Две стороны медали

... Это не дневник, а история болезни... Михаил Булгаков Во рту пекло, как будто он напился раскаленного свинца. Как он еще мог говорить, Вой не понимал и сам. Боль от живой воды пробилась даже сквозь смертное онемение, сопровождавшее его почти полтора тысячелетия. Откуда-то из-за левого плеча раздался треск и сдавленная ругань, перемежаемая шипением. Кащей закатил глаза. Как заковыристые выражения выучить, он первый. Этому вьюношу с таким бы рвением воинские ухватки учить. Колдун обернулся посмотреть, какую глупость на этот раз затеял его непутевый ученик. Роська с бараньим упрямством выламывался из каменной ловушки. Вой мысленно вздохнул. C Ростиславовой силушкой освобождение из капкана было всего лишь вопросом времени. Вот только в процессе он рисковал вывихнуть, а то и переломать ноги. Кащей Ростиславу не солгал ни разу. У нежити вообще своеобразные отношения с истиной. Единожды заступив за грань, теряешь способность врать. Но виртуозно недоговаривать он научился еще при жизни. Вой, действительно, родился третьим сыном одного из множества мелких князьков закатных земель. Вот только было это не сорок, а больше тысячи лет назад. Сущая мелочь, в общем. Он снова перевел взгляд на Стужу. Богиня была все так же прекрасна, как в день их первой встречи. Под действием живой воды сквозь наросшую на ее душе корку льда, наконец, пробивались эмоции. Может его авантюра все же закончится удачно. Но смотреть во влажные от слез глаза Стужи было все же больно. Как себя не оправдывай благими намерениями, а сейчас он ее предал. *** Вольная жизнь с ватажкой варягов продолжалась, пока их, в числе многих таких же, не нанял император Ромеии. Против правителя в очередной раз взбунтовалась одна из дальних провинций, пожелавшая независимости. Свободнорожденные граждане Ромеи не спешили проливать кровь во имя призрачного общего блага. И кесарю не осталось ничего другого, кроме как раскошеливаться на наемничьи мечи. Провинция заполыхала. Кровь лилась рекой. И повстанцы, и подавители мятежа одинаково безжалостно уничтожали противника. Страдали и мирные жители. Смерть ходила среди людей, собирая кровавую жатву. Воева ватажка попал в ловушку, и помощь, если ее вообще собирались посылать, опаздывала. Невдалеке, за редкой рощицей кипело основное сражение. Судя по выкрикам, повстанцы проигрывали, но остывающим телам ратников до этого уже не было дела. Над полем боя сновали темные тени. Они хватали павших, кого-то за левую, кого-то за правую руку и взмывали с призрачными силуэтами вверх, за облака или проваливались под землю. Вой устало прикрыл глаза. Ему бы подняться, попробовать дойти, доползти до лагеря, но он уже не мог. Сил едва хватало на дыхание. Скоро такая тень утащит и его, вниз, наверное. Смерти он никогда не боялся, слишком часто приходилось заглядывать ей в глаза. Правда, умирать в расцвете лет было обидно. Ветер, его верный друг, трепал мокрые от пота и крови волосы, горестно завывал, не в силах помочь. Раздался тихий перезвон — так позвякивают монеты в полном кошеле или драгоценные монисто[1] на девичьей шейке. Тихо прошуршала трава под легкими шагами. Вой с трудом разлепил тяжелые веки, сфокусировал взгляд. Над ним склонилось чудесное видение. Хрупкая девушка, как будто статуэтка, вырезанная из прозрачного льда. Она с интересом взирала на него сияющими лунным светом очами. Появление богато одетой девушки посреди кипящего сражения ни капли его не удивило. С первого взгляда становилось понятно, что это чудесное создание не может быть человеком. А дух этой земли — она. Дева битвы, которые по варяжским поверьям являлись за душами павших воинов. Навья тварь или кто угодно еще, Воя не волновало. “Даже если она пришла увести меня в пекло, за ней пойду без раздумий”, — вяло подумал он. — Ты прекрасна, — с трудом разлепив запекшиеся губы, хрипло каркнул он. Девушка отшатнулась, сдвинула угольно-черные брови. Высокий лоб прорезала морщинка. Она нерешительно поднесла ладонь к губам мужчины, замерла, не коснувшись губ. Когда горячий выдох опалил тонкие пальчики, она судорожно отдернула руку и резко встала. — Ты меня видишь! — удивленно выдохнула она. И обвиняюще добавила — но ты еще жив! Высказанное с таким укором и недоумением заявление Воя неожиданно позабавило. Если бы мог, заржал бы в голос. Но сил ни на это, ни даже на членораздельный ответ не нашлось. Девушка помедлила, сделала шаг назад, почти пропав из поля зрения. Краем глаза он заметил приблизившуюся тень. Руки коснулась холодная лапка, пока только примериваясь, выжидая. Последний раз взглянул на девушку, пытаясь впрок наглядеться. Она нервно закусила губу, воровато огляделась по сторонам. — Пошел отсюда! — решительно махнула рукой девушка, нахмурила брови и притопнула. — Вон! Вон! Все вон! С обиженным шипением Воя отпустили. Сквозь подступающее забытье он этого уже не ощутил. Проваливаясь во тьму, он все смотрел в перламутрово мерцающие серебряные очи, ни в силах оторваться. Очнулся Вой уже в лагере. С ноющими и зудящими ранами, слабый, как новорожденный котенок, но живой. Этот бой оказался последним. Помощи в отлове остатков разбежавшихся по лесам и болотам повстанцев ромеям не требовалась. Наемников распустили, щедро расплатившись с награбленного. Из ватажки, которая когда-то приютила блудного княжича и стала за эти годы ему семьей, кроме него выжили лишь двое. Большую часть жалования Вой отдал друзьям, чтобы они передали ее семьям павших. Сам же возвращаться на острова он уже не собирался. Образ ледяной девы, по всей видимости, ответственной за то, что он продолжал топтать эту землю, все стоял у него перед глазами. Как он выяснил, духом местной земли она быть не могла. На деву битвы хрупкое видение как-то не тянуло. Поверить, что до него снизошла сама Стужа, было сложно, но излишней скромностью Вой никогда не страдал. Поэтому, отыскав храм всех богов, решил проверить эту свою догадку. Не дрогнувшей рукой он вывалил на алтарь богини смерти все, что имел. Из ценного оставил себе лишь меч да кольчугу. Коленопреклоненный, он простоял перед ее статуей, пока уже под вечер удивленные таким рвением жрецы не выпроводили его восвояси. Стужа так и не отозвалась. Расстроенный, но не павший духом Вой вышел на свежий воздух. С непривычки после целого дня в душном от благовоний храме голова закружилась. Он остановился, прикрыл глаза, приходя в себя. — Добрый человек, купи оберег. Хороший оберег, сильный. И от нечисти, и от дурного глаза, и от болезни. Купи оберег! — затараторил практически ему в ухо звонкий, как колокольчик, девичий голосок. Вой приоткрыл один глаз. Рядом с ним, протягивая круглый медальон со знаками Леты и Стужи, стояла молоденькая девушка. Она светло и чисто ему улыбалась, по-птичьи склонив голову на бок. Озорные, синие, как спокойное море, глаза хитро смотрели из-под вышитой бисером налобной ленты. На хрупком плечике, покоилась золотая коса. Несмотря на нарочито простую одежду, спутать ее с обычной девушкой было невозможно, так она себя держала, такую силу излучала. Вой украдкой оглянулся по сторонам. Редкие прохожие не обращали на них ни малейшего внимания, как будто их не существовало вовсе. Значит, либо он тронулся умом и ему мерещиться, либо… — Прости, госпожа, все, что было, тебе уже отдал, — улыбнулся в бороду Вой. Девушка подбоченилась, скептически заломила бровь. — Мне, говоришь, отдал? — задумчиво произнесла она. — Уверен, что не моей сестре? Мог и перепутать. Мы с ней на одно лицо, почти. Действительно, она была и похожа, и не похожа на его спасительницу. При абсолютно одинаковых чертах лица воспринимались они обе совершенно по-разному. Одна была яркой, живой и теплой, как солнышко. Другая дышала ледяным спокойствием, была недосягаема и идеальна, как луна. Если бы Вой не увидел их обеих воочию, поверил бы распространенной легенде о двух сестрах. Хоть все реже в последнее время слышны предания о двуликой богине. Большинству гораздо проще воспринимать многогранную сущность как две простые и такие понятные противоположности. Но за год ученичества у старого волхва Вой слышал обе версии. О правдивости той или иной теории он как-то не задумывался. Всегда предпочитал полагаться на свои силы, не вспоминая богов на каждом шагу. Однако, версия о единстве жизни и смерти для него звучала как-то логичней и жизненней, наверное. И интуиция подсказывала, что перед ним именно его спасительница и никак иначе. — Вот и я смотрю, что на одно лицо. Настолько похожих сестер даже среди богинь, думается мне, быть не может. Угадал? — Угадал, — она тепло улыбнулась. Они до рассвета гуляли по городку, болтали, смеялись. Лета, наконец, могла быть собой. От нее ничего не хотели, ничего не ждали, ничего не требовали. Даже среди других богов ей редко выпадало подобное счастье. На прощанье она подарила Вою тот самый оберег. Предварительно богиня наполнила эту миниатюрную фляжку живой водой. И раз Вою все равно было нечего делать, Лета посоветовала наведаться в родные земли. Так он и сделал. Воюя с обнаглевшими соседями и распустившимися при отцовском попустительстве боярами, Воймир все никак не мог выкинуть из головы задумчивую улыбку Леты и завораживающие глаза Стужи. Не забыла о нем и богиня. Иногда она навещала его. В походах проникала в палатку с ледяным дуновением ночного ветерка. На охоте, когда он останавливался на поляне передохнуть, выходила из солнечного луча. Иногда он, соскучившись, звал ее, обращаясь к статуям в храме, к серебряной луне или золотому солнцу. Богиня учила Воя ведовству светлому и темному. С ее помощью он зачаровал границы своего княжества, запер их от лихих людей, болезней и природных бедствий, замкнув эти чары в родовом перстне. А он пел и играл для нее, рассказывал бесконечные байки, позволял отдохнуть душой и отдыхал сам. Они бесконечно долго гуляли. Разговаривали обо всем на свете. Грустили вместе и вместе радовались. Интерес перешел во влюбленность. Влюбленность в любовь. И они уже не могли представить жизнь друг без друга. Жаль, это длилось так не долго. Свою смерть Воймир почти не помнил. Громовик не пожелал ставить его в известность о своем недовольстве. Он даже парой фраз Воя не удостоил. Просто появился перед ним в один не очень прекрасный день. Смерил смертного презрительным взглядом и небрежно взмахнул рукой, как будто прогоняя назойливую мошку. Короткая белая вспышка. Оглушительная боль, полоснувшая по телу наискось от сердца. И тьма, расцвеченная тысячей не связанных и не осознаваемых видений. Позже он понял, что так каждый осколок его души пытался осознавать и запоминать происходящее с ним. *** В себя Вой приходил тяжело, с невероятным трудом выплывая из смертного небытия. Боли не было. Он вообще мало что чувствовал, кроме сковывавшего все тело холода. Он наполнял все тело от макушки до кончиков пальцев ног, и не было возможности согреться. Казалось, вместо крови по жилам течет жидкий лед. — Справа от тебя кубок, выпей, — приказал холодный женский голос. Сопротивляться ему не было возможности. Тело само приподнялось, рука ухватила с прикроватного столика кубок, поднесла ко рту. В нос ударил запах свежей, теплой еще крови, и он жадно припал к кубку. Только выпив все до капли, осознал, что сделал, и ужаснулся. Вот только отвращение было исключительно моральным. Тело после этого странного лекарства почувствовало себя гораздо лучше. Холод не ушел, но отступил, скорее всего, не на долго. — Все живые в пределах зачарованных границ не прикосновенны. Нежить здесь тоже поднимать запрещаю. За границами делай что хочешь, я о том знать не желаю, — по деревянному полу простучали каблучки. Мимо него быстро, не глядя в его сторону, прошла женщина, настолько же прекрасная, насколько и пугающая. Дверь захлопнулась с громким лязгом. Воймир со стоном повалился в пуховые подушки. Он вспомнил. Пусть не все, но и этих обрывков оказалось предостаточно. Вой потер тут же за зудевший фантомной болью ветвистый ожег, начинающийся чуть выше сердца и спускающийся до левого колена. “Проклятый Громовик!” — мысленно возопил он. На душе или на кое-как слипшихся ее обломках было погано. Вой мысленно подсчитал количество своих прогулок к Калинову мосту. Если считать самую первую, выходило тринадцать. Первые свои возвращения в мир живых Воймир не помнил абсолютно. Видимо, души в нем тогда было слишком мало. С каждым новым возвращением обрывки его неудачливой сути понемногу находились, притягивались друг к другу и склеивались. Сначала он стал просто умнее и хитрее рядовой нежити, а теперь, похоже, собрал все или почти все и более-менее стал собой. Жаль, что мертвяком. Несколько дней он неприкаянным трупом бродил по собственному терему, пугая челядь голодными глазами. Прислуга отлично знала, что мертвый князь их не тронет, но здорового чувства самосохранения никто не отменял. Стужа видеть его не желала. Хоть она и продолжала биться над его воскрешением, но скорее из чувства уязвленной гордости и непомерного упрямства. Любовь, как и прочие чувства и эмоции, для нее остались в далеком прошлом. Кое-как из слухов, сказок и обрывков собственной памяти удалось восстановить полную картину произошедшего. И Воймир решил, что так больше продолжаться не может.