Юные драконы

Во время прощания в Драконьей Яме Эймонд Люцериса не то, что не обнимает — даже не смотрит в его сторону напоследок, слишком занятый проверкой ремней и сумок на своем сидении. Люку обидно, но Эймонда винить он не может и не хочет, и времени предаваться тоскливым мыслям у него нет — если Деймону и его дядям нужно быть сильными в Долине, то Люку нужно быть сильным здесь. Очень быстро решимость Люка разбивается о суровую реальность: тягостные будни в Красном Замке совсем не похожи на «битву», как называл это Эймонд. На заседаниях Малого Совета невыносимо скучно, а в Тронном зале — еще хуже. Нудные потоки жалоб и прошений, чванливые лорды, бестолковые распри из-за положения пограничных камней — всё это навевает на Люцериса нестерпимую тоску, и он едва сдерживается, чтобы не качаться на стуле, сидя в зале советов, и не перекатываться с пятки на носок, стоя на галерее. Из интересного в Тронном зале лишь леди Алисент на Железном Троне. Кривые лезвия мечей щерятся клыками меж тонких пальцев в бархатных перчатках, королева напряжена и, кажется, даже дышит через раз, но всё равно смотрит на собравшихся холодным, царственным взглядом. Люк думает, как сильно бы гордился Эймонд, видя мать в этот момент. — Боюсь, однажды это седалище меня убьет, — признается она, выходя из зала, и принимает от Люцериса протянутую руку. — Не думаю. Вы все-таки не король Мейгор, — пытается шутливо успокоить её Люк, и Алисент смеется, но смех выходит сдавленным, словно насилу вырывается из груди, скованной клетью усталости и тревог. — Может, не обязательно сидеть на Железном Троне? Можно поставить какое-то массивное кресло в изножье… — Ты так похож на Рейниру, — улыбается Алисент. — Она предлагала мне то же самое, но я отказалась. — Но почему? — Ты видел этих лордов в зале, Люцерис. Они кланяются и лебезят передо мной, но я знаю, что вид женщины на троне их не прельщает. Они и так не слишком довольны, что я занимаю это место. Стоит им понять, что я не могу воссесть на престоле, и они почтут это за слабость. Такого удовольствия я им не доставлю, — Алисент сжимает руки в кулаки. Эймонд говорил, что Люк должен присматривать за своей матерью и королевой, но они могут постоять за себя сами. Они, пожалуй, и вправду сражаются на своей войне, не среди дыма и крови, а среди лжи и интриг, стали скрытых угроз, пробивающейся через шелк фальшивых улыбок и пустых слов. Этих врагов надо разить не огнем и мечом, а умом и душевной выдержкой, которых у матери с королевой больше, чем у Люка. Здесь он им не помощник. Мама за ужином упоминает о помолвке Джейса с Бейлой, и Люк искренне радуется за них, но и подспудно тревожится, что это приведет к разговорам о его собственной свадьбе. Это неудивительно — ему скоро шестнадцать, а в королевских семьях такие вопросы нередко решаются, когда венчающимся нет и двух лет, но ему всё равно отчего-то волнительно об этом думать, только волнение это вовсе не приятное. Но мать отчего-то не затрагивает эту тему, видимо, посчитав, что она слишком наседала на Люка с этими разговорами прежде. Люцерис уходу от неловкой беседы малодушно рад. — Какие вести из Долины? — интересуется он. — Всё те же: переговоры идут вяло, лорд Арнольд заперся в замке Ройсов. Он, должно быть, смертельно испугался, когда у ворот замка приземлились Солнечный Огонь и Терракс. — Ну разумеется, — ехидно соглашается Люк, — два дракона — это не сир Корбрей, которого можно подло застрелить во время переговоров, а потом скинуть всю вину на простого арбалетчика в попытке обелить себя. Я вообще не понимаю, в чем причина восстания. — В том, что новоявленный наследник был объявлен женщиной, — губы у матери изгибаются в презрительной улыбке. «А ведь она могла бы быть королевой сейчас, — думает Люк. — Если бы не законы престолонаследия, она бы шла в очереди на трон раньше Бейлона». — То, что леди Джейн была женщиной, не повод не уважать её последнюю волю, — позволяет заметить Люцерис. — Твои бы слова, да лордам в уши, — Рейнира разводит руками. — А что с лордом Изембардом? Он, кажется, был очень уверен в своем успехе за счет наемной флотилии. — Достаточно было показать, что драконий огонь хорошо работает и в воде, и его уверенность немного пошатнулась. — На что он рассчитывал? — удивляется Люк. — Разве это не безумие — восставать против воли короля, у которого есть драконы? — Как бы я ни любила моего отца, Люк, но даже я должна признать, что он был слишком мягким правителем. Он избаловал свой народ, и нередко пускал ситуацию на самотек там, где следовало проявить больше участия. Как это было со Ступенями, например. И точно так же он нередко позволял лордам самим решать свои распри. Люди, видимо, решили, что Бейлон, как сын своего отца, оставит дела Долины лордам Долины. Они не думали, что он возьмется за это так основательно, а когда стало слишком поздно, то им только и осталось, что пытаться сохранить крупицы своего достоинства и храбриться перед лицом неизбежности. Их счастье, что Бейлон скор на гнев, но все-таки милосерден. — Милосердие тоже может быть ловушкой. Особенно для короля, — говорит Люк. — Верно, — мать одобрительно кивает. — Милосердие — это ловушка. Стоит хватить через край, и тебя почтут слабым, а в твоем милосердии увидят вседозволенность. А если милосердия недодать, то тебя заклеймят чудовищем, станут бояться, но не уважать. Но есть кое-что пострашнее людского осуждения. Догадываешься, что? — То, что ты сам можешь не заметить, как ожесточается твое сердце? — предполагает Люцерис. — Да, ты прав. Поэтому Бейлону сейчас так тяжело. Он пытается балансировать на грани между тем, чтобы править твердой рукой, но и не быть жестоким. К тому же, он руководствуется здравым смыслом — поспешность просто отвернет людей от него. Он не хочет начинать свое правление с кровопролития, тем более, что Аррены — это не головорезы со Ступеней и не наемники из-за Узкого моря. Это Великий дом, одна из чистейших линий андальской знати. Конечно, ему приходится быть осторожным. Люк зарывается пальцами в волосы, ерошит пряди надо лбом. Он не понимает еще очень многого и не знает, как вел бы себя на месте Бейлона, своих дядей и отчима, и начинает всерьез сомневаться в том, что от него в Долине был бы толк.

***

Дни тянутся один за другим, вязкие, как патока. Люк присутствует в Тронном зале, высиживает на заседаниях совета, даже однажды предлагает, как разгрузить поток кораблей, проходящих через Глотку в Черноводный залив, за что получает сдержанную похвалу от леди Алисент, но особого удовлетворения от этого Люцерис не чувствует. Его гонит вперед какая-то беспорядочная, почти злая энергия, плещется внутри, как темная вода на дне колодца, и не находит выхода. Люк хорошо знает, что это всё предвестники жара, но в этот раз он не такой короткий и яркий, как обыкновенно, скорее липкий и муторный, не зудит под кожей и не обжигает, но заставляет маяться, скитаться по замку неприкаянным призраком. Поздним вечером ноги сами приносят Люка в западное крыло, и он резко замирает, враз растеряв желание идти дальше. Он стоит напротив комнаты Эймонда и не понимает, как здесь оказался. Люк делает шаг к двери, хотя там пусто, и убеждает себя не идти дальше. Бессмысленно, Эймонда в комнате нет, а даже если бы и был, то что бы это изменило? Как Люцерис объяснил бы своему дяде, что притащился к нему на ночь глядя во время жара? Чего он хотел? Впрочем, он не глупец и не ребенок, из занятий с мейстером и разговоров с Деймоном Люк прекрасно знает, почему он сюда пришел, и от этого осознания в груди становится так жарко, что Люку неуютно. Люцерис вспоминает, как провожал Эймонда до комнаты, каким дерганым жестом дядя выставил перед собой руку — и дикий, почти затравленный взгляд единственного глаза. Тогда чужой запах был густым до головокружения и дрожи в коленях, и Люк тащился за Эймондом, как собака на привязи. Сейчас запах стелется из-за дверей чужих покоев тонким шлейфом, вплетается в вечерние сумерки, и черные тени облекаются чужим присутствием. Люку на мгновение кажется, что сейчас дверь распахнется, Эймонд выйдет из комнаты и насмешливо спросит: «И что ты будешь делать дальше?» Люцерис медленно отходит назад, а потом разворачивается и бежит к своей комнате, будто за ним кто-то может погнаться. Он запирается в покоях, падает на кровать и укрывается одеялом с головой, пытаясь спрятаться, сам не зная, от чего.

***

После этого Люк обходит западное крыло десятой дорогой. Деймон предупреждал, что в ночи жара Люцерис может испытывать телесный голод, но… Но ведь Деймону не нужно было никого, кроме матери, а Бейлон всегда тянулся только к Хелейне! Люк помнит, что в его возрасте Эйгон уже живо интересовался девицами, рассказывал о своих походах на Шелковую улицу, загадочно говоря: «Ну да, было кое-чего», откровенно напрашиваясь на то, чтобы у него выпросили продолжение очередной пошлой истории. Только у Люка мысли о девушках не вызывают ни томления, ни душевного трепета. Он пытается вспомнить одну из тех леди, с которыми танцевал на пирах, но с трудом вспоминает лица, а имен и вовсе не помнит, хотя их и представляли друг другу по всем правилам придворного этикета. Зато он до сих пор хорошо помнит, как танцевал с Эймондом, даром, что это было три года назад. В памяти всё еще живы и очертания непривычно оживленного лица, зарумянившегося от танцев, и растрепавшиеся волосы, и как приятно ощущалась в собственной руке чужая ладонь, не по-девичьи крепкая, с острыми выступающими косточками и грубыми мозолями от меча и поводьев. Люк отмахивается от этих мыслей и уходит в библиотеку, надеясь заполнить свое сознание историями о дальних странствиях и приключениях. В какой-то момент Люк отрывается от книги, думая, что ему не с кем обсудить прочитанное. Эймонд бы точно сказал, что Люцерис всё неправильно понял, и поспешил пояснить смысл написанного, прерываясь на ехидные замечания. Люк захлопывает книгу. Вдумчивого чтения не выходит, и он решает отвлечься от дурных мыслей за тренировкой на мечах. Оружейников Люцерис достаточно быстро укладывает на лопатки, молодых рыцарей — тоже, хотя и прилагает для этого больше усилий, а взрослые осторожничают с принцем, видимо, боясь всерьез сражаться с племянником короля. Люк не ощущает ни приятной усталости, ни удовлетворения. Эймонд всегда знал, какой темп задать, чтобы Люк держался на пределе своих сил, но не проигрывал слишком быстро, чтобы тренировка не закончилась раньше времени. Люцерис порой побеждал Эймонда, но действительно запоминающуюся победу ему удалось одержать лишь во время своего первого жара. Люк вспоминает, каким приятным было чувство азарта и восторга, как Эймонд смотрел на него с недоумением, но и с уважением тоже, как на равного себе, достойного себя. Меч неприятно оттягивает руку к земле, и Люцерис уходит с ристалища в еще более расстроенных чувствах, чем из библиотеки. Они с Хелейной летают на драконах над Черноводным заливом и достигают Копий Водяного короля. Люцерис летал здесь с Эймондом, уводил Арракса между острыми каменными шпилями, маневрируя между скал и закладывая такие крутые и резкие повороты, что перехватывало дыхание, и сердце гулко билось где-то в горле. Вхагар для такого оказалась слишком крупной, Эймонду только и оставалось, что парить вверху хищной птицей, наблюдать за чужим полетом со стороны, а потом Люк стремительно выныривал из-за каменной гряды, так, что Арракс едва не цеплял своими крыльями чужого дракона, опасно взмахивал хвостом перед самой мордой Вхагар, словно дразнясь. Эймонд до смешного легко поддавался на такие уловки, гнался за Люком до самого Красного Замка, облетая город или пролетая над портом, где люди на причалах и кораблях наблюдали за их гонками с радостными возгласами. Один раз они так вымотались, что Люка потряхивало от переутомления, и Эймонд вел племянника в замок под руку, приговаривая, что раз Люцерис такой хилый, то и маршруты надо выбирать себе под стать. С Хелейной так не полетаешь — Пламенная Мечта несёт свою всадницу бережно, Хелейна отпускает поводья и прикрывает глаза, сливаясь в одно целое со своим драконом, растворяясь в мгновениях полета. Люк может только медленно кружить рядом, и ни порывы ветра, ни взмахи драконьих крыльев не мешают предаваться изнуряющим мыслям. Люк пытается сбежать от самого себя в Богорощу. Никто в их семье не верует в Старых богов, но ему отчего-то всегда казалось, что и матери, и леди Алисент, и Эймонду это место нравится больше прочих в Красном Замке. Здесь есть и одухотворенная тишина, какая должна быть, когда ты остаешься наедине с богами, и уединение, но сегодня в Богороще оживленно. Малыш Эйгон вместе с Джейхейрисом пытаются поймать скользящую среди багровых листьев сколопендру, а Джейхейра ждет их с резной коробочкой, не слушая просьбы нянек отойти от «мерзкой букашки» подальше. Люк улыбается — дети, должно быть, ловят ползучего гада для Хелейны. Они с Эймондом тоже в детстве ловили для неё бабочек и жуков. Люцерис постоянно хихикал, прикрывая рот ладошками, Эймонд шипел, чтобы племянник вел себя тише, но Люк не мог сдержаться. Дядя крался, как хищный зверь на охоте, но на щеках у него пестрели редкие веснушки, пушистые волосы лежали на плечах тонкими нитями, как кружево на маминых платьях, и выглядел Эймонд очень забавно. Следом почему-то вырастает другое воспоминание, времен свадьбы Бейлона и Хелейны: Люк шел мимо Богорощи и заметил у чардрева лорда Старка. Тот стоял на коленях, склонив голову в молчаливой молитве, а чуть поодаль стоял Эймонд. Люк тогда притаился за колонной, потому что ожидал, что дядино лицо исказится недовольством, как обыкновенно при разговоре с потенциальными женихами. Но Эймонд недовольным не выглядел, а когда Криган подошел ближе и сказал: «Вы не мешаете моей молитве», дядя усмехнулся, но совсем беззлобно, и посмотрел на Старка спокойно и открыто. Люка это почему-то страшно обидело, и он убежал, словно увидел то, что ему видеть не следовало. Спустя три года воспоминание обжигает всё так же, и теперь Люк, напуганный тем, что чувствует так сильно, быстро уходит прочь. Эймонда в мыслях слишком много, и Люцерис сбегает туда, где у него нет связанных с дядей воспоминаний — в порт. Серебристый шепот волн, гомон голосов на разных языках, задорный свист ветра в парусах и мириады других звуков сплетаются в рокочущую песню моря. Неожиданно в порту Люцерис встречает одного из капитанов, состоящих на службе у его деда. По большей части на флоте Веларионов служат вестеросцы, но встречаются и выходцы из Вольных Городов. Особенно Люку нравится капитан быстроходной галеи «Пляшущая на валах», рослый браавосиец с носом, похожим на клюв, и таким труднопроизносимым именем, что Люк едва не сломал язык, когда попытался выговорить его в первый раз. Капитан в итоге сошелся на коротком и понятном «Мерро». Корлис не в восторге от общения Люка с Мерро: тот резкий, беспардонный и может гаркнуть так, что уши закладывает. Но Люцерису капитан нравится еще со дня встречи в Спайстауне: он опытен, у него десятки историй на любой случай из жизни, и он называет Люка юным драконом. Сегодня разговор скорее тяготит — Мерро был у Чаячьего города и вспоминает о том, что было в Долине. — Красивое было зрелище, юный дракон. Красивое — и страшное, — приговаривает Мерро, садясь на деревянную бочку. — Мы было думали, нам придется вступать в битву, но мы только смотрели, как Караксес жжет наемные корабли. А уж когда вылетела Вхагар, и вовсе казалось, что само море горит. — Правда? — у Люка пересыхает в горле. — А то. Не рискнул бы я переходить дорогу твоему дяде. Зверь у него злобный, как сам дьявол, а поджигать любит — страсть. Я потом стоял на палубе, смотрел, как горят обломки чужих кораблей, и вспоминал свечи у алтарей в Черно-белом доме. Люк представляет Эймонда на Вхагар, который обрушивается с неба черной тенью, несущей смерть в пламени. Ему должно быть страшно, но страх пускает жаркую волну мурашек по загривку, оседает в животе, и получается скорее волнительно. — Жаль, с нами не было Переметчивого Уилла, — продолжает Мерро. — Он всегда хотел посмотреть, как кипит море в драконьем огне. Люк знает страсть моряков к тому, чтобы давать друг другу прозвища, но порой они приводят его в недоумение. — Переметчивый Уилл? Он что, предатель? — интересуется Люк. — А вот за этим, юный дракон, стоит один презабавный случай, — начинает Мерро с заговорщической улыбкой. Люк усмехается — кажется, сейчас будет очередная история. — Я тогда только начинал ходить в плаванья, на флоте не служил… Остановились мы в порту, и Уиллу в городе приглянулась одна девица. Она пообещала, что придет вечером в тот же трактир, где собиралась команда. Посреди застолья Уилл спьяну сцапал какого-то матроса и пару минут зацеловывал его, пока их не оттащили друг от друга. Он потом божился, что матрос похож на девицу, как брат родной, а кто-то из команды сказал, мол, ну все, Уилл, переметнулся на другую сторону. Так и пристало — Переметчивый. — Да быть не может, — Люк неверяще вздыхает. — Клянусь Морским владыкой, так и было, — торжественно заверяет мужчина. — Я хохотал до слёз. Что взять, молодой, горячий, пьяный от вина и моря. Хотя я бы даже спьяну не спутал мужчину и женщину. — Даже без бороды? — Не в бороде дело. В ощущениях, — знающе говорит Мерро, и Люк краснеет. — Еще скажите, что вы проверяли. — Браавос — самый богатый из Вольных Городов сейчас, но мы — потомки рабов, воров и куртизанок. У нас другие нравы, юный дракон, — заверяет капитан. — Многоликому богу нет дела, с кем ты милуешься, и он не станет жечь тебя в пламени пекла за это. Придет время, и он уведет тебя в край ночи, где горят вечно яркие звезды, а до того — надо успеть пожить так, как хочется. Люк прикусывает губу. Капитан проверял, он знает, о чем говорит, но Люцерис — нет. С чего он решил, что его совсем не тянет к девушкам? Из-за одного только жара, когда само предательское тело и разум, оплетенный липкой горячкой, подводят его? Может, стоит сначала попробовать? Но что ему делать, не идти ведь на Улицу шелка или… — Вижу, я заставил тебя призадуматься, — глухо посмеивается Мерро. — Только Морскому Змею не говори, он вздернет меня на рее за то, что я порчу тебя подобными речами. — Не скажу, — обещает Люк. — Иначе кто еще будет рассказывать мне такие истории? — На тебя можно положиться, — усмехается капитан и хлопает Люка по плечу доверительным жестом. Люцерис почти уходит, но в последний момент оборачивается. — И все-таки, почему вы решили попробовать? — Глупо отказываться от половины удовольствий, даже не узнав, каково это. И, чтобы ты знал, я не пожалел. — А что стало с тем Уиллом? Почему его не было с вами в Долине? — Море забрало его. Через пару лет после того случая. Он всё говорил, что скоро покончит с плаваньями, что кто-то ждет его дома. Кто знает, — капитан смотрит за горизонт, — может, и впрямь ждали. Но что уже об этом говорить? Жизнь — капризная вещь, юный дракон. Дерзай, бери, сколько можешь, пока есть время. Люк поражается — как так можно? Рассказывать забавную историю, а потом свести это к размышлениям о бренности бытия. Стоит познакомить капитана с Эймондом, тот тоже любит философию. Вечером в своих покоях Люк неизменно возвращается в мыслях к разговору с капитаном. Надеясь развеять свои опасения, он пытается представить поцелуй с мужчиной, чтобы вышло непредвзято — с кем-то незнакомым, но получается скверно. Не то чтобы у Люка был богатый опыт в поцелуях даже и с девушками. Хоть какой-то опыт, чтобы его вообще опытом можно было назвать. Вспоминается глупая детская забава, как после одного из турниров они с Джейсом и Дейроном играли в поцелуи в саду с лордскими дочками, прячась от взрослых среди кустов сирени. Девочки хихикали и прикрывали румяные щеки ладошками. Люк звал с собой Эймонда, но тот лишь цокнул и вздернул подбородок, всем видом показывая свое отношение к подобным развлечениям, в которых ему, серьезному и ответственному принцу, который посвящает время тренировкам и чтению умных книжек, участвовать не пристало. Люк расстроился, что Эймонд не хочет с ними играть, но и обрадовался тоже, потому что думать, как дядя будет целоваться с какой-то девчонкой, было неприятно. Девочки расстроились чуть не больше Люка: Эймонд им нравился, они говорили, что повязка его не портит, а придает какой-то шарм. Одна из маленьких леди сказала, что принц Эймонд похож на пирата. Хорошо, что Эймонд этого не слышал, иначе страшно бы разозлился и расстроился, потому что никогда свое увечье, повязку и грубый шрам красивыми не считал. Может, он бы даже заплакал, только позже, чтобы его никто не видел. Люк видел в детстве, как Эймонд плачет — тому стало плохо прямо на тренировке, у него снова разболелась голова, но он, упрямый, как всегда, продолжил драться и в итоге проиграл Эйгону, хотя не делал этого уже давно, а потом сбивчиво извинился и убежал в Богорощу. Люк тоже за ним побежал, но так и застыл за колонной, когда увидел, как Эймонд судорожно сдергивает повязку, трет ладошкой искалеченную глазницу. А потом плечи у Эймонда вздрогнули и поникли грустно и жалко, его спина, всегда ровная, как палка, сгорбилась, и он всхлипнул. Тихо, Люку показалось, что он ослышался. Но звук повторился раз, другой, и Люк понял, что Эймонд плачет. Эймонд тогда был маленьким, а Люцерис — еще младше, но он догадался, что Эймонд плачет не из-за того, что проиграл, а из-за того, почему он проиграл, и что это с ним навсегда. А еще Люк знал, что Эймонд не захочет, чтобы его таким видели, и не стал выходить из укрытия. Дождался, пока дядя успокоится, и только тогда подошел. Крался, как когда ловил бабочек для Хелейны — тихонько, шаг за шагом, чтобы не спугнуть, и ладонь на чужое плечо опустил так же аккуратно, как если бы старался не сломать тонкие крылья, но Эймонд все равно вздрогнул и угрюмо уставился на племянника. Люцерис сделал вид, что ничего не видел, хотя у Эймонда все было написано на лице, видно и в помутневшем взгляде, и в слипшихся белесых ресницах, и в покрасневшем кончике веснушчатого носа. Люк всё видел, и Эймонд знал, что он видел, но сделал вид, что ничего не произошло, хотя Люк ждал упреков, обиды, всего, что он заслужил. Но дядя почему-то не сказал ничего. Интересно, когда плакал Эймонд после этого? Когда мейстер сообщил о его природе? Или когда Эймонду приходилось сжигать чужие корабли? Убивать людей, наверное, тяжело… Люк в ужасе поднимается на постели. Начал размышлять о поцелуях, а закончил мыслями о дяде. Снова. Ему казалось, что его комната — единственное убежище от воспоминаний об Эймонде, но и тут ничего не помогло. Конечно, Эймонд никогда не оставался в его комнате на ночь, даже в детстве, но он был здесь в первый жар Люка, когда мейстер принес вести о его нежеланной зрелости, как мужчины. Люцериса пробивает на истерический смешок — мужчины, в его-то четырнадцать лет. И всё же, всё же… Люк тогда долго вглядывался в чужую угловатую фигуру, хотел, чтобы Эймонд подошел ближе, злился, когда Деймон увел дядю прочь из комнаты… Люцерис вскакивает с кровати, подходит к зеркалу и смотрит на себя. Лжец, предатель, подлец, ты же говорил, что твое отношение не изменилось… Люк бьет по зеркалу кулаком, разбивая на десятки осколков, но теперь собственное отражение лишь смотрит из каждого. Он безучастно вытаскивает стекло из ладони и надеется, что служанки не станут задавать лишних вопросов, убираясь в его комнате. Кровь наследников дракона стекает до локтя, алая, как у обыкновенных людей — почему она так терзает Люка? Теперь дни бегут через Люка стремительным потоком. Люцерис не спускается к ужину с матерью, сославшись на плохое самочувствие, и лежит в своей комнате в темноте, запрещая слугам зажигать свечи. Мать робко входит в его покои. С тех пор, как она стала Десницей, мама перестала носить мягкие алые шелка с золотым кружевом, и теперь её платья напоминают доспехи из тяжелого бархата. Сегодня она носит дымчато-черное платье со стальными чешуйчатыми наплечниками, где каждая чешуйка украшена рубинами, ограненными, как капли. Лунный свет отражается в брызгах ненастоящей крови, ложится на бледное материнское лицо прозрачной алой вуалью. Строгий образ не вяжется с мягким голосом: — Люк? Что с тобой? — Всё в порядке, матушка. У меня просто болит голова. Мама, конечно, не верит его словам. Она присаживается на краю постели и тянется рукой к его плечу. — Они скоро вернутся. Деймон с твоими дядями. Всё кончилось, Люк, всё хорошо. Они будут здесь как раз к твоим именинам. Люцерис съеживается, кутаясь в одеяло. Что ему делать, когда Эймонд вернется? Как теперь на него смотреть? — Да, там всё разрешилось без тебя, — продолжает мать. — Но у тебя еще будет время проявить себя. Это не последняя битва, — она ласково ведет ладонью по его плечу. — Сколько их еще у тебя будет, Люк. Рейнира шепчет какие-то нежные, ободряющие слова, и Люк до крови закусывает щеку изнутри, пытаясь не расплакаться, как ребенок.

***

За вспышку противной удушающей слабости Люку стыдно, и дни оплетаются раздражением напополам с глухой злостью на самого себя. Его разжигают черти, хочется туда, где Люку, кажется, самое место — в море. Проще не думать о том, что будет дальше, когда под ногами гуляет палуба, ладони стираются грубыми вантами до кровавых мозолей, а море тянется своими прозрачными руками, то заботливо обещая подтолкнуть к дальним берегам, то грозясь сомкнуться ледяной мертвой хваткой, увлекая на самое дно. Но даже в путешествиях Люк задумывался о том, как жаль, что Эймонда нет рядом. Они бы могли вместе пройтись по шумным базарам, набрать каких-то ярких безделушек, не столь ценных самих по себе, но становящихся ценнее от заключенных в них воспоминаний. Люк хотел бы послушать, как Эймонд говорит с торговцами и капитанами чужих кораблей — языки усидчивому Эймонду всегда давались лучше, чем Люцерису, которому в науках упорства сильно не хватало в отличие от фехтования или стрельбы. Люцериса кроме высокого валирийского хватило только на его ломаное пентошийское подобие, хотя и понимал его на слух Люцерис из рук вон плохо, одно слово из трех. Помимо прочего он мог бы сторговаться на базаре на тирошийском, обозвать нечистого на руку торговца мошенником на браавосском и совсем немного — грязно ругаться на мирийском. Также паре ругательств и расхожих выражений на дотракийском научил Люцериса один бывалый моряк, которого по юности занесло в Залив Работорговцев, а оттуда — в Дотракийские Степи. И всё же такой глубокой образованности, какая была у Эймонда, у Люка не было никогда. Выносить из королевской библиотеки книги и свитки было позволено только Бейлону, как наследнику, и Эймонду — дядина прилежность всегда располагала к нему мейстеров. Эймонд порой приносил книги в Богорощу или в сад, позволял Люку садиться рядом, читал вместе с ним вслух и поправлял, когда Люцерис коверкал названия или имена. Иногда Люк делал это намеренно — ему просто нравилось заниматься с Эймондом больше, чем с мейстерами. Бывало Эймонд звал Люка в свою комнату, и они допоздна читали при пламени свечей или камина, пока не начинали болеть глаза, или няньки не уводили отчаянно упирающегося Люцериса в его комнату. После того, как Эймонд по воле Люка стал калекой, их вечерним чтениям пришел конец — мейстеры говорили, что Эймонду не стоит перенапрягать зрение на единственном глазу. Люк часто задумывается о том, почему Эймонд простил его — и простил ли до конца. Возможно, всё дело в том, что Эймонда тогда не бросили одного — семья не оставила его в одиночестве барахтаться в горечи потери, и только это, должно быть, держало Эймонда на плаву, не давало утонуть в отчаянии с головой. Эймонд не сломался, собственное увечье, казалось, подстегивало его доказывать всем, что он не стал хуже, не стал слабым, он стал только сильнее, не благодаря, а вопреки. Люк не может даже представить, через что пришлось пройти Эймонду из-за него. Эймонд уже однажды подпустил Люцериса слишком близко, и теперь второго шанса у Люка наверняка нет. Эта мысль раздирает хуже, чем осознание собственного неправильного влечения. Учитывая природу Эймонда, неправильно оно только отчасти, а к другим юношам Люк не испытывает ничего. Он еще несколько раз предавался размышлениям и на жалкое мгновение успокаивался, когда мысли о незнакомцах оставляли его равнодушным, а потом Люцерис забывался, задумывался, и человек в мыслях уже незнакомцем не был, толкал навстречу леденящему ужасу и не менее жаркой истоме. Люцерис запрещает себе дальше думать об этом — он уже отнял у Эймонда глаз, а теперь смеет хотеть… его взаимности? Его признания? Его самого? Эймонду это, наверное, совсем не нужно, даже, быть может, неприятно — скольким лордам он уже отказал? Люку противно было смотреть, как лорды всех мастей вились вокруг его дяди стервятниками, но даже у них на это прав больше, чем у Люцериса — ни один из них не выкалывал Эймонду глаз и не приводил ему свинью в насмешку. Собственное глупое влечение раскрылось в нем, как своенравные зимние розы, расцветающие прямо на холодном снегу, и Люк решает просто сгноить это чувство, уморить внутри себя. Он никому ничего не расскажет. И надеяться на взаимность тоже не станет, как бы жарко и волнительно мысли об этой взаимности в нем не отзывались.

***

Люцерис приходит к Арраксу в Логово. Его дракон пускай и мал, но уже довольно крупный для своего возраста — он не меньше Вермакса, а размахом крыльев не уступает Солнечному Огню. Эйгон никогда не мог догнать племянника во время совместных полетов и поражался, куда Арракс так растет. — Просто интересно, чем ты его кормишь, — ухмылялся Эйгон. — Признавайся: олени, медведи? На барашках так не отъешься. — А может, это Солнечный Огонь харчами перебирает, дядя? — шутил в ответ Люк, заставляя Эйгона уже привычно закатить глаза. Сегодня Арракс странно-оживлен, хотя до этого большую часть времени предпочитал лежать на своем месте, умостив голову на сложенные лапы и меланхолично разглядывая холодные каменные стены. Он иногда кажется Люку таким человечным и разумным, едва не разумнее собственного хозяина. Арракс перебирает лапами по земле, гоняется за своим хвостом, а увидев Люка, бросается навстречу и с радостным рыком бодает в плечо. — Что за радость, Арракс? — Люк раскидывает руки и обнимает дракона за морду, тыкается лбом между золотистых глаз. — Тебя хорошо покормили? В сторонке лежит пара угольков — остатки обугленного мяса какой-то несчастной живности. Люку всегда было интересно, почему драконы едят мясо только жаренным, но не брезгуют ловить рыбу из воды и есть её сырой? — Ты хочешь полетать? — Люк гладит Арракса по носу. — Сегодня можем быстро, как раньше. Дракон нетерпеливо расправляет крылья, ведет шеей, словно указывая к выходу. Люк оборачивается, и Арракс толкает его наружу. — Хорошо-хорошо! — смеется Люцерис, поднимая руки. — Веди меня, раз ты в настроении. Драконоблюстители помогают ему вывести Арракса из Ямы, но проверкой ремней Люк всегда занимается сам, чуть послабляя их, чтобы давать себе больше свободы в движениях во время полета. Обычно Арракс терпеливо сносит эту процедуру, но сегодня мешается — пританцовывает, дергает крыльями, вертит головой и совсем не реагирует на просьбы постоять смирно. — Если ты будешь так себя вести, — не выдерживает Люк, — то мы никуда не полетим. Арракс оборачивается на Люка с возмущением на морде, что-то рычит, и Люцерис разводит руками. — Прости, дружище, я говорю только на валирийском. Драконьего языка я не знаю и не понимаю, что ты мне говоришь. Дракон прищелкивает клыками и ведет головой, указывая куда-то вверх. Люк складывает ладонь козырьком у лба и вглядывается в зыбкое осеннее небо. — И что ты там увидел? Арракс поворачивается к Люку с недовольным фырканьем. Звучит это так, словно он шипит на своего всадника, чтобы тот вел себя тише и слушал внимательнее. У Эймонда что ли нахватался? Какое-то время Люк слышит только шум ветра в кронах деревьев в дворцовом саду, отдаленные голоса снующих по замку слуг, крики чаек… Люцерис вздыхает и замирает. Полуденную тишину пронзает песня дракона. Шея у Караксеса более длинная и тонкая, чем у его собратьев, отчего крик у него высокий и пронзительный. Его голос Люк не спутает ни с чем. Багряная чешуя расцветает на пепельном небе кровавым всполохом. Следом Люк видит разлет кобальтово-синих крыльев и медный блеск рогов и смертоносных когтей. Тессарион. Почти одновременно из низких облаков выныривают сразу двое — Терракс, плавленое серебро среди дымчатой небесной стали, и Солнечный Огонь, ослепительно-яркий, словно и правда выглянуло солнце. Люк вертит головой. А где… На Красный Замок ложится густая тень, будто вверху, над облаками, проплыла грозовая туча. Вхагар. — Ты для этого меня звал? — со смехом спрашивает Люк у Арракса. — Ты их услышал? Арракс вытягивает шею и пронзительно кричит. Приветствует, радуется, и Люк радуется вместе с ним.

***

— Боги, Эйгон, что это? — первое, что говорит леди Алисент, увидев сына. Волосы у Эйгона выбриты от правого виска и почти до затылка, а на лбу подживает розовыми шрамами ожог. — Ну мам, — Эйгон звучит, как в детстве, когда Алисент бранила его за шалости, — дело было у Чаячьего Города. После сожжения флотилии пришлось немного подраться на земле, какой-то наемник ударил меня факелом по голове, — Алисент хватается за сердце, и Эйгон продолжает. — Но я его убил, всё в порядке. А волосы — не зубы, отрастут. — Почему ты был не на драконе? — Мы все были не на драконах, — вмешивается Бейлон. — Мы бы не стали сжигать город со всеми его жителями только из-за того, что лорд Изембард попытался укрыться за городскими стенами. К тому же, жители быстро нам его выдали. — Твои сыновья хорошо себя показали, Алисент, — говорит Деймон. — Можешь гордиться. В лице леди Алисент больше облегчения, чем гордости — она рада, что её дети к ней вернулись, большего ей и не нужно. Рейнира поправляет складки на плаще Эймонда. Бейлон обнимает Хелейну. Во всей этой суете на Люка почти не обращают внимания, и он этому даже немного рад. Он находит своего дракона взглядом — и тут же краснеет. Тот крутится рядом с Вхагар, тычется своей мордой ей в нос, потирается чешуей. Вхагар наблюдает за его возней с отстраненным спокойствием, не трется в ответ, но и прочь не гонит, даже рычит как-то совсем не злобно. Такое простое животное узнавание — обнюхать, потереться, лизнуть. Почти как у людей, люди ведь тоже при встрече жмут друг другу руки, обнимаются, целуются. Люк нервничает. Все знают, как сильна связь всадника со своим драконом. Вдруг кто-то подумает, что Арракс так тянется к Вхагар, потому что сам Люцерис… — Эй! — рявкает Эйгон у него над самым ухом, и Люк вздрагивает. — Между прочим, это твоя заслуга, что мы так торопились обратно. — Моя? — Бейлон обещал, что мы вернемся ко дню твоих именин. — Слово короля, — Бейлон торжественно кладет руку на сердце. Люк моргает. Боги, да он ведь совсем забыл, что ему завтра шестнадцать. — Не говори, что ты забыл о собственных именинах, — фыркает Дейрон и приподнимает брови так же, как делает Джейс. Люцерис прикрывает лицо руками и сотрясается от беззвучного смеха. — Я правда забыл. — Ну вот, — Эйгон воздевает руки к небу, как лицедеи на сцене, — напрасно спешили. Дорогие братья, дядя Деймон, нас тут не ждали. — Он просто так ждал вашего возвращения, что для него это было куда важнее собственных именин, — замечает Рейнира, заставляя Люка смутиться. — Уж извини, что мы без подарков, — Эйгон пожимает плечами. — Лучший подарок — это то, что вы вернулись, — заверяет Люк. Эйгон вдруг обнимает его за плечо и склоняется к самому уху. — Но кое-кого ты ждал больше остальных, правда, племянник? — и кивает куда-то в сторону. Люк уже знает, о ком говорит Эйгон, и медленно поворачивает голову. Эймонд стоит чуть поодаль, сложив руки за спиной, как всегда немного замкнутый и отстраненный, как всегда в черном — узкая темная фигура, выточенная из острых углов и резких граней. Люк чувствует, как у него заходится сердце. В нем слишком много всего: радость от встречи, гордость, смятение, волнение, трепет и где-то совсем глубоко — страх. Люцерис горит в избытке этих чувств, и теперь ему и впрямь кажется, что кровь в его жилах — черная и кипящая, как у дракона.

***

В честь возвращения из Долины и именин Люка Бейлон желает отправиться на королевскую охоту. Утром накануне поездки в Королевский Лес к Люцерису приходит Эймонд, мягко прикрывает за собой дверь с тихим щелчком. Для Люка это звучит, как хлопок закрывшейся ловушки. — Торговцев из Мантариса в Долине не было, — начинает Эймонд, — так что я без старинных свитков. Но кое-что я для тебя все-таки приготовил. Он манит Люцериса рукой к выходу. Люк на мгновение хочет остаться, не идти за дядей, улететь на Дрифтмарк, чтобы не видеть, не смотреть на сильные руки, светлую кожу, россыпь серебристых волос и повязку на глазу — черный зияющий провал на белом лице. Ему стоит отгородиться от дяди, у него ведь получалось прежде… Вместо этого Люк на негнущихся ногах идет следом. Они идут в тишине. Люк мог бы расспросить Эймонда, каково ему было в Долине, что он чувствовал, когда сжигал чужие корабли, обрушивая смерть раскаленным хлыстом драконьего пламени, когда убивал людей на земле своей рукой, ведь убить кого-то мечом — Люк уверен — гораздо сложнее, и мгновение отнятой жизни наверняка ощущается иначе, ярче, острее, растекается на языке ложной терпкостью чужой крови… Но Люк не спрашивает, боясь, что голос дрогнет. Если Эймонда его молчаливость и удивляет, то он никак этого не выказывает. В своих размышлениях Люк не замечает, как они доходят до комнаты Эймонда. От воспоминаний, как он маялся здесь в ночи, у Люка першит в горле, и он едва не спотыкается на входе, сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы отрезвить себя через боль. Он не мальчишка, хватит. Нужно взять себя в руки. Эймонд указывает рукой на письменный стол — пустой, за исключением свертка в пестрых тканях, такого длинного, что он не умещается на столешнице. — Разверни, — говорит Эймонд мягко и настойчиво — просьба напополам с приказом. И Люк повинуется. Ткань вкрадчиво шуршит, обнажая копье. Гладкая рукоять из древесины янтарного цвета, на вороте — тонкий ободок, от которого тянется цепочка с серебряным драконом. Украшенный рубинами гребень, золотой глаз… Люк восторженно вздыхает. Арракс. — Не нужно было, — Люцерис чувствует, как начинают гореть щеки, — у меня уже есть меч… — Тогда придется расстроить Деймона и Рейниру, потому что они собирались дарить тебе новый, — пренебрежительно фыркает Эймонд. — А хорошему воину стоит уметь обращаться не только с одним видом оружия. Дейрон и Бейлон неплохи в обращении с топорами, Эйгон хорошо метает клинки, а сам Эймонд по примеру сира Кристона может драться с шипастой булавой. У самого Люка душа к какому-то иному виду оружия, кроме меча, не лежала, и он не задумывался об этом прежде. Люк взвешивает копье в руках — золотое дерево с Летних Островов, легкое и гибкое, но копье длинное, почти шесть футов в длину. Такое придется держать обеими руками. — Оно прекрасное, — Люцерис отходит в сторону и на пробу делает выпад. — И очень удобное. — Тебе подойдет, — продолжает Эймонд. — Можно атаковать быстро, без замаха, просто из стойки, держать противника на расстоянии. — На крайний случай я могу метнуть его в голову, — добавляет Люк. — Если отчаешься, то можешь и метнуть, — хмыкает Эймонд. — Это не похоже на работу оружейника в Красном Замке, — замечает Люцерис, изучая перо. Очень тонкая работа по металлу. — Я обратился к одному мастеру из-за Узкого моря, который учился ковке стали в Квохоре. Тот раньше держал кузню в Староместе, а потом перебрался в Гавань. Дед мне его посоветовал. Люк улыбается. Эймонд в поисках оружейника обратился за советом к своему деду, бывшему Деснице двух королей, чтобы подарить Люцерису оружие. — Я очень благодарен… Но кто будет меня тренировать? — Сир Кристон. — Сир Кристон владеет копьем? — удивляется Люк. — Не знал, что он такой разносторонний боец. — А ты думаешь, его сделали лордом-командующим за красивые глаза? — Эймонд выгибает бровь. — Не мне судить о красоте глаз сира Кристона, — лукаво улыбается Люцерис. — В любом случае, — Эймонд его шутку игнорирует, — он и правда разносторонний боец. И твой отец его очень уважал. Люк чувствует, как что-то ноет в груди. — Кровный или названый? — Кровный. — Я слышал, на одном из турниров сир Кристон сломал ему ключицу и локоть, — возражает Люк. — Полагаю, сир Харвин был готов к подобным вещам, когда выходил сражаться на турнире. И он тоже в долгу не остался. Так что я бы на твоем месте обратился к Кристону за помощью. С копьем ты можешь достичь больших успехов, — Эймонд вдруг усмехается, — учитывая, что ты скачешь по полю, как блоха. Люк поднимает на него взгляд. Дядина усмешка обжигает, и Люцерис говорит: — Когда я в последний раз скакал по полю, как блоха, ты лежал на земле. Эймонд распахивает глаз, удивленный такой наглостью, и Люк хочет ударить себя по лицу. Дядя сделал ему приятно, и вот чем он ответил. За секунду на лице Эймонда отражается столько эмоций, что Люк поражается, каким живым оно может быть — возмущение, гнев, стыд и совсем мимолетное смущение. — Прости, — Люцерис закусывает губу и опускает глаза, вперив взгляд в ботинки. — Я не… — Посмотрим, кто будет лежать на земле в следующий раз, племянник. Люцерис смотрит на дядю и не может сдержать улыбки. Как быстро Эймонд вернул себе самообладание. Люк может не претендовать на его признание, но он просто не в силах задушить рвущееся из груди предвкушение. Если дядя сам предлагает ему сразиться, Люцерис не откажет. — Только если ты настаиваешь.

***

Королевская охота в самом разгаре. Люк с братьями, дядями и прибывшими с Дрифтмарка кузинами сидит за небольшим столом среди пестрых шатров и слушает истории Эйгона, который воодушевленно рассказывает о путешествии в Долину. — …и вот тогда Изембард бухнулся на колени перед Бейлоном и взмолился: «Ваша светлость, я всегда был верен короне!» И знаете, что Бейлон ему ответил? — Боюсь даже представить, — отвечает Джейс. — Дейрон, покажи ты, у меня так не получается, — просит Эйгон. — Ваши заверения в верности опоздали, лорд Аррен, — торжественно возвещает Дейрон, подражая серьезным интонациям и копируя «царственный взгляд» старшего брата. Джоффри со смеху прыскает в кулак. Бейла с улыбкой качает головой. Они славно проводят время вместе, но Люк чувствует себя чужим. Джейс вовсю ухаживает за Бейлой, Эйгон неожиданно хорошо проводит время с Кассандрой. Та налегает на миногу и холодных устриц с лимонным соком, которых раньше терпеть не могла, то смеется, то становится тиха и задумчива, и временами неосознанно опускает руку на солнечное сплетение. Люк усмехается — надо же, дядя Эйгон, оказывается, не так равнодушен к своей молодой жене, как ему казалось раньше. И времени он зря не терял. Теперь понятно, куда он так торопился после заседаний совета, и почему леди Кассандра никогда не засиживалась у Хелейны по вечерам, спеша в свою комнату. Люк знает, что Корлис хотел бы обвенчать его с Рейной, но та вовсю беседует с Дейроном — расспрашивает о том, каково было в Долине, заливисто смеется над его шутками, рассказывает, как они с Джейсом и Бейлой проходили вдоль берегов Дрифтмарка на подаренной Корлисом каравелле и просит Дейрона как-нибудь присоединиться к ним. Дейрон с мягкой улыбкой принимает её предложение. Люцерис смотрит на них так, словно увидел впервые: сдержанный Дейрон, который всегда оставался словно бы в тени старших братьев, мягкая Рейна, так же почти незаметная на фоне яркой и воинственной Бейлы… Они хорошо ладят и смотрятся вместе, и Люк не смеет вмешиваться в их разговор. Он оборачивается к Джоффри, но младший брат уже сбежал из-за стола и сейчас беседует с милой девочкой с мягкими каштановыми локонами и золотистыми глазами. Дочь лорда Тирелла. Как же её зовут? Леона, кажется?.. Люк понимает, что только они с Эймондом сидят за столом, как неприкаянные. Хотя, это не совсем так. К Люку за время охоты уже подходило с десяток благородных матерей и отцов, особенно настойчивой была леди Росби. — Вы чудесно выглядите, миледи, — говорил Люк. — Мне лестно, что вы так отзываетесь обо мне, принц Люцерис, — отвечала леди Росби, — но увы, теперь я не в том возрасте, чтобы печься о собственной красоте. У меня уже трое взрослых дочерей, а в этих обстоятельствах у женщины остается не так много времени, чтобы думать о внешности. При этих словах леди Росби кивала головой в сторону своих дочек, и Люк поспешно ретировался к семье. Помимо прочего к нему подходил сир Джейсон Ланнистер, у которого дочерей не было, но было очень много племянниц, кузин и троюродных сестер. Ланнистеры всегда были семейством обширным и плодовитым, и уже ко второй минуте обсуждения златокудрых и зеленоглазых родственниц лорда Джейсона у Люка страшно болела голова. Эймонду было не лучше. На свадьбе Эйгона его не слишком тревожили, однако теперь лорды рванулись к Эймонду с новой силой. Люк злится, но понимает, что это немудрено: Эймонд — брат короля, наездник Вхагар, владетель Драконьего Камня и человек, который принимал участие в подавлении гражданской войны. С таким перечнем положительных качеств не грешно и забыть, что он мужчина. Какая знатная семья не пожелала бы прибрать его к рукам в качестве жениха для своего наследника? Люк с глухим раздражением наблюдает, какими взглядами провожают Эймонда: жадными и пытливыми, желая разглядеть у него рога, хвост — что угодно, чего у обычного человека быть не может. Впрочем, Эймонд спокойно рассекает волны алчущих взоров, уже привычный к подобному обращению, и ловко разделывается с лордами: хватает обычно и пары фраз, чтобы незадачливый суженый ушел прочь в смятении. Люку интересно, что такого дядя им говорит. Люцерис остро чувствует, что это не столько его праздник, сколько праздник вернувшихся из Долины. Огорчения по этому поводу он не испытывает и решает удалиться вглубь Королевского леса. Люк седлает своего коня и собирается уехать прочь, когда за ним неожиданно увязывается один из лордов. Молодой, с рыжеватыми волосами, на плаще — белый герб с разноцветными завитушками. Люк неприязненно хмыкает. Стало быть, Дастин Масси. О молодом лорде Масси существуют две расхожие в народе истории. Первая довольно забавная: во время охоты кабан боднул Дастина своим рогом в бедро чуть ниже ягодицы, и с тех пор лорд Масси кабаньего мяса не ест. Вторая не столь веселая: уличив своих оружейников в мужеложстве, Дастин, отличаясь нравом крутым, велел прилюдно сечь их вожжами. Подобные убеждения не мешали лорду Масси крутиться рядом с Эймондом и заискивающе улыбаться лорду Драконьего Камня. — Вы не слишком веселы, принц Люцерис, — замечает лорд Масси. — Прискорбно видеть вас таким печальным на празднике в вашу честь. — Я считаю, это скорее праздник в честь моих дядей и принца Деймона, которые содействовали миру в Вестеросе, — возражает Люк. — Мне не обидно, что им уделяют внимания больше, чем мне. — Воистину, ваши дяди проявили себя достойно. Особенно принц Эймонд верхом на своем драконе. Сколько лет ему было, когда он оседлал его? Одиннадцать? — Десять, — резко отвечает Люк. Десять лет, врезанные в его память острием кинжала в собственной руке. — Поразительная смелость, — Дастин словно не замечает его напряжения. — В таком возрасте оседлать дракона великой Висеньи! «Это не только смелость, — думает Люк. — Это отчаяние, злость и покинутость — вот почему Эймонд её оседлал. Он больше боялся быть Таргариеном без дракона, чем быть мертвым». — Да, — говорит Люк, понимая, что лорду Масси их семейных перипетий знать не стоит. — Мой дядя очень смелый. — Я слышал, вы с ним очень близки, — замечает Дастин, и эти слова бросают Люка в жар. — Мы много времени проводим вместе. Он часто тренирует меня в фехтовании. — Вы очень быстры. И подаренный вам меч… Признайтесь, это углубление на лезвии нужно вам, чтобы сильнее пустить кровь соперникам? «Кровосток нужен, чтобы облегчить вес клинка, дурак ты эдакий, — с раздражением думает Люк. — Не стану же я стоять, вонзив меч в противника, и ждать, пока он не истечет кровью и не отдаст богам душу». Меч Люку подарили Деймон и Рейнира, но отчим заметил, что желоб на лезвии — идея Эймонда. «Он сказал, что с твоим стилем боя нужен более лёгкий меч», — говорил Деймон. Что ж, учитывая любовь Люка метаться из одного угла тренировочного поля в другой, ему и впрямь было бы полезно иметь клинок полегче, и Эймонд это прекрасно знал. Только объяснять подобное лорду Масси было бы утомительно. — Да, — отвечает Люк. — Желоб, как вы заметили, делает лезвие опаснее. — А вы кровожадны, Ваше высочество, — елейно улыбается Дастин. — По вам и не сказать. — По мне много чего не сказать, лорд Масси, — с такой же улыбкой отвечает Люцерис, жалея, что вообще ушел из-за семейного стола, и пришпоривает коня. Люк ведет с лордом Масси неискреннюю светскую беседу и обнаруживает, что все вопросы Дастин неизменно сводит к Эймонду. Выпрашивает, отчего тот не отбывает на Драконий Камень, что ему нравится и не нравится… Лорд Масси беседует с ним об Эймонде так, будто не видит в Люцерисе соперника, будто он всего лишь близкий племянник, знающий о принце больше остальных. Они добираются до уединенной рощи у небольшого озера, спешиваются с коней, и Люк окидывает Дастина взглядом: молодой, холеный, галантный… и лживый. — Принц Эймонд тоже не слишком весел сегодня, — замечает лорд Масси. Люка уже откровенно утомили упоминания Эймонда. Вспоминается история с высеченными оружейниками. Любопытно, велит ли лорд Масси сечь вожжами самого себя за притязания на принца. Темная вода плещется у самого края колодца, и Люк даже не пытается сдерживать её. Повинуясь странному порыву, Люцерис набирает язвительности и отвечает: — Принц Эймонд любит охоту и наверняка ждет, когда ему удастся подстрелить кабана, — наглая ложь, Эймонд охоты вообще не любит, только лорду Масси этого знать не обязательно. — У нас недавно появилась новая кухарка из Тироша, она готовит очень сладкий соус с травами из-за Узкого Моря, и с ним кабанье мясо просто тает на языке, — Люк обращается к лорду с любезной улыбкой. — Думаю, вы оцените. — Простите, мой принц, — Дастин прячет раздражение за смехом, — но я не ем кабаньего мяса уже несколько лет. Это стало чем-то вроде застольной басни, но вы могли запамятовать. — О, нет, я прекрасно помню о ваших убеждениях касательно кабанов, — Люк выделяет голосом последнее слово, — но решил, что стоит подать кабана под другим соусом, и вам он покажется привлекательнее любого другого блюда за столом. Дастин покрывается красными пятнами от гнева. — Вы, наверное, думаете, что я не слишком умен и не понимаю, о чем вы мне говорите. — Вы увязались за мной и выспрашивали у меня о моем дяде. Я думаю, вы умны ровно настолько, чтобы делать подобное и надеяться на успех, — Люк хмыкает. — Только поверьте, сколько бы вы не выведывали у меня о принце Эймонде, вам это не поможет. Но не все так плохо. Обвенчайся вы с ним — и он бы прирезал вас во сне. Божья милость, что он вам взаимностью не ответит, и с вами этого не случится. Дастин гадко улыбается. — Как и с вами, принц Люцерис. Лорд Масси разворачивается, ведет своего скакуна прочь, знает, что еще может выйти сухим из воды, но Люк в этой черной вязкой воде уже по самую глотку. Он отвечает: — Я бы не был так уверен. Дастин замирает, на мгновение оборачивается и седлает своего коня, посылает гнедую кобылу галопом. Люк присаживается на поваленное бревно у самой кромки озерной воды, смотрит на зыбкую рябь и роняет лицо в ладони. Зачем он это сказал? Обещал ведь себе, что не посмеет надеяться на взаимность, а теперь… Впрочем, лорд Масси едва ли станет распространяться об их беседе — подобные склоки нередки среди знати, он сам предпочтет умолчать. И всё же… За спиной хрустит ветка. Люк оборачивается. Дыхание спирает в груди. Из-за деревьев выходит поджарый конь, черный, с длинной белой гривой и белым пятнышком на лбу. Люцерис знает, чей это скакун, но надеется, что тот забрел сюда случайно. — Черный ветер, ты здесь один? — Люк поднимается с бревна и треплет коня по холке. — Нет, — раздается голос из-за деревьев, — он здесь с кабаном. Люцерис обмирает. Если он слышал про кабана, то слышал и… Эймонд выходит из полуденного тумана, опирается спиной на старую сосну и складывает руки на груди. На лице у него — холодное надменное пренебрежение. — Не хочешь объясниться? — спрашивает Эймонд. Люк от абсурдности ситуации хочет только рассмеяться, а потом утопиться — благо, озеро совсем рядом.