Две стороны медали

А в начале пути мало кто в нас верил, не правда ли? Квентин Тарантино Пиршественный зал был заполнен больше чем на половину, и народ продолжал прибывать. Богдан Бориславич тут же приметил знакомых и, бросив на ходу, чтобы Вой с Ростиславом устраивались где хотят, затерялся в пестрой толпе. Роська растерянно замер у входа, не зная, куда идти и что делать. Когда он достаточно подрос, чтобы участвовать в застольях взрослых, его место всегда было в самом начале стола, возле батюшки и братьев. Если же пир давал родич или знакомый, Ростислав опять же сидел вместе с семьей. Сейчас же ни батюшки, ни братьев рядом не было. Родичи, пусть и самые дальние, в зале, скорее всего, присутствовали, но поди их разыщи в этой толпе. Боярич вопросительно уставился на Воя. Старший товарищ всегда находил выход из самых разных передряг, авось, и сейчас подскажет, что делать. — Скромность украшает, как думаешь? — подмигнул ему Вой. Он направился к одному из дальних столов, ловко лавируя в толпе. Сидевшие там люди в большинстве своем были одеты не особенно богато. Длинная лавка ближе ко входу была почти пуста. И Вой, устроившись там, нетерпеливо махнул рукой замешкавшемуся Ростиславу. У соседей ни вопросов, ни претензий к новичкам не возникло. Устроившись на лавке, Роська, наконец, нормально осмотрелся. Пиршественный зал одновременно был огромным и уютно камерным. Он был поделен на три неравные части. Просторную, открытую центральную, и двух отделенных от нее рядами расписных колонн боковых галерей. На высоком потолке центральной части было мастерски нарисовано светлое небо. По нему плыло нежное кружево облаков. Порхали чудные птицы и сказочные крылатые звери. Здесь же, у противоположной от входа стены, располагалось возвышение с небольшим, особенно нарядным столом, предназначенным для князя, его родственников и особо почетных гостей. Пока пустующее княжеское место расплавленным золотом заливал солнечный свет из трех высоких от пола до потолка окон. Света и воздуха центральной части зала также придавала вереница небольших окошек, расположенных вдоль правой и левой стен под самым потолком. За столами в этой части зала концентрация вычурных кафтанов с драгоценными привесками, самоцветных каменьев и парчовых боярских шапок была наибольшей. По-видимому, здесь располагались самые знатные и богатые или просто очень наглые гости. Стол же, который выбрал Вой, притаился в бархатном полумраке правой части залы. По низким сводам потолка вились причудливыми узорами дивные растения. По их ветвям скакали и резвились лесные зверьки. Из кружева листвы то тут, то там выглядывали круглые птичьи глазки. А присмотревшись, можно было различить леших и берегинь, тщательно запрятанных художником в гуще нарисованного леса. Наконец, свое место занял великий князь. Он громогласно возгласил, пустив гулять эхо по всей зале: Да будет пир! По взмаху унизанной перстнями руки заиграла музыка, и в двери пиршественной залы стали чередой входить челядинцы с разнообразными блюдами. Проголодавшиеся гости воодушевленно зашумели, приветствуя грядущий праздник желудка. Прямо перед Роськой плюхнулось гигантское блюдо с калачами, которые тут же стремительно стали расхватывать пирующие. Пока соседи не оставили его без хлеба[1], боярич уцепился за калач поаппетитнее. Добыча оказалась с брусничной начинкой, что порадовало. Орлиным взором окинув заполняющийся снедью стол, Ростислав нацелился на щуку в короне из фигурно вырезанного огурца. Походя, отведал белой, красной и черной икры. С грустью признал, что икра в княжеском тереме ничуть не лучше подаваемой дома и так же не особенно ему нравится. Пока боярич расправлялся с рыбой и догрызал калач, на место щучьего остова водрузили блюдо с жареным лебедем. Блюда сменялись одно за другим. Реками лились хмельной мед, хлебный квас, сбитни и взвары. Ростислав уже давно провожал грустным взглядом каждое исчезающее в желудках соседей кушанье, но попробовать уже не мог — не лезло. Он покосился на Воя. Тот меланхолично пощипывая очередной пирог и тянул кубок за кубком крепкий мед, как простую воду. Движения его оставались четкими и плавными, а взгляд ясным. Роська же слегка захмелел и, помня батюшкин наказ всегда держать голову ясной, отставил кубок с медом подальше. Пир подходил к зениту. Насытившиеся и напившиеся гости все громче болтали и смеялись. Кто-то ссорился, кто-то мирился, самые чувствительные к хмелю порывались завести песню. Неожиданно стихла музыка, перестали появляться новые блюда, и по залу снова прокатился громогласный голос великого князя Гвидона: — Гости дорогие, подданные верные, друзья и соратники, послушайте, что я сказать желаю! — князь выждал, пока зал притихнет, и продолжил. — Над Беловодьем снова сгущаются тучи. Вновь воспрял черный колдун Кащей. Но не долго ему осталось землю поганить! Сегодня мы празднуем возвращение с дальних границ наших героев — защитников земли Беловодской. Князь начал называть имена, старые и новые подвиги своих дружинников. Названый вставал, отвешивал поклон на четыре стороны, выслушивал похвалы и овации. За новые заслуги получали награду, за старые похвалу и благодарности от всех гостей. Чествования продолжались довольно долго, пока, перечислив дружинников и воевод, князь веско не произнес: — Но не только среди моих витязей есть настоящие герои, достойные чести и славы. Все вы видели сегодня на площади клетку с пленником. В той клетке сидит не простой разбойник и не атаман какой шайки. На потеху народу там прозябает злодей и душегуб, именуемый Соловьем разбойником! — зал ахнул. Роська напрягся, пальцы неосознанно впились в лавку, та жалобно захрустела. Заметивший это Вой ткнул младшего товарища локтем в бок. Боярич моргнул, нехотя выпустил лавку, тут же сжимая кулаки до побелевших костяшек. Князь продолжал вещать: — Встаньте, Ростислав и Вой. Встаньте, витязи, покажитесь народу! Ростислав нервно сглотнул, вскочил, суетливо оправляя рубаху. Запнувшись о лавку, едва не упал, покосился на друга. Тот, не в пример ему, не спеша поднялся с места, поклонился князю, незаметно под столом наступив Роське на ногу. Боярич опомнился, поспешно согнулся тоже. Еще три поклона отвесили уже вместе. Выпрямились, замерли. Князь улыбнулся в пышную бороду, одобрительно кивнул. — Что ж, по делам и награда, — он хлопнул в ладоши, и в зал внесли два золотых блюда. На них лежали пухлые мешочки с монетами и перстни с печатками. Друзья приняли подарки и снова поклонились князю. — Пусть эти перстни будут вам напоминанием о добром деле. Дружинники мои верные, достойные ли это молодцы? — спросил Гвидон. — Достойные! — не стройным хором весело отозвались воины. — Уступите им честь первыми попытать счастье, вытянуть меч-кладенец? — Уступим! — уже не так воодушевленно ответили дружинники. — Да будет так! Завтра первыми свою удачу испытаете! — громыхнул великий князь. Ростислав с Воем снова склонили головы и под оглушительные рукоплесканья вернулись на места. Вой, хмыкнув, безразлично нацепил перстень и вернулся к недопитому меду. Рядом с его старым перстнем княжий подарок смотрелся как-то бледно. И узор грубоватый, и металл мутноватый, да и против завораживающего внутренним огнем и глубиной темного камня простая печатка терялась. Роська же долго рассматривал свой подарок. На печатке была вырезана поющая птичка, сидящая на ветке. На Соловья она была похоже весьма условно, но идея бояричу понравилась. Он надел перстень и весь оставшийся день то и дело поглядывал на него, мысленно улыбаясь. Когда чествования отличившихся закончились, князь хлопнул в ладоши, и зал снова заполнили челядинцы с подносами. Первым в пиршественную залу внесли невероятных размеров сахарный терем. К потолку рвались изящные белоснежные башенки, увенчанные карамельными флажками и флюгерами. У пряничных ворот несли стражу маленькие марципановые витязи. Во дворе терема выстроился целый полк сахарной стражи на золотистых карамельных лошадках. Этот кулинарный шедевр, пыхтя от натуги, тащили четверо рослых челядинцев. Под радостные вопли гостей терем водрузили на великокняжеский княжеский стол, и Гвидон лично поднес лучшие куски почетным гостям. Остальных лакомством оделяли уже слуги. Ростиславу, к его великому счастью, достался конный витязь в полной броне и с карамельным мечем наголо. — Какая жестокость, — посмеиваясь в усы, протянул Вой, когда Роська с блаженной улыбкой отгрыз дружиннику голову. Сам он меланхолично ковырял кусок шатровой крыши, прихлебывая взвар. — Фо? — не понял боярич. — Жуй, жуй, не отвлекайся, — хмыкнул старший товарищ. Пир длился и длился, за сахарным теремом последовали печатные пряники, сладкие пироги и заморские фрукты. За окнами стемнело. По всей зале зажглись многочисленные свечи в подсвечниках, поставцах и люстрах. В центральной части по-прежнему было еще светло, а вот галереи окончательно погрузились в темноту.