кои-то веки Эймонд с ним согласен, хотя и не одобряет тон, который дядя позволяет по отношению к матери, но у сестры на сей счет другое мнение. — Мне вариант Алисент кажется разумным, — не соглашается с мужем Рейнира. — Тогда так и сделаем. Бейлон отсылает лордов, оставаясь в зале только с семьей, но просит лорда Лариса задержаться. Тот говорил, что есть несколько вопросов, которые стоит обсудить. Эйгон называет доклады лорда Лариса «сводками свежих сплетен». — Мор сильно повлиял на Вольные города, Ваша милость. В Спорных землях сформировался союз авантюристов и наемников, они уже предпринимали попытки нападения на Тирош. Прошлое такое нападение успеха не возымело, но кто знает, чем закончится следующее? — молвит Ларис с застывшей на его лице полуулыбкой, которая наводит жуть на Эймонда. Есть что-то пугающее в том, что так улыбается человек, который занимается дознаниями. — Стоит ли так беспокоиться о судьбе Тироша? — возражает мать. — Это заботы их Архонта. При всем уважении и том, что мы вели с ними переговоры, едва ли они бы стали вмешиваться в дела Вестероса и поддерживать нас не в своей войне. — Предводитель этих головорезов называет себя королем за Узким морем. Кто знает, не попытаются ли они высадиться на Ступенях или дальше. — Дальше? — переспрашивает Эйгон. Ларис молча склоняет голову. — Вы полагаете, они дерзнут высадиться в Вестеросе? — Бейлон вертит перстень на пальце. — Подобные прецеденты в истории были. — Хорошо, мы будем следить за ситуацией, надеяться на мир и готовиться к войне. Пусть лорд Корлис усилит патрулирование вод. Что-нибудь еще? — Капитан быстроходного судна «Режущий волны» собирается три дня спустя сняться с якоря, чтобы присоединиться к лорду Изембарду и поддержать восстание. — Было бы неплохо преподать ему кровавый урок, — Деймон бросает на Бейлона выразительный взгляд. — Он мог бы просто исчезнуть, — намекает Ларис, но Рейнира отбивает его предложение. — Королевский суд продемонстрирует другим капитанам, как важно хранить лояльность короне. — Хорошо, — Бейлон кивает. — Отпустим ему немного королевского правосудия. — Как скажете. В городе также много странствующих проповедников, которые добрались сюда из тех земель, которые поветрие всё же затронуло. Они выступают в харчевнях и говорят, что болезнь — наказание за грехи дома Таргариенов, и всех, кто склоняется перед домом дракона, ждёт кара. — Какие грехи? — Бейлон поджимает губы. — Кровосмешение и… прочие противоестественные вещи, — Ларис бросает быстрый взгляд на Эймонда. Он прикусывает язык. Кому, если не странствующим проповедникам говорить о том, как противоестественно он грешит за закрытыми дверьми своих комнат. — Что скажешь, Эймонд? — интересуется брат. — Почему ты спрашиваешь? — Эймонд выгибает бровь. — Ты король, тебе решать. — Нет, — возражает Бейлон. — Ты предложил закрыть порты, чтобы обезопасить этих людей. Это тебе решать. Эймонд выстукивает пальцами по подлокотникам своего кресла. — Отчасти их слова можно понять, — с неохотой признает он. — Люди любят опираться на волю богов, когда их настигают несчастья. — Но подобными речами они вселяют в людей страх, — вмешивается Ларис. — И отбирают у вас работу? — хмыкает Эйгон. — Как жестоко, мой принц, — Ларис качает головой с притворной скорбью. Эймонд думает. Сносить оскорбления не хотелось бы, но не рубить же головы за подобное. Всех всё равно не заткнуть. — Лорд Старк писал, что одичалые опять грабят Новый Дар. Стоит объяснить проповедникам, как порой не достает веры на Стене, и как почетно быть братом Ночного Дозора. — Разумно, — соглашается Бейлон, пряча холодную улыбку в уголках глаз. — Вы милостивы, принц Эймонд, — Ларис делает пометку на пергаменте и откланивается. — Благодарю всех за внимание, — Бейлон поднимается со своего места и покидает зал. Наверняка направляется к Хелейне с детьми. Эймонд летит в свою комнату, словно у него за спиной выросли крылья. Ну наконец-то, хоть что-то стоящее. Подавить восстание и поддержать своего брата на престоле, а не рассиживаться в столице — что может быть лучше? Даже компания порочного дяди не сможет этого испортить. Эймонд собирает вещи и, повинуясь странному желанию, складывает в сумку шкатулку с пергаментом. Потом выкладывает и оставляет на столе. Потом, немного поколебавшись, всё же кладет к другим вещам. Эта поклажа его не затянет.

***

То, что Люцериса не берут с собой и даже не рассматривают такой вариант, вызывает у него яростное негодование. — У меня тоже есть дракон, — возмущается Люк. — Твой дракон еще мал. Тебе нечего там делать, — строго припечатывает Деймон, заставляя Люка опустить глаза. Ему, должно быть, обидно, что его заткнули, как мальчишку. «Но он ведь и есть мальчишка», — думает Эймонд. В детстве их разница в возрасте была почти неощутима, но теперь пять лет между ними кажутся пропастью. В день прощания Люк приходит к нему в комнату. Это неожиданно, учитывая, как мало они общаются в последнее время, и Эймонд не знает, как себя вести. Люцерис бледен, под глазами у него залегли синие тени, волосы растрепаны, и с таким безобразием на голове племянник больше похож на крестьянского сына, чем на принца от крови драконьих владык. — Арракс кричит все утро, — неожиданно говорит Люцерис. — Он, наверное, почувствовал, что ты улетаешь. — Так у тебя появится повод хотя бы вспомнить о том, что это твой дракон, а не мой. — Он все равно будет скучать, — продолжает Люк, игнорируя чужой выпад. — И не только он. — А как же дальние плаванья? — Эймонд насмешливо склоняет голову. — За Узким морем ты не скучал? — Это совсем другое, — Люк поджимает губы и подходит ближе. — Я знал, что вернусь и увижу тебя в замке. А теперь вы улетаете и… — Это просто переговоры, Люцерис. Мы отправляемся туда не усугублять войну. — Лорд Корбрей тоже отправлялся, как посланник, не как воин, и его застрелили прямо во время переговоров. С тобой, — Люк вздрагивает, — это тоже может случиться. — Как и с кем угодно. С твоим отчимом, с Бейлоном, Эйгоном или Дейроном. Но как мы будем выглядеть, если станем отсиживаться в столице? И за нами будет идти армия. — Горные перевалы засыпаны снегом. Армия доберется туда измотанной и будет обузой, а не помощью. — У нас есть драконы. — Принца Эймона это не спасло! — бросает Люцерис и отворачивается, пугаясь собственного крика. Эймонд не знает, что ему сказать. Он вдруг ощущает себя мальчишкой на тренировочном поле с деревянным мечом в руке или рыцарем на турнире, который желает одержать победу в окружении заведенной толпы, юношей, пьяным от песен и сказаний. Эймонд думал, что кровь в его жилах теперь делает его уязвимым и слабым, но единственный, кто сейчас выглядит уязвленным — это Люк, которому приходится прощаться со своими родными и терзаться от неизвестности. — Мы не потерпим неудачи, Люцерис, — заверяет Эймонд. — Мы склоним лордов к благоразумию и вернемся. — Я тоже должен там быть, — Люк упрямо поджимает губы. — Ты должен быть здесь. Присматривать за Рейнирой и моей матерью, Хелейной и её детьми, своими младшими братьями и сестрой. Это твоя битва. Не думай, что у тебя их больше не будет. Люцерис медлит пару секунд и бросается навстречу с объятием, как в детстве. Он льнет к Эймонду, и в его касаниях нет ничего низменного и плотского, лишь отчаяние, оголтелое беспокойство и звенящая тоска, невыразимая словами. Люк прижимается так крепко, словно хочет срастись кожа к коже, плоть к плоти, в одного человека, одного дракона с двумя головами. Он тихо вздыхает и опускает голову Эймонду на плечо, судорожно тянет воздух, будто не может надышаться. Эймонду хочется что-то сказать, но слов так много, что они застревают в горле тугим комком и не желают срываться с языка. Поэтому он только медленно опускает ладони на чужие острые лопатки и ведет выше, зарываясь пальцами в мягкие волосы. Он знает, что вернется. Корабли пристают в родной гавани, и драконов неизменно тянет к землям испепеленной Валирии или туда, где они вылупились. Туда, где их что-то держит.