Две стороны медали

Amat victoria curam. Победа любит подготовку (старание, заботу).

Посеревший клубочек в очередной раз выпустил спутников со скрытого пути и бессильно замер. Вой подобрал его, бережно отряхнул, сунул за пазуху и осмотрелся. Вокруг них раскинулось широкое разнотравное поле. То тут, то там размеченное островками рощиц, а где-то в дали на горизонте темнела тонкая полоска леса. Клубочек вывел спутников на когда-то широкую и нахоженную, а теперь стремительно зарастающую дорогу. Под ногами еще угадывались глубокие колеи от тележных колес, однако жизнерадостный зеленый ковер, раскинувшийся поверх них, практически не имел следов человеческого присутствия. — Вой, а он не мог направлением ошибиться? Что-то как-то не похоже на столичный тракт, — недоуменно почесал в затылке Ростислав. — Да нет, это он самый и есть. Только старый. По нему уже давненько стараются не ездить, — всматриваясь в даль ответил мужчина. — Это еще почему? — Как сказала Яга: “Заколодила дорожка, замуравила”, — хмыкнул в усы старший товарищ. — Скажи-ка Ростислав, ты все еще стремишься к подвигам? — А то! — обрадовался боярич и тут же с подозрением добавил. — А что? — На, — Вой протянул ему два желтоватых кусочка пчелиного воска. — Это еще зачем? — опешил Роська. — Во-о-он тот дуб, видишь? — друг махнул рукой вперед по направлению тракта. Ростислав послушно посмотрел туда. В дали у дороги, действительно, угадывалось какое-то дерево. С такого расстояния поручиться, что это именно дуб, Роська не мог. — Там нас как раз ждет небольшой подвиг. По словам Яги, несколько лет назад на этой дороге завелся не обычный разбойник. Сколько на него ни охотились, все без толку. Крупные отряды он видит издали и за ранее прячется так, что не сыскать. А мелкие не возвращались, как и обозы. А одинокие путники тем более. Немногие счастливцы рассказывают, что может этот разбойник свистнуть так, что ветром телеги сносит, а из ушей кровь хлещет и пропадает слух. За такое умение его, кстати, прозвали Соловьем. Над этим воском Яга немножко почаровала. Если заткнуть им уши, ни одного звука пропустить не должен. Ну как, идем? — хитро сощурился Вой. Мысль о бесславно сгинувших в бою с разбойников воинах, конечно, изрядно нервировала. Но боярич считал, что бежать от опасности не пристало доблестному витязю. Да и выставить себя трусом перед старшим товарищем не хотелось. Поэтому Роська решительно сгреб восковые шарики с Воевой руки. — Нужно постараться взять его живьем. За мертвого платят гораздо меньше, — напутствовал Вой, предвкушающе впившись взглядом в далекий дуб. Ростислав ухмыльнулся, друг своей жадности не изменяет. Мандраж разом схлынул. Уж если Вой за ранее подсчитывает награду, значит, в успехе уверен, и Роське тоже боятся нечего. — Постараюсь! — кивнул боярич, тщательно залепляя уши воском. Стреножив лошадей и отпустив их пастись, товарищи неспешно направились к дубу. Солнышко припекало, но не жарило, изредка укрываясь за пушистыми облаками. Налетел прохладный ветерок, нежно коснулся щеки, растрепал волосы и улетел дальше, запускать волны в разнотравном море. Ростислав нервно скользнул рукой по рукояти меча, оправил пояс, сморщился. Судорожно отер вспотевшие ладони о подол рубахи, скосил глаз на Воя — не заметил ли. Идти в полной тишине, не слыша, но ощущая всем телом глухие удары подкованных каблуков об утоптанную землю, было непривычно. Полное отсутствие звуков изрядно раздражало и придавало пасторальному, в сущности, пейзажу пикантную нотку зловещей нервозности. Их цель — старый ветвистый дубя, постепенно приближалась. Его ствол в несколько обхватов толщиной стремился к небесам. Густая крона из дали напоминала мрачную гору, склоны которой поросли плотным темно-зеленым мхом. Верхушку и несколько ближайших к ней ветвей когда-то поразила молния. И сейчас они черными когтистыми лапами тянулись из пышной зелени листвы к небесам, как будто стараясь сцапать солнце. С каждым шагом, приближавшим спутников к дереву, его толстые узловатые ветки, казалось, росли, ветвились, извивались и скрючивались под самыми немыслимыми углами, захватывали все больше и больше чистого голубого неба, накрывая спутников темной махиной. На одной из нависших над дорогой ветвей восседал сам Соловей-разбойник. Он настолько зарос густым черным волосом, что от лица осталась лишь узенькая полоска со зло поблескивающими черными глазками, да гордо, правда, слегка кривясь на сторону, торчал не раз сломанный нос-картошка. Буйная растительность с головы плавно переходила в мех душегрейки, такой же сальной и свалявшейся в колтуны. И если бы не пестрые, когда-то определенно дорогие, а сейчас грязные и рваные шаровары да босые ступни, его можно было бы спутать с медведем. Не весть что забывшем в ветвях дуба. Очень грязным и уродливым медведем. Ростислав присмотрелся к этому чучелу повнимательнее. Судя по активному трепетанию бороды и маханию верхних конечностей, оно что-то самозабвенно вещало, то ли запугивало, то ли глумилось. Подойдя на расстояние выстрела, Вой остановился, быстро наложил стрелу, натянул лук, прицелился. Роська обратил внимание, что наконечник на стреле не боевой, а граненый томар[1]. Значит Вой рассчитывает только сбить разбойника с дерева. Боярич посторонился с линии выстрела, приготовился бежать, ловить оглушенную цель. Вой отпустил стрелу практически мгновенно, послал ей вдогонку вторую и наложил третью. И тут Ростислав понял почему Соловей до сих пор не пойман. Зачарованный воск, действительно, не пропустил ни единого звука, но и так спутникам пришлось тяжко. Налетел порыв шквального ветра. Играючи смел летящие стрелы и швырнул их обратно. Ростислав едва устоял на ногах. Его вбило в землю по щиколотку. Глаза, нос и рот забило пылью, землей и ошметками травы. Краем глаза он успел заметить, как судорожно вцепляющегося в колею Воя отволакивает назад. Когда ветер стих, видимо, разбойник выдохся и набирал новую порцию воздуха, Роська рванул вперед на пределе сил и скорости. Когда до дуба оставалось всего пара шагов, Ростислава снова накрыл бешеный порыв ветра. Его рвало и трепало, мелкий сор сек кожу, дышать от пыли и давления ветра стало невозможно. Боярич замер, напружинив ноги, согнувшись чуть ли не пополам, зажмурился, закрыл руками лицо. Он чувствовал, как ветер тянет назад, как вдавливает в землю, стараясь согнуть, расплющить. И держался, что было сил. Ветер стих также внезапно, как начался. Роська с трудом высвободил гудящие ноги, на этот раз в землю он погрузился до колена. В два прыжка, почти вслепую, еще толком не проморгавшись и не отдышавшись, преодолел оставшееся расстояние. Обхватил толстый ствол, на сколько хватило рук. Вогнал пальцы в грубую кору. Вздохнул поглубже, уперся ногами покрепче и тряхнул вековой дуб со всей отмеренной ему чудесной силы. Зашатался дуб. Поперхнулся Соловей разбойник своим свистом вцепился в ветку, на которой сидел. Ростислав зарычал, подбадривая себя. По спине ручьями стекал пот. Ноги гудели от натуги. Встряхнул дерево снова, а затем еще и еще. Заскрипел дуб, заплакал. Обнажились могучие корни, века не видевшие света. Накренилось древо-великан, осыпая листьями и мелким сором обидчика. Соловей-разбойник обнял ветку всеми конечностями, оплел ее, как змея, постарался срастись, сроднится, не помышляя уже о своем убийственном свисте. Ростислав тряхнул дуб из последних сил. И не выдержала ветка под Соловьиной тушей, обломилась. Разбойник свалился на землю, а сверху с громким треском на него приземлилась раскидистая ветка. Боярич с трудом оторвал себя от дуба и, пошатываясь, поплелся к барахтающемуся на дороге Соловью. Тот, завидев приближающегося противника, кое-как выпростал руку, сунул три пальца в рот и свистнул. Трель вышла невразумительная, потому что воздуха как следует набрать он не успел. Ростислав пошатнулся, но на манер упрямого бычка попер дальше, практически не замедлившись. Добравшись, наконец, до в очередной раз выдохшегося Соловья, боярич замер на миг, замешкался. На него с низу в верх, придавленный тяжеленной веткой, уставший и несчастный, взирал влажно поблескивающими глазками разбойник. Ростислав тяжело вздохнул и нежно-нежно тюкнул Соловья кулаком по маковке. Душегуб обмяк, глазки его закатились, а из спрятанной за спиной руки выпал кривой кинжал. Роська тяжело осел рядом с поверженным противником. Давно он так не напрягался, не действовал на пределе своих не малых сил. Было как-то странно на душе. Вот вроде он герой, одолел разбойника и душегубца, а удовлетворения от свершенного подвига нет и следа, только апатия и ноющие мышцы. Да и подвиг этот снова не подвиг какой-то. Все совершенно не так, как описывается в былинах. Как-то слишком банально и обыденно что ли. Где азарт боя, где радость схватки, когда кровь кипит, а сталь поет. Ростислав нахмурился, вспоминая. Что драка, боем никак не назвать, с навьями, что гостевания у водяного, что эта стычка с Соловьем. Про историю с Лаюном и, в особенности, ее финал вообще вспоминать не хотелось. Нет, если пересказать кому, да что-то опустить, что-то дополнить, не хуже былинных приключения выйдут. А что в жизни? Ерунда какая-то выходит. Интересно, это у всех такие неказистые подвиги или они с Воем особо везучие? На плечо боярича опустилась тяжелая ладонь. Ростислав вздрогнул, обернулся. Над ним возвышался Вой. Его исцарапанное лицо так и лучилось довольством и весельем. Друг покрутил пальцем у уха, намекая вынуть затычки. Роська послушался, а затем, недолго думая, выложил ему свои не веселые умозаключения. — Кхм, а ты меня опередил. Помнится, я в твои годы об этом еще не задумывался, — улыбнулся Вой. — Видишь ли, Ростислав, былины складывают не о тех, кто совершил великий подвиг, а о тех, кто красивее его расписал, да народу полюбился. А многие, думаешь, пожелают слушать, как витязь полгода через чащи и болота, в поту и грязи пер к очередному Змию, а после с голодной и вечно плачущей царевной тем же путем обратно? Или как по горло в вонючей болотной грязи бил какого-нибудь дива? Да и на каждого желающего ни Змиев, ни царевен не напасешься. И дивов, конечно, не так уж много осталось. Не равняйся на былины, Роська, жизнь — она гораздо сложней и не приглядней сказок. А сегодня ты молодец. С какой стороны ни глянь, подвиг свершил, как он есть самый настоящий! Старший товарищ похлопал боярича по плечу. Крякнув, он откинул в сторону ветку, извлек из-под нее Соловья. Сноровисто его спеленал запасливо прихваченной веревкой и заткнул разбойнику рот не особо чистой тряпицей. Приглушенно мычание, по-видимому, означало, что душегуб уже очнулся и весьма недоволен наличием кляпа у себя во рту. — Ну-ну, Соловушка, не ворчи. Напелся уже, пора и честь знать. Покарауль, Роська, свой трофей, а я за лошадьми схожу. И на вот, рот прополощи да глаза промой, — Вой сунул бояричу бурдюк с водой и бодро похромал к пасущимся в дали коням. Дело шло к вечеру. Скоротечный бой всех изрядно утомил, поэтому заночевать решили здесь же. Развели костер под прикрытием дуба, примотали к его стволу Соловья. Вой отыскал небольшой ручеек. И, отмывшись в ледяной водичке от пыли и пота, Роська постепенно пришел в себя. — Вой, а Вой. А ведь у него, — боярич кивнул на грозно сопящего в кляп Соловья, — где-то должен быть схрон. Давненько же здесь промышляет. — А чего его искать. Во-о-он там его гнездышко, почти на самой верхушке свил, — друг ткнул пальцем в верх, в самую гущу переплетения ветвей. Сколько Ростислав ни вглядывался, а ничего странного в полутьме кроны не разглядел. — Так давай, может, слазаем. Глянем, — нерешительно предложил он. — Оклемался уже? Ну, раз снова рвешься к приключениям, пошли, — улыбнулся Вой. Лезть по дубу — одно удовольствие. Ветви толстые, устойчивые. Множество сучков и наростов становятся удобнейшей лестницей для человека привычного. А судя по скорости, с которой Вой взлетел к Соловьевому гнезду, этим развлечением в детстве он не пренебрегал. Роська, впрочем, тоже. Да и детство его закончилось совсем не давно, поэтому от друга он практически не отстал. Первым, что ощутил Ростислав в Соловьевом гнезде, был дикий смрад. От отвратительного запаха застарелого пота и гнили слезились глаза. Сквозь плотную крону свежий ветер не проникал. Вонь копилась и копилась, практически не выветриваясь. Стараясь дышать пореже и неглубоко, Ростислав осмотрелся. Гнездовище Соловья-разбойника представляло собой жуткое зрелище. Кое-как сколоченный из разной длинны и ширины, частично даже не ошкуренных досок помост был тщательно замаскирован в кроне дуба и с земли почти не заметен. На нем причудливым ковром были вперемешку свалены дорогие меха, подбитые алым бархатом шубы, вышитые серебром и золотом кафтаны, летники[2] и сарафаны, часто с дырами и багровыми разводами. По ветвям вокруг, образуя подобие шатровых стен, была развешана самая дорогая и когда-то красивая одежда из Соловьевых запасов. С колышков, вбитых по краям помоста, и некоторых веток зловеще скалились черепа — от крупных, явно мужских, до совсем маленьких, детских. Видимо, как-то их душегуб от плоти освобождал, но не особенно тщательно, на некоторых виднелись остатки сухой кожи или клочки волос. На черепах были надеты меховые шапки с парчовым верхом, кокошники или венцы. По ветвям тут и там разбойник развесил разнообразные украшения. Оттягивали ветки тяжелые обручья и ожерелья. Шуршали и позвякивали, сталкиваясь, низки драгоценных камней. А на дорогой, покрытой причудливой чеканкой посуде громоздились объедки. Они же усеивали большую часть помоста. Роська тяжело сглотнул подступившую к горлу желчь. Находиться в этом логове было физически противно, а от мысли хоть к чему-то притронуться его чуть не вывернуло. — Вой, это надо сжечь! — гнусаво, стараясь не вдохнуть лишний раз, пробубнил боярич. Друг молча кивнул. Он прошелся несколько раз по помосту, раскидывая подвернувшийся под сапоги мусор. Выудил пару бурдюков и закупоренный кувшин. Открыл, принюхался к содержимому, Ростислав брезгливо покривился при этом. Удовлетворенно кивнув, Вой щедро разбрызгал содержимое бурдюков и кувшина по гнездовищу. — Вино это пить я не рискнул бы, а гореть будет прекрасно, — пояснил он, подталкивая Роську к краю помоста. Вещи собирали быстро и молча. Отнесли лагерь подальше. Отвязывая Соловья. И пинками отгоняя его не новое место, Ростислав боролся с желанием закинуть душегуба в гнездовище и поджечь его вместе с хозяином. Он старательно спеленал разбойника веревкой — другого такого удобного для удержания разбойников дуба поблизости не нашлось. И мстительно затянул пели на запястьях и лодыжках потуже, еле удержав себя, чтобы не пнуть беззащитную тварь. Вой выпустил несколько стрел с горящими промасленными тряпицами в днище помоста. Сухие доски быстро занялись. Огонь перекинулся на развешанную по ветвям одежду и вскоре охватил все дерево. Мужчина разломил лепешку на три части, одну протянул Ростиславу, вторую закинул в бушующее пламя, третью надкусил сам. — Вот и тризну[3] справили, — мрачно заключил он. Пламя бешено ревело и рвалось к темнеющему небу. В пепел сгорали кости несчастных жертв разбойника. Расползалась, рассыпалась на клочки и исчезала в огне дорогая одежда. Драгоценными слезами рыдали по хозяевам украшения. Темнели и с неслышным хрустом крошились драгоценные камни. Скрипел зубами от злости и бессилия Соловей. Облегчено вздыхали и освобожденные, наконец, покидали свои истлевшие останки его жертвы. А Ростислав все смотрел и смотрел в бушующее пламя, не в силах оторваться. Этот столб золотого, оранжевого, алого, живого и дикого пламени на фоне бесконечного поля и черного-черного неба запомнился ему на всю жизнь.