Две стороны медали

Сила дьявола в его ангельском терпении. Станислав Ежи Лец Несколько дней ничего не происходило. Друзья без дела шатались по городу то вместе, то порознь. Роська, от скуки проследив за местной ребятней, нашел небольшой, достаточно чистый прудик и, плюнув на мнение окружающих, чуть ли не поселился на его берегу. В общем, развлекался, как мог. С каждым днем в душу все глубже закрадывалось подозрение, что воевода о них забыл. Случайно или специально — отдельный вопрос. И то и дело Ростислав подумывал, не заглянуть ли самому к Богдану свет Бориславичу, но все откладывал. Китеж-град — никогда не бывший тихим и безлюдным, постепенно все больше оживлялся. Открывались временные лавки, сновали коробейники, тут и там возникали стихийные ярмарки. Если бы не Вой, бдительно следивший за юным другом, Роська бы растратил все щедро выделенные батюшкой монеты на забавы и вкусности с лотков. Сегодняшний день обещал быть похожим на все предыдущие, как две капли воды. Проснулся Ростислав от петушиного кукареканья, которое было поддержано сначала лаем местного кобелька-охранника, а затем и всеми соседскими псами. Распахнув ставни, Роська отшатнулся и крепко зажмурился от прямой наводкой ударившего в глаза солнца. Заключив, что, похоже, петухи были уже даже не третьи[1], а внесистемные, почти полуденные, боярич сладко потянулся и нехотя принялся одеваться. Пару раз стукнул в дверь Воевой комнаты, не получил ответа и, пожав плечами, спустился в гостевой зал один. Застать друга у себя Роська почти не надеялся, все же Вой был самим воплощением слова жаворонок. По случаю обеденного времени посетителей в харчевне значительно прибавилось, но места еще оставались. Ростислав занял столик у стенки, подозвал служку, велел нести “всего да побольше” и пирожки не забыть. Готовкой занималась хозяйка лично, и, несмотря на почтенный возраст, получалось это у нее превосходно. Покончив с гибридом позднего завтрака и раннего обеда, Роська решил прогуляться, раз все равно заняться больше нечем. Во дворе обнаружился Вой. Он сидел на завалинке в окружении местной ребятни и увлеченно вырезал из деревянного брусочка птичку-свистульку. Основная работа уже была закончена. Мужчина наносил финальные штрихи. Парой росчерков ножа заострил клювик, легко наметил хохолок и глазки-бусинки. Провел лезвием по боку игрушки, прорезая фигурное крылышко. Роська, немного стесняясь своего интереса, самому старшему из окружающих Воя едва ли было десять, присел рядом. Друг последний раз огладил свистульку ножом, срезал последний заусенец. Отстранил ее от лица на вытянутой руке, покрутил, разглядывая со всех сторон. Детвора, как завороженная, качнулась вслед за игрушкой. Из толпы кто-то просительно пискнул: — Дяденька, сыграй, а? Детвора согласно загалдела. На Воя уставилось пять пар умоляющих глаз. Он улыбнулся в усы, обмахнул свистульку от мелкой стружки и поднес к губам. Первые трели вышли скомканные, неприятные. Ростислав поморщился от резкого звука. Вой недовольно потряс игрушку, дунул посильнее, выдувая остатки стружки. Набрал побольше воздуха и заиграл. Сначала тоненько и тихо, затем, набирая силу, то взвиваясь звонко к небесам, то, опадая тихонько к земле, полилась мелодия. Песня звенела весенней капелью, шептала, шелестела кронами деревьев. Звуки лились то медленно и чинно, с важностью ступая, то бросаясь вскачь наперегонки с вольным ветром. Свистулька плакала и смеялась, жила и умирала, металась из крайности в крайность и, наконец, замолкла на самой высокой и пронзительной ноте. Пусть звук был не самым чистым, простенькая игрушка не была способна на многое, то похрипывая, то взвизгивая излишне звонко. Но это придавало Воевой игре крупицу жизни, ощущение причастности, понятности, от того сильнее трогая за душу. Отзвучала последняя нота, но никто не смел шелохнуться, разбить, развеять это ощущение чего-то нездешнего, небывалого. Не ржали в сарае кони, примолк дворовый пес. Казалось, даже ветер притих, не скрипел дверью, не шелестел листвой. Ростислав не смог бы сказать, как долго это продолжалось, пока резкий голос не заставил его поморщится, насильно возвращая в реальность. — Красиво, ничего не скажешь. Кхм, — во двор харчевни вошел воевода. Его голос прозвучал слегка приглушенно. Он как будто и сам смутился резкостью и несвоевременностью своего появления. Широким шагом Богдан Бориславич направился от калитки, где остались ждать его возвращения челядинцы[2] с лошадьми, к Ростиславу с Воем. Воевода был одет нарядно, по-праздничному. Одежда пестрела заморской узорчатой парчой, расшитой золотыми и серебряными нитями. На шее при ходьбе позвякивали драгоценные гривны[3], раскидывали солнечных зайчиков золотые обручья. В общем, даже человек, с воеводой не знакомый, с первого взгляда определил бы в нем боярина, и не простого, а явно из самых родовитых да богатых. Образ могущественного вельможи портила лишь явная неловкость Богдана Бориславича. Он то разминал шею, недовольно морщась от веселого звяканья побрякушек, то оправлял метущие землю рукава, то скашивал глаза и встряхивал головой, удостоверяясь на месте ли высокая боярская шапка. По-видимому, он с большим удовольствием облачился бы в полную броню да привесил на пояс меч или даже палицу, чем разгуливал бы в этих дорогих тряпках. — Здрав будь, Богдан свет Бориславич! — тут же подскочил и отвесил полагающийся поклон Ростислав. — Доброго дня, воевода, — поклонился и Вой, гораздо неспешней младшего товарища. — И вам, и вам, денечка. Забрались вы, конечно. Захочешь — не отыщешь, ну да ладно, — покивал воевода. — Могу поздравить. Великий князь Китежский доволен деянием ваших рук. Сегодня он дает званый пир и пожелал видеть вас обоих на нем почетными гостями. Так что собирайтесь, молодцы, да побыстрее. — Да мы вроде и готовы, наверное, — вопросительно покосившись на Воя промямлил, удивленный Роська. Воевода скептически осмотрел друзей. Одежда на них была добротная. Ткань не самая дешевая, прочная и приятная к телу. Отличная одежда для долгих путешествий. Но вот нарядностью там и не пахло. Что, в общем-то, и не удивительно, кто же будет забивать походную котомку нарядными портками да рубашками. Воевода такой подход разделял и одобрял всей душой. Только вот так на пиры к великим князьям не ходят. Вой только развел руками на вопросительный воеводский взгляд. Богдан Бориславич подумал немножко, почесал в затылке, сдвинув на ухо шапку. Затем бесшабашно махнул ручищей и заявил: — А и так сойдет! Мечи только привесьте, чтобы понаряднее смотрелось. Поплутав по узким улочкам, воевода со свитой и приобщенные к ней Вой с Ростиславом выехали на широкую центральную улицу. Она прямой стрелой проходила от центральных городских ворот, прозванных золотыми за позолоченные створки и решетки, до княжьего терема. На главной площади перед въездом в княжий двор собралась большая толпа. Люди шумели, смеялись, ругались, дразнились и кривлялись. Роська сначала решил, что там выступают бродячие скоморохи, а то и медведя ученого показывают. Не удержав любопытства, подъехал поближе и оторопел. В железной клетке, открытой всем ветрам и жадным взглядам, сжался Соловей-разбойник. Вид его был поистине жалок. Голова душегуба была плотно закована в железный шлем с забралом на всю нижнюю половину лица, видимо, игравшим роль кляпа. Он весь заскоруз от грязи и успел изрядно осунуться. Клетку от беснующейся толпы охраняла пара стражников, но делали они это без огонька. Охрана редко кого-то отгоняла, практически не препятствовала людям швыряться из толпы всяким мусором, абсолютно не обращая внимания на ругань и угрозы в адрес Соловья. Роське стало даже немного жаль этого разбойника. Но он заставил себя вспомнить окровавленную одежду, множеством слоев устилавшую пол Соловьиного гнезда, и детские черепа на ветках. Правильно говорил Вой, что каждый сам делает свой выбор. — Богдан Бориславич, а что с ним дальше будет? — все же не удержался от вопроса боярич. — С душегубом то? — рассеянно переспросил воевода. — Месяцок еще постоит здесь. Многих он успел обидеть. Люди хотят хоть так душу отвести. В эти бесстыжие зенки плюнуть. А потом князь решит, может, помилосердствует и просто вздернуть велит, а может, и что посуровей придумает. Не ведаю пока. Привратники княжьего двора с поклоном отворили ворота для воеводы и сопровождающих. Во дворе к ним тут же с поклонами подлетели челядинцы и приняли коней. Ростислав почти не обратил на них внимания. Он жадно глазел по сторонам. Терем его отца, боярина не из последних, не мог похвастаться и десятой долей роскошества княжьих хором. Княжий двор оказался настоящим городом внутри города, что, в общем-то, было не удивительно. Именно отсюда, с самой вершины Китежградского холма, и брала свое начало столица Беловодья. Многие века назад именно здесь явился людям знаменитый меч-кладенец, и забил источник живой воды. Правивший в те времена князь повелел воздвигнуть малую деревянную крепость вокруг новой святыни. Крепость быстро обросла посадом[4]. Многие пострадавшие от Кащеевых происков нашли здесь пристанище и защиту. А затем очередной правитель решил перенести столицу в самое безопасное в стране место. С тех пор новое, более просторное крепостное кольцо отстраивали уже дважды, а самые новые стены уже обзавелись маленьким пока еще посадом. А от изначальной крепостицы остались лишь земляные валы, на которых теперь красовались новые уже каменные стены. Именно в старейшей крепости города, на вершине холма, обитали великие князья Беловодские. На княжьем дворе вольготно расположились огромные, как показалось Роське, мест не сто, не меньше, конюшни. Просторный дружинный дом, не уступавший размерами и убранством иным боярским палатам. Виднелись несколько хозяйственного назначения построек, и, кажется, дымила вдали кузня. А в центре крепости величественной скалой возвышался терем. Высотой в четыре поверха[5], когда и три, то были редкостью и показателем достатка, с белоснежными, сложенными из дорого привозного камня стенами, терем был призван демонстрировать величие и незыблемость княжеской власти. Пока шел до теремного крыльца, Ростислав оглядывал двор в поисках того самого знаменитого источника, но безуспешно. Поймав его расстроенный и недоумевающий взгляд, Вой тихонько шепнул: — Что, витязь, не нашел свой кладенец? Боярич обиженно насупился. Все бы Вою зубоскалить. — Терем выстроен вокруг источника. Так что во внутреннем дворе твоя прелесть дожидается. Никуда не денется, не волнуйся. Может, уже сегодня сможем взглянуть, — усмехнулся в бороду мужчина. Перед гостями медленно и чинно растворились тяжелые створки парадного входа. Ростислав ели сдерживал себя, чтобы не рвануться вперед по запутанным переходам и лестницам терема. Еще немного и он увидит знаменитый меч-кладенец, будет пировать у самого великого князя Китежского с достойнейшими людьми Беловодья. Может даже, чем боги не шутят, выдастся возможность переброситься парой фраз с прославленными княжескими дружинниками, о чьих подвигах сложены десятки былин. Роська зажмурился от удовольствия, представив, как будут хвастаться своими подвигами витязи, а он выждет момент и нарочито небрежно обронит пару фраз о поимке Соловья. Воодушевленный перспективами, боярич вступил под своды княжеского терема.