Две стороны медали

Творите о себе мифы. Боги начинали только так. Станислав Ежи Лец Брод преодолели без особых проблем. Только Ростиславу периодически мерещились тихие издевательские смешки из-под воды. Отстирать рубаху от тины то удалось, но вот избавиться от запаха и просушить уже нет. Недовольство Роське добавлял и ехидный, понимающий взгляд друга. Но ни жаловаться на распоясавшуюся нечисть, ни оправдываться боярич не стал. Дулся молча, сам не очень понимая, на что конкретно. На долго, правда, Роськиной обиды не хватило. Даже несмотря на жару и духоту, каждый вечер Ростислав упражнялся с мечом. С раннего детства он усвоил, что чем лучше воин владеет оружием и своим телом, тем дольше живет. Поэтому тренировками парень не пренебрегал, в отличие от Воя. Вот и сегодня он самозабвенно скакал невдалеке от костра, повторяя упражнения. А его спутник валялся у костра, тихонько что-то наигрывая на свистульке. Ростислав сделал подшаг, резко развернулся. Коротко свистнул клинок и с грустным шуршанием за ним осыпалась неровно скошенный ковыль. — Не бывать тебе косарем, Ростислав, — оторвался от музицирования Вой. — И не собирался, — недовольно буркнул Роська. — Вой, а Вой, не хочешь поразмяться? Без противника не сподручно. — А почему бы и нет, — пожал плечами старший товарищ. Одним движением вскочил на ноги, подобрал свой меч и, на ходу разминаясь, пошел к бояричу. Замер, не доходя нескольких шагов, приглашающе повел клинком. Ростислав не заставил себя долго ждать, напал сразу. Быстро рванул вперед, широко взмахнув мечом. Стальная полоса стремительно рассекла воздух. И, не встретив препятствий, увела и слегка развернула не ожидавшего такой подлянки Роську. В следующий миг по плечу плашмя шлепнул Воев меч, не больно, но обидно. Боярич рубанул клинком с разворота, примерно представляя, где должен быть противник. И снова промазал. Вой тенью скользил за ним. Легким ветром уходил от любого удара. Ухмыляясь в бороду, лениво поигрывал мечом и отпускал едкие комментарии. — Ну что, Ростислав, подустал? — глумливо ухмыльнулся Вой и беспечно отвел меч в сторону. Роська зло запыхтел и обрушил на противника град ударов. Клинки звякнули, наконец встретившись. Мужчина чуть подался назад, отступая перед превосходящей силой противника. Сталь прошуршал о сталь. Вой широко улыбнулся и резко ушел в сторону. Боярич кубарем полетел на землю. Мгновенно развернулся, поднимая руку с клинком, и практически уткнулся носом в кончик Воева меча. — Эх, вьюноша, вьюноша. В бою голова всегда должна быть холодной, — он легко постучал пальцем по виску. — Поднимайся! — Это не честно! Ты не дерешься, только сбегаешь и уворачиваешься! — воскликнул раздосадованный парень. — В жизни всякое бывает. Может попасться и вот такой вот неудобный противник. Ты должен быть готов ко всему. Тебе разве не говорили не бросаться в бой сломя голову? Сначала изучи противника, — он короткими шагами начал обходить Ростислава по кругу. Роська внимательно следил за мечом наставника. Вой резко шагнул вперед, отводя клинок для широкого замаха. Боярич напрягся, собрался, выставил меч, готовясь принять удар. И получил пинок в колено. — Уй! — от неожиданности вскрикнул он. Прыгая на одной ноге, ухватился за пострадавшую коленку. — Уй. Основное внимание на ноги. Противника отслеживай боковым зрением! — А без хитростей слабо? — насупился боярич, и тут же пожалел о сказанном. Недобро оскалившись, Вой коротко бросил. — Хорошо. Засвистела сталь. Меч в Воевых руках размазался, практически исчезая из вида. Бедный Ростислав не знал откуда прилетит следующий удар. Крутился, отступал, наудачу выставляя меч. Он и думать забыл об атаке. Долго это продолжаться не могло. — Убит! — Вой как следует огрел Роську по боку плоской стороной меча. Боярич, тяжело дыша, отступил, отер рукавом заливающий глаза пот. Поморщившись, потер бок и коленку, перехватил меч поудобнее и крикнул успевшему отойти Вою. — Сдаешься? Тот обернулся, удивленно задрал правую бровь, склонил голову на бок. — Так сдаешься? — прищурившись, повторил боярич. — Сам напросился, Роська, — ухмыльнулся Вой и взял меч наизготовку. Он самозабвенно гонял Ростислава до самого заката. После тренировки боярич колодой повалился на свое спальное место, а весь следующий день тайком кривился и шипел от боли в многочисленных синяках. Но следующим вечером упрямо потребовал продолжить занятия. И хоть и бурчал недовольно о подлости некоторых ухваток спутника, но старательно их перенимал. И с мстительным удовлетворением ловил на них учителя, жалея лишь, что это слишком редко удавалось. После полудня третьего дня пути вдали показались первые дымки. А затем и обозначился тонкой темной полоской вдоль горизонта город. Практически на закате путники въехали в Новгород. Господин Великий Вольный Новгород был крупнейшим торговым портом Беловодского княжества. Через него проходили основные торговые пути на запад — в закатные земли и дальше в богатейшую Ромейскую империю. И на восток — в загадочную Ханьскую империю. Здесь можно было отыскать любой товар со всех концов земного шара по вполне приемлемой цене. Отсюда направлялись торговые, исследовательские и посольские караваны по всему свету. Не было в Беловодье города богаче и многолюднее Новгорода. Даже столичный Китеж ему уступал. Из богатства и незаменимости проистекала и крайняя свободолюбивость новгородцев. Хоть их город и являлся частью Беловодского княжества, и они признавали власть великого князя Гвидона, однако было это только чисто теоретически. На практике управлялся Новгород большим советом — Новгородским Вечем. Оно же и устанавливало законы во всем Новгородском уделе[1] и часто противоречило своими решениями принятым в остальном княжестве порядкам. Удельного князя, который являлся скорее наемным военачальником с собственной дружиной, выбирали новгородцы тоже сами. Великий князь своей волей не редко назначал управителей в мятежный удел, но не редко же новгородцы изгоняли не угодивших им князей восвояси. В общем, положение Новгорода было весьма неоднозначным. Великий князь терпел его своеволие из-за баснословных вливаний в казну, как с официальных налогов, так и с купеческих взяток. А новгородцы терпели князя за предоставляемую защиту от соседей и вот такую шаткую независимость.[2] В ворота Ростислав с Воем едва, едва успели проехать до закрытия. Расплачиваясь со стражником за проезд через город, они слышали стенания и ругань бедолаг, не успевших до закрытия. — Грабеж! Три куны за въезд! — В пол голоса возмущался Вой. — Так это же совсем не много. Зато смотри, какой город чистый. И все дороги здесь мощеный. Где такое богатство еще встретишь? — пожал плечами Роська. — На три куны, Ростислав, я могу полтора каравая отличного хлеба купить. Они же содрали их с меня буквально на ровном месте! — Мы же не нищие каждую денежку считать. Такое скопидомство даже у купцов редкость, — возразил боярич. Подлая мыслишка о неподобающем происхождении спутника, шурша чешуйками, снова заползла в его разум. — Я не жадный, я домовитый! Поскитался бы ты с мое, вьюноша. Научился бы разумно распоряжаться средствами, — недовольно буркнул Вой. — Смотри по сторонам. Хорошо бы поскорее найти постоялый двор. — Поплоше да подешевле? — язвительно вопросил Ростислав. — По оптимальнее, — сухо отрезал Вой. Как и опасался боярич, постоялый двор искали долго. Спутнику то посетители не нравились, то место плохое, то грязно, то дорого, то кормежка отвратительная — он от дверей это чует. В конце концов, в очередной корчме Ростислав взбунтовался. Заявил, что останется здесь, а переборчивый товарищ может катиться на поиски идеального ночлега хоть в пекло. К Роськиному превеликому удивлению, Вой только кивнул, кинул пару монет корчмарю за нехитрый ужин и направился к столу. — Не худший выбор, — пожал он плечами в ответ на вопросительный взгляд. После недолгого размышления спутники решили задержаться в Новгороде на сутки. После долгого пути и ночевок под открытым небом и им, и их коням требовался нормальный отдых, а также следовало докупить продовольствия. По комнатам разошлись уже глубокой ночью. Ростислав едва нашел в себе силы скинуть дорожные сапоги и свалился в кровать, как подрубленный, тут же забывшись богатырским сном. Хоть и понимал боярич, что не гоже витязю дрыхнуть до обеда, а дружинники, тем более великокняжеские, вообще встают ни свет ни заря, но окончательно побороть эту привычку так и не смог. Поэтому бодрый голос Воя, бесцеремонно вторгшийся в его чудесные сны вскоре после рассвета, ни капельки его не обрадовал. — Пора вставать, Ростислав. Конец света проспишь! — бодро воскликнул этот изверг, сдирая с Роськи одеяло. Боярич недовольно буркнул что-то на тему того, что они отдыхать собирались, и попробовал скрыться под подушкой. Но друг безжалостно отобрал и это последнее укрытие и раскрыл ставни во всю ширь. Солнце хлынуло в горницу плотным золотистым потоком. Вслед за ним ворвался и свежий утренний ветерок, принесший звуки и запахи просыпающегося города. Роська съежился и зашипел не хуже упыря под испепеляющими солнечными лучами. — Во-ой, — протянул он, цепляясь за остатки сна. — Отстань, будь другом. — Вставай, вставай! Дел полно, и завтрак стынет. Кстати, в городе какие-то гуляния с ярмаркой наклевываются. Поторопишься, успеем заглянуть, — блеснул в улыбке белыми зубами старший товарищ. — Ярмарка?! — тут же проснулось Роськино любопытство. В Новгороде и в обычный день можно кучу редкостей найти. А что же тут на ярмарках встречается. Сон как рукой сняло. — Я сейчас. Я быстро. Наскоро переодевшись и ополоснувшись, Ростислав вывалился в общий зал. Быстро найдя в полупустом уже зале Воя, плюхнулся рядом с ним. Тот увлеченно уплетал завтрак. Роська тоже придвинул тарелку и задал интересующий его вопрос: — Так в честь чего гулянья? Где ярмарка? Вой демонстративно отправил в рот очередную ложку каши и укоризненно изогнул черную бровь. В его глазах так и читалось: “Когда я ем, я глух и нем, вьюноша.” — Да, вестимо, в честь нового князя, господин, — ответил вместо него корчмарь. — Его же больше года назад назначили? — обернулся к новому собеседнику боярич. — Не-е-е. В честь совсем нового. Прежнего то вече недавно выперло. Да туда ему и дорога! — ухмыльнулся в бороду корчмарь. — Не бери в голову. Обычная новгородская забава, нас не касающаяся. Если, конечно, успеем отсюда убраться, пока прежний князь не вернулся с подмогой, — включился в разговор Вой, отодвинув пустую тарелку. — Думаешь, будет отбивать удел? — нахмурился Роська. — Не обязательно, — гоготнул корчмарь. — До драки давненько уж не доходило. Кому охота править на руинах. А вот погрозить или даже пограбить по лесам это да, бывало. Вой кивнул в подтверждение этой точки зрения. Дождался, пока боярич проглотит завтрак, и направился к выходу. Таких городов, как Новгород, Ростиславу прежде видеть не доводилось. Что в батюшкиных владениях, что встреченные по дороге города ни размерами, ни богатством не отличались. А вот Господин Великий был огромен и поистине велик. Новгород расположился в месте слияния Волхова и озера Ильмень. Он раскинул свои посады[3], словно крылья, по берегам озера. От сердца города — белокаменного детинца[4], где жили знатнейшие бояре и находилась резиденция князя, разбегались реками и речушками большие, мощенные камнем, и малые, с деревянными мостовыми, улицы и улочки. Дома в городе были по большей части двухэтажными. Не дома даже, а скорее терема, богато изукрашенные резьбой, соревнующиеся друг с другом красотой и оригинальностью резных коньков[5] и наличников. Но встречались и редкие в здешних широтах каменные здания, одним материалом постройки, заявляющие о достатке их обладателя. Широкая чистая улица вывела товарищей к огромному торжищу. Расположенное по самому берегу Волхова, чтобы не требовалось нести товары с кораблей, по случаю ярмарки оно просто кишело народом. Шум, гам, веселые крики и недовольные вопли, музыка и песни скоморохов раздавались со всех сторон, сливаясь в невообразимый гам. Туда-сюда сновали лоточники со всякой дребеденью. Важно выпятив пузо и задрав бороду повыше, прогуливались бояре и купцы. Носилась туда-сюда галдящая ребятня и шатались зеваки. Торжище гудело, торжище волновалось, торжище жило буйной жизнью. Вой ужом ввернулся в толпу и, ловко лавируя меж прохожих, рванул по лавкам. Ростислав едва поспевал за ним. Азартно торгуясь, разыгрывая для благодарных зрителей целые представления на пару с продавцами, Вой споро закупал все необходимое. Роське только и оставалось молча краснеть и таскать за ним покупки. А вот к разнообразным развлечениям его спутник остался равнодушен. Боярич подозревал, что тот просто пожадничал на них тратиться. Сам же Ростислав с превеликим удовольствием поучаствовал и в паре кулачных боев, честно сдерживая природную силу. И прокатился на всех ярмарочных каруселях. Вернулся он к караулящему покупки Вою усталым, но счастливым и с парой леденцов на палочках. Один протянул товарищу. Тот скептически изогнул бровь, но подношение все же принял. Уже выходя с ярмарки, Роська увидел высокий, ошкуренный и отполированный до блеска столб. Его верхушка была увита пестрыми лентами и увешана разнообразными призами. Особый ажиотаж толпы вызывал надрывающийся на всю ярмарку петух в клетке и новенькие кожаные сапоги. — Вой, а Вой! Обожди минутку, хочу залезть, — выкрикнул парень и вприпрыжку поскакал к столбу. Желающих испытать силу и ловкость нашлось немало, и пришлось встать в очередь. — Что, сапожками соблазнился? — поинтересовался пробившийся сквозь толпу вслед за ним старший товарищ. — Сапоги? А не. Ну и их тоже можно, конечно. Знаешь, в батюшкином сельце часто такой столб ставили. А мне ни разу попробовать на него залезть и не удалось. Говорили, что с моей силой нечестное состязание выйдет, и не пускали. А я же давно обучился себя контролировать. А то бил бы кувшины и ломал чужие кости неосторожным касанием, — вздохнул Ростислав. Тут толпа зашумела, заулюлюкала. Очередной участник, выбившись из сил, скользил вниз, до победы ему оставалось еще больше трети высоты столба. Неудачник сполз на землю и, зло сплюнув, растворился в толпе. Его место занял сухощявый мужичок, босой и в одних нижних портках. Он подпрыгнул, уцепился за столб и лихо пополз к вершине. — А чего это он, голышом полез, — недоуменно нахмурился Роська. — Голой кожей скользить по деревяшке будет меньше. Смотри, как чешет! Сейчас уплывут твои сапоги. Боярич посмотрел на шустрого мужичка и решительно принялся скидывать сапоги. Толпа снова заволновалась. Ростислав вскинул голову. Мужичок медленно, но неотвратимо ехал вниз. Он цеплялся за столб изо всех сил, но не мог даже удержаться на месте. — Похоже, верхушку смазали салом, — задумчиво произнес Вой. — На пол сажени, не больше, но что-то успели растащить и пониже. Старайся дотянуться до приза, как только почувствуешь скользкое. Роська молча кивнул, стянул рубашку и закатал повыше штаны. Раздеваться до портков при такой толпе постеснялся. Кинул медяшку хозяину развлечения, подпрыгнул и уцепился покрепче за столб. Поначалу лезть было относительно просто, благо правильно лазить по веревкам его обучали. Умение, полезное для дружинника, при том же штурме крепости может потребоваться. Но столб все не кончался и не кончался. Еще и чем выше забирался Ростислав, тем сильнее раскачивался столб, что задачу не упрощало. Он вспотел и запыхался, а поднялся едва ли на две трети. В очередной раз обняв ногами гладкую деревяшку, Роська почувствовал, что начинает проскальзывать. Поднял голову. Подарки призывно покачивались на фоне чистого небосвода. Слишком высоко, не дотянуться. Дальше боярич стал продвигаться осторожнее. Проверял, не скользко ли там, куда планировал перелезть, и рывки вверх стал делать значительно короче. Он в очередной раз вытянул руку вверх, нащупывая место для перехвата. Пальцы соскользнули с жирной деревяшки. Ростислав еще крепче впился ногами в столб и поспешно спустил руку пониже. Посмотрел на пеструю верхушку столба, до которой оставалось совсем немножко. Подобрал под себя ноги. Сжался стальной пружиной и выстрелил вверх, хватая первое, что подвернулось под руку. Еле успел ухватится второй рукой за столб, чтобы не упасть. В следующий миг непреодолимая сила повлекла его вниз. Роська перекинул выигрыш через голову и начал быстро-быстро перебирать руками и ногами, чтобы не содрать кожу при спуске. На землю он спустился под радостные и завистливые вопли зевак. Руки подрагивали от напряжения, ноги гудели и ныли, но он счастливо улыбался во все тридцать два. — Держи, герой, — хлопнул его по плечу Вой и протянул рубашку. — Ума не приложу только, зачем тебе эти калачи. Лопнешь же. Роська снял с шеи огромную связку калачей. Посыпанные маком, сахаром, орешками, пустые и наполненные сладкой или сытной начинкой, они покачивались на тонкой веревочке и благоухали ароматом свежего хлеба. — До чего дотянулся, — пожал плечами боярич, выбрал румяный калач, с наслаждением в него впился и протянул другу остальные. — М-м-м, с капустой. Выбирай, вкусно. Ярмарку они покинули глубоко за полдень. Оставили покупки в харчевне и решили просто побродить по городу. Ни Вою, ни тем более Ростиславу раньше бывать в Новгороде не доводилось. Поэтому, отдавшись на волю улицам и переулкам, разбегающимся во все стороны, петляющим, словно зайцы, то взбегающим на холм, то рушащимся в овраги, пересеченным множеством рек и каналов, в конце концов они заблудились. Проблемы в этом спутники не нашли. Времени было полным-полно, а ничего страшнее, чем проплутать слишком долго и отправиться завтра в путь не выспавшимися, им не грозило. По предложению Воя отыскали ближайшую речушку и двинулись по течению, решив, что рано или поздно она приведет их к Волхову, а соответственно, и к рынку. Оттуда дорогу они уже знали. Мелкая речка, весело журча и плеская волнами в своем узком рукотворном русле, постепенно прирастая от многочисленных притоков, привела их на Вечевую площадь, влившись там в Волхов. Площадь была Господину Великому Новгороду под стать. Огромная, мощеная брусчаткой, с возведенным в центре массивным помостом, выступавшем и как возвышение для ораторов во время Веча, и как место публичных казней. Оба этих события неизменно собирали толпы зевак и сочувствующих, заполняющих все пространство площади. Но поскольку близился вечер и гуляния во всем городе уже закончились, а казней не намечалось, площадь была практически пуста. Только редкие прохожие сновали туда-сюда, да кучка нищих ютилась у святилища всех богов. — Вой, нужно зайти обязательно! — Ростислав потянул товарища к святилищу. — Ну и что мы там забыли? — буркнул тот, неохотно подчиняясь. — А навьи? А водяной? Нужно поблагодарить богов за помощь, чтобы не оставили в своей милости и дальше! — пылко заявил боярич. — Что-то не помог тебе защититься от русалок Громовик, вьюноша, — скептически изогнув бровь, возразил Вой. —Молил плохо и дара не преподнес. И вообще, выбрались же! Значит, помог. Провел через испытание, — уже не так уверенно произнес Роська, но направление движения не сменил. — Пока не мешаем, они о нас и не вспоминают, — вздохнул Вой. Мужчина притормозил у порога в святилище, нахмурился, о чем-то раздумывая, вглядываясь в полумрак, заполнивший его. Так и стоял, пока Ростислав не позвал его. От оклика Вой встрепенулся, как будто выплывая из глубоких раздумий, и последовал за бояричем. Святилище всех богов представляло собой большую полусферу, покрытую дранкой, с отверстием в центре, под которым располагался очаг для общих жертв. По периметру в нишах, отделенных друг от друга массивными деревянными колоннами, стояли идолы. По левую руку — темные, по правую — светлые боги и богини. Ростислав кинул монетку в чашу для подаяний, зачерпнул жертвенного вина и быстрым шагом направился к покровителю воинов, могучему Громовику. Окропив жертвенник вином, Ростислав поблагодарил за помощь и попросил не оставлять его своей милостью и впредь. С чувством выполненного долга он вышел из ниши Громовика. Осмотрелся в поисках Воя. Густой полумрак святилища рассеивали только мерцающие алым угли на жертвенниках и едва тлеющий костер в центре. Старшего товарища сквозь мрак видно не было. Боярич двинулся по кругу вдоль всех идолов, проверяя, остановился ли Вой у одного из них или уже вышел на улицу. Вой обнаружился у широкой пустой ниши с двойным жертвенником, расположенной ровно посередине между темными и светлыми идолами. Оба жертвенника были пусты. Ни подношений, ни следа от жертвенного костра, даже золы и той не было, только гладкий чистый камень. Похоже, что только служители святилища из редко навещали эту нишу, чтобы прибраться и снова на долго о ней забыть. Спутник замер напротив пустых постаментов для идолов с закрытыми глазами и что-то беззвучно шептал, приложив к губам один из своих амулетов. Ростислав неловко застыл в отдалении, не желая мешать. Он терпеливо дождался, пока Вой закончит. Через какое-то время друг, наконец, отмер, открыл глаза и как-то потерянно уставился перед собой. Ростислав искренне полагал, что отношение с и к богам — личное дело каждого, и прочих оно не касается, но побороть свое любопытство и нетерпение не смог. Приблизился к Вою и в пол голоса произнес: — Я думал, давно уже никто не посвящает себя Лете. — А почему сразу Лете, вьюноша? Может, Стуже, — Вой слегка вздрогнул, погруженный в размышления, он не заметил приближения боярича. Но, судя по язвительной интонации ответа, быстро пришел в себя. — Служить памяти светлой покровительницы жизни, пусть она и покинула наш мир навсегда, понятно и даже почетно. А посветить себя или своего ребенка проклятой хозяйке смерти может разве что безумец, — пожал плечами Ростислав. — Если так смотреть, ты, конечно, в чем-то прав,— задумчиво произнес Вой. Помедлил немного и спросил. — Ты же знаешь их историю? Расскажи, в твоих краях она наверняка звучит не так, как у меня дома. — Ну, я не волхв, конечно, все не упомню, — замялся Роська. — Но мне рассказывали так… Он почесал в затылке, вспоминая, и начал: — Давным-давно жили среди богов две сестры. Старшую звали Лета. И была она прекрасна, как летний день. Ликом бела, коса чистого золота до пят спускалась, а глаза, синие, как два сапфира, сияли яркими звездами. Была она солнцем ясным, светом земным и небесным. Касанием своим и взглядом чудесным дарила жизнь. Младшую же звали Стужей. Она тоже отличалась редкой красотой, но была та краса страшнее любого уродства. Черная коса ее стелилась змеей ядовитой, глаза омутами расплавленного серебра в себя душу затягивали, если неосторожный дерзал в них взглянуть. Была она ледяным лунным сиянием. Дыхание ее несло смерть и хлад, касания — тлен. Насколько мила и добра была Лета, настолько же жестока и надменна Стужа. Насколько любили и боги, и люди старшую, настолько же боялись младшую, — Ростислав умолк, переводя дух. — Красиво баешь[6], вьюноша, но это я и раньше слышал, — хмыкнул Вой, теребя бороду. — Возненавидела Стужа сестру, но сделать ей своими руками ничего не могла. И нашла она среди земных правителей чародея с черной душой по имени Кащей. Посулила ему силы магической, власти неограниченной и вечной жизни. А потребовала взамен служить ей вечно и души всех подданных своих ей отдавать. Согласился чародей, начал кровопролитные войны, отдавая побежденных Стуже. Стал насылать на соседей моры и стихийные бедствия, чтобы порадовать свою госпожу и сил ей прибавить. Узнала об этом Лета и пролила горькие слезы по сестре. Из слез этих родился источник живой воды, губительной для нечисти и целительной для людей. И просила Лета других светлых богов о помощи, но что ни делали они, не могли справиться со Стужей и ее приспешником. Тогда упросила она Громовика сковать чудесный меч. Для клинка принесла солнечные лучи. Эфес сковали из золотой ее косы. А в навершие вплавили чистое ее сердце. Закалили меч в горячей крови светлой Леты и горьких ее слезах. И последние крупицы жизни и силы своей она в него вдохнула и растаяла, ветром развеялась. Мечем-кладенцом повергли Кащея, а Стужа, растеряв свои силы, затворилась в границах его царства, подыскивая нового помощника для своих злодеяний. Но сколько она ни старалась, а до сих пор ее приспешников повергали доблестные витязи. Вот, — закончив рассказ, облегченно выдохнул Ростислав. — Ну как, сильно разнятся наши истории? — заинтересованно уточнил он у Воя. — Везде рассказывают очень похоже, иногда и слово в слово. Даже удивительно такое единообразие. Никто за столько веков не переврал, не изменил ничего, — невесело улыбнулся старший товарищ. Он снова поднес к глазам амулет, вздохнул и уже собирался убрать его обратно под рубашку. — Что это? — заинтересованно спросил Ростислав, указывая на оберег. — Это? — мужчина перехватил шнурок с амулетами так, чтобы было лучше видно, и показал его бояричу. Это была маленькая, на один глоток, круглая, потемневшая от времени серебряная фляжка. С одной стороны на ней было выбито солнце Леты, с другой — луна Стужи. — Старая вещ, очень старая. Когда Лета была жива, а Стужа не была проклята, им поклонялись обеим вместе. Как за летом приходит зима, за днем — ночь, как сменяется солнцем луна, так и они были навеки связаны, едины и противоположны. Раньше таких фляжек было много. В них хранили освещенные у идолов составы лекари. Видишь, символы на ней? Они означают, что все есть яд и все есть лекарство.[7] Говорили, составы получали после этого особые силу и свойства. Мне ее подарила невеста. И средство в ней было сильное. Жаль, все вышло, и помочь не смогло. Да и давно это было. — Совсем закончилось? А может, сила в самой фляжке? Если пробовать будешь, то с ядом или с лекарством? — не удержался от любопытства Роська. Вой открыл маленькую крышечку и перевернул фляжку. Демонстративно потряс. — Не решил пока. И нередко чудесное лекарство для одного оборачивается страшным ядом для другого, — он снова взглянул на пустые постаменты. Закрутил крышечку и вернул обереги под рубашку. — Пошли, Ростислав. Вечереет уже. На постоялый двор вернулись без приключений. Как и предположил Вой, Волхов быстро вывел их к уже закрывшемуся рынку. А оттуда до их временного пристанища было рукой подать. Ростислав в эту ночь долго ворочался, его одолевали раздумья. Как-то раньше он над этой легендой особенно не задумывался. Стужа с Летой были родными сестрами, были настолько связаны. Как одна могла настолько возненавидеть другую, что пожелала ей смерти, почему? Роська не питал особо теплых чувств к старшим братьям за их вечные над ним подтрунивания, подставы и пакости, но ненависти не испытывал и зла этим придуркам не желал никогда. Еще мучили Роську несколько вопросов. Сам Вой был посвящен сестрам или его загадочная невеста? Друг вспоминал о ней с такой грустью, что даже Ростислав это заметил. Что с ней стало? Ушла от него? Погибла? Это ей не помогло волшебное средство? Если не ей, то кому? Но эти вопросы задать другу он не решиться никогда, это уж точно.