Просто перетерпеть?

Вхагар лениво взмахивала своими исполинскими крыльями над чистым морем. Эймонд пристально вглядывался в голубое полотно, волосы развевались, полы одежды трепетали в воздушных потоках, но все остальное было спокойно. Ни одного вражеского корабля на горизонте. За последние четыре месяца они с Люцерисом сильно проредили их количество, приближая конец этой военной кампании. Все это время мир Эймонда был охвачен драконьим пламенем. Сперва оно жгло его изнутри азартом и яростью предстоящей битвы, затем пламя было повсюду, стирая в крошево пепла корабли, орудия и людей. Мир наполнился криками горящих заживо и сладким запахом паленого мяса. На губах оставался лишь горький пепел. Война в песнях и сказаниях не была той войной, которую видел Эймонд изо дня в день. Даже война в его самых критических мыслях была лишь слабой тенью, эхом открывшейся реальности. Ни один рассказ воинов, ни одна песня не передавала всей этой боли, страха, грязи, этого гнева и отчаянья, которые испытывали люди под крыльями его дракона. Он теперь не знал в каких боях был сир Коль, который описывал их как столкновения чести и доблести. Пролетая над сожжёнными, севшими на мель остовами кораблей, где еще можно было различить силуэты сгоревших солдат, Эймонд не чувствовал ни одного светлого и благородного чувства, лишь опустошённость и злость на врага, за то, что решил не дать жизнь своим людям в своих землях, а пойти в чужие и принести всех их в жертву Неведомому. «Дракарис» слетала с губ уже автоматически. Порой Эймонду казалось, что только это слово он и произносил за день, постепенно забывая другие. Огонь. Везде был огонь. Драконье пламя, сжигающее все на своем пути. Прежний Эймонд тоже сгорел в нем. Вышел с рвотой и слезами после настоящих, а не постановочных дворцовых битв. Убивать оказалось не так-то легко как он себе представлял. В одном сражении, когда враг укрылся от его огня в пещеру, Эймонд вопреки наказу приземлился на берегу и возглавил на приступ разрозненные в том месте силы солдат. Тогда он в первый и последний раз побывал в таком бою и ощутил насколько отличается сражение один на один с королевским гвардейцем, чьей целью не было его убить, и битвой где разъяренный и отчаявшийся враг нападал на тебя со всех сторон, каждый раз пользуясь тем что у тебя есть слепая зона. Меч так легко входил в чужую плоть, окрашиваясь рубиновой кровью, а уши закладывал крик предсмертной агонии. Но павший тут же сменялся новым врагом со злобой в глазах и яростным криком на губах. Эймонд думал, что он знал, что такое обращенная на него злоба и ненависть, но он понял, что ошибался. Убей или умри. И он убивал. Одного за другим пока никого не осталось. Везде были тела с выпотрошенными животами, отрубленными конечностями, залитые кровь из ран на шее, голове… Смрад и ужас, непрекращающееся напряжение и обострение всех чувств от оставшегося глаза до слуха и запаха. Эмоции притупились, а время словно замедлилось, превращая это побоище в бесконечный кошмар. Битву они выиграли и Эймонд получил лишь пару царапин и грозный рык Люцериса, когда после доклада они остались наедине. Люцерис впервые накричал на него. И смотрел с такой злостью, что забившаяся от ужаса боя омега, сжалась еще сильнее внутри Эймонда, скуля и прося прощение. Эймонд слушал его молча, слов огрызнуться не было. Он стиснул зубы, но это не помогло сдержать мелкую дрожь, что стала сотрясать его. Он знал, был уверен, надеялся, что Люцерис точно не ударит его за это самовольство. Все же ничего страшного не произошло, кроме разбитых идеалов Эймонда о битве, взращенных Колем. Но бушующий альфа пугал. На очередном рыке тело само приняло боевую стойку, что не укрылось от альфы. Люцерис вмиг замолчал и отвернулся, стараясь взять себя под контроль. Он тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу, смазывая грязь собственной битвы. – Ты мог умереть, – надтреснутым голосом сказал Люцерис уже коря себя за этот срыв на омегу. – Не рискуй собой понапрасну, прошу, – так и не взглянув на Эймонда альфа покинул палатку, распугивая солдат на пути своим горящим взглядом и сильно бьющим в нос запахом агрессии. Эймонд выдохнул и судорожно задышал, палатка была наполнена запахом разозленного альфы, который так врезался в нос оттого что омега просто не дышала все это время. Он обнял себя руками, в миг стало холодно и одиноко. Они еще ни разу не ссорились. Тот мог быть недовольным, хмуриться, говорить медленно и тихо, но ни разу не кричал на него. И так мизерные крохи радости от кровавой победы сгорели в драконьем пламени их натур. Погрузившись в свои мысли Эймонд не заметил, как в палатку вошел Корлис. Мужчина быстро все понял и подойдя ближе приобнял вздрогнувшего Эймонда за плечи. – Нарычал все-таки на тебя? – понимающе улыбнулся мужчина, поглаживая окаменевшего Эймонда по плечу. – Он чуть не убил командира того отряда за то, что довел ситуацию до того, что тебе пришлось брать все в свои руки, –взгляд Корлиса метнулся в сторону и Эймонд скосил взгляд на стену палатки, где еще утром брызг крови не было. - Он сильно перепугался за тебя, Эймонд. Настолько сильно, что даже контроль над собой потерял. А ведь Люцерис самый уравновешенный Таргариен, которого я знаю. Что уж говорить, даже поспокойнее многих Веларионов. Его отец чудил куда сильнее. Спокойная речь Корлиса и его тепло, успокоили Эймонда. Слова про настоящего отца Люцериса, на автомате хотели слететь с его губ, но они к счастью были плотно закрыты. Эймонда каждый раз удивляло как Лорд Веларион спокойно говорит об их родстве, которое, все знали, было мнимым. – Помню, как я переживал первую битву Лейонора и самого Люцериса. Поверь я рвал и метал тут еще сильнее, – Корлис усмехнулся своим воспоминаниям и сглотнул от них же. Он и сейчас переживал за Люцериса, а теперь еще и за Эймонда, который был куда неугомоннее и непредсказуемее. – Похоже он сильно тебя любит. В другом случае так бы не злился на себя, - Эймонд удивленно посмотрел на него. – Да, – кивнул Корлис. – Та злость, она больше на самого себя. Когда Лейнор и Лейна стали всадниками, я не переставал злиться. На жену, на драконов, что могут прервать их жизни одним своим вздохом или шагом. Злился на Таргариенов и их страсть к полетам. Но потом понял, что злился я не на них, а на себя. На свою беспомощность, на то что я сам не всадник, а значит не смогу ничего сделать, если что-то случится с ними в воздухе, – Корлис вздохнул и отстранился от Эймонда. – Конечно это твой выбор, простить ему такое или выкручивать яйца, но с ним сейчас разговаривает Деймон. Так что поверь, морально он уже убит, - подмигнул ему мужчина. Эймонд усмехнулся. Ему стало легче от этого разговора и от того что никто не считает это само собой разумеющимся. А ведь альфы в праве делать со своими омегами, что заблагорассудится. В Красном Замке никто бы и слова не сказал, если бы на него накричали или ударили. Он с благодарностью посмотрел на Корлиса и вздохнул уже полной грудью. – Отдохни, Эймонд. Что бы мы не испытали, сегодняшняя победа твоя. Все почести и поднятые кубки твои по праву, Испепеляющее Око, – улыбка Эймонда стала шире. Его признали. Он не слаб. От этого воспоминания Эймонд улыбнулся. Море было такое же чистое и глубокое, как глаза виноватого Люцериса, когда тот поздно ночью все же вернулся в их палатку. Вид после разговора с Деймоном у него был замученный и немного пьяный. Эймонд до сих пор мог лишь догадываться, что Порочный Принц рассказал Люцерису, что тот боялся к нему прикоснуться и лег чуть ли не на полу. Эймонда тогда это насмешило и тут же распалило, как угли, на которые подул ветер. Так что Люцерису быстро пришлось выкинуть свои заморочки из головы и касаться, касаться, касаться Эймонда везде, где тот хотел. – Я не переживу если потеряю тебе сейчас. Не тогда, когда я только нашел тебя, – шептал Люцерис тихо ему в макушку. Эймонд вздрогнул от этих слов, чувствуя, как за холодной волной удивления наплывает теплая волна осознания, что он кому-то нужен настолько. Не кому-то, своему мужу, своему альфе, тому кого он долгое время ненавидел, а сейчас, после всей пережитой крови, не мог поверить, что так по-детски для их мира, злился на Люцериса, за тот отчаянный удар кинжалом. – Я воин, Люцерис. Такой же как и ты. И я Таргариен, а не дворцовая омега, что хнычет над проколотым кустом роз пальцем, – придя в себя, Эймонд отстранился и заглянул Люцерису прямо в глаза. – Так что либо считайся со мной, либо иди нахуй, – прошипел он ему в губы и впился в них. – Мой дракон, – шептал ему между поцелуями Люцерис, гоняя по телу Эймонда мурашки и раздувая его огонь вновь. Переживать страх и беспокойство сексом было их лучшим семейным решением, подарившим много жарких исцеляющих ночей. Стало темнеть и Эймонд дернул поводьями, Вхагар послушно устремилась в обратный путь к лагерю. Похоже сегодня боя точно уже не будет. Это и радовало, и печалило одновременно. Война вообще была морем противоречий для Эймонда, вызывая то холод в животе, то жар по всему телу. Воспоминания, навеянные тихой гладью, заставили его поерзать в седле. Бедра вновь стали ныть, как случалось это с ним в последнее время. Но это были мелочи солдатской жизни, все же он был в седле почти целыми днями, и таких мирных красивых полетов можно было пересчитать по пальцам одной руки. Вздохнув и потерев поясницу, которую еще хотел напрячь сегодня на Люке, Эймонд отдал команду своему дракону, и она все также лениво, но чуть активнее замахала своими крыльями, неся своего распаляющегося несмотря на ветер всадника. - Как поохотились, мой принц? – спрашивает его с поклоном безликий гвардеец, встречающий у драконьего лежбища. - Похоже больше не на кого охотиться, - Арракс приветственно рычит ему и устремляется к Вхагар. Караксес фырчит в след самому младшему собрату и отворачивается. Эймонд улыбается уголком губ на всю эту картину, но тут же стирает ее на лице при появлении на его пути солдат. Они кланяются и расступаются перед ним. Их глаза устремляются ему в след и в них не праздное любопытство или неприязнь, нет больше наглых ухмылок с немой фразой «омега на войне, ну да ну да». Время их недоверия и подозрения прошло, впиталось в землю с кровью того вражеского отряда, с которым они сражались вместе со своим принцем плечом к плечу. Он перестал быть для них омегой, одноглазым калекой, перестал быть тем похитителем Вхагар у их любимицы Лейны. Теперь для них всех он был воином, таким же воином, как и все, и мужем их будущего Лорда, их будущим Лордом. Они назвали его «Испепеляющим оком», сами выкрикивали это в минуты торжества, отдавая дань огненной силе Таргариенов в нем и преодолению его увечья. Удивительно как мнение простых солдат сделало Эймонда увереннее в самом себе. Настолько что тот стал порой забывать повязку в шатре, и открытая глазница с подаренным Люцерисом рубином устрашала солдат и странным образом возвеличивала Эймонда, заставляя их идти за этим непохожим ни на что существом – омегой, воином с горящим рубином вместо глаза. Он перестал быть чужаком из Королевской Гавани, а они стали для него его людьми. Еще пару раз солдаты прерывают его молчаливый путь вопросами о сегодняшнем полете, пару раз кто-то у костра выкрикивала тосты за него. Еще никогда Эймонд не чувствовал себя свободным под взором стольких глаз. Он был кем-то для них, а не безликим сыном короля. Это внимание добавляет жара в его очаг, и он ускоряет шаг, стремясь к их с Люцерисом палатке. Как он и предполагал, Люцерис, Корлис и Деймон были тут. – Принц Деймон, Лорд Веларион, муж мой, – кивнул он всем, когда они повернулись к нему, – Сегодняшний облет прошел тихо, похоже врагу больше не на чем воевать. Ни одного корабля и даже захудалой лодки. – Как я и думал, – усмехнулся принц Деймон, разглядывая переливы рубина в глазнице Эймонда. Его улыбка стала еще шире. Сейчас он полностью одобрял порыв Люцериса взять новоиспеченного мужа на войну, и понимал, что это и правда было нужно. Трудности войны сближают лучше слов. Теперь Эймонд уверено встречал его взгляд, из плеч пропала скованность, а над головой словно развеялись тучи. Племянник оказался не прост, истинный Таргариен, пылкий, воинственный. И все чаще Деймон ловил себя на мысли, что они с Эймондом были похожи, что лишь укрепляло его симпатию к мужу сына. Теперь он больше не переживал, что их брак окажется пыткой. – Хорошие новости, Эймонд, значит война подходит к концу. Осталась лишь одно их укрытие, думаю, на днях мы… – голос Корлиса под конец затих, ведь ни Эймонд, ни Люцерис его не слушали. Они пристально смотрели друг на друга, а воздух вокруг стал словно потрескивать от их закружившегося запаха. – Полагаю мы тут лишние, – прошептал Деймон Корлису, переводя веселящийся самодовольный взгляд то на Люцериса, то на Эймонда. Лорд Приливов усмехнулся и кивнул. Стоило им опустить полог палатки как за тонкими тряпичными стенами послышались голоса и шум. - Стой, Эймонд, дай доспех снять! - Ты весь мне не нужен, только низ. Корлис с Деймоном переглянулись и засмеялись. Несмотря на речи о завершении кампании бои продолжились. Вялые и малочисленные. С каждым днем все меньше и меньше, но тем не менее, как только казалось, что все уже, враг находил еще немного сил и людей, которых словно создавал где-то в пещерах, в которые забивался. Дни затишья и чистого моря вновь сменились маленькими обреченными корабликами в глазах Эймонда, парящим над ними. Вхагар пылала жаром через толстую кожу, согревая и распаляя своего наездника. Стоило этим маленьким точкам появиться на горизонте как внимание Эймонда была всецело посвящено им. При виде врага внутри него зарождался рык, в такие моменты он словно сливался со своим драконом, был им, чувствовал каждый взмах крыльев, словно они торчали из его лопаток, чувствовал, как внутри зреет огонь. Как учил его дядя, Эймонд взлетел выше, чтобы его дракона было не так легко заметить среди облаков. Маленькая точка, что может сойти и за птицу или за помутнение в глазах от голода, труда и страха. Затем он зашел со стороны солнца и стал пикировать вниз на первую жертву. Яркие лучи огненного шара в небесах скрывали своих детей от врагов, до тех пор, пока волны не стали расходиться от ударов могучих крыльев и первые корабли не окутал стирающий все на своем пути огонь. Первый заход оказался удачным. Два корабля уже рассыпались пеплом, заглатываемые морской пучиной. Еще на два попало боковое пламя, медленно захватывая просмоленную обшивку корабля. Вода хорошо разносила крики солдат. Эймонд вновь взлетел ввысь, но продолжал слышать их панику, боль и отчаянье. Они знали кто он и что с ними теперь будет. Мир кружился перед Эймондом, а он сейчас был центром вращения. Новое пике и еще один корабль в огне. Засвистели стрелы и железные болты. Для первых кожа Вхагар была слишком толстой, а для вторых она была слишком опытна чтобы дать в себя попасть. Сколько она уже их видела еще с кампании Эйгона Завоеватели? Запах горящей древесины, смолы и плоти заполонил легкие драконьего всадника. Эймонда резко замутило. Завтрак из холодного мяса и фруктов запросился наружу, а в глазах ненадолго помутнело. Все длилось пару мгновений, но его растерянности хватило для одной стрелы. Этот укол в плечо быстро отрезвил его и как истинного хищника привел в ярость. Вхагар взревела, словно ранили ее, и дыхнула огромной струей пламени, заполняющей собой все море и небо. Только после того как последний корабль скрылся в пучине, Эймонд уделил внимание плечу. Стрела засела в наплечнике и не сильно вошла в руку, так что он выдернул ее и выкинул в воду, к тем, кто ее пустил. Теплая кровь тонко заструилась по руке пропитывая ткань и доспехи. Запоздало Эймонд подумал, что стоило лишь обломать древко, а стрелу оставить на случай если он неправильно оценил рану и она глубже, но было уже поздно. Вздохнув и поерзав в седле от вновь появившегося ноющего чувства в пояснице, он направил Вхагар обратно к лагерю. Стоило Эймонду спуститься с дракона как к нему заспешили приставленные гвардейцы. – С возвращением, мой принц! Удачный ли был пол… – мужчина замер, завидев окровавленный доспех Эймонда. – Вы ранены, мой принц!? – один вскрик и не успел Эймонд моргнуть своим глазом как к нему слетелся чуть ли не весь лагерь, снося его волной в палатку мейстера. Хотелось зарычать на всех, кто отнесся к нему как к какой-то слабой омеге, напомнить, что он сражался с ними плечом к плечу и вел их в бой, напомнить сколько кораблей и врагов он сжег своим пламенем… судя по тому как слуги отшатнулись от него, взгляд у него был достаточно разозленным. – Разошлись по своим постам! Вон! – прогремел злой голос Порочного Принца, который не заставил себя долго ждать. Деймон влетел в палатку как раз на моменте, когда, решившийся подойти к Эймонду мейстер, обнажил его рану. Как и предполагал Эймонд, рана оказалась смешная, но из-за полета кровила достаточно, чтобы испачкать ему весь рукав. – А волна слухов по лагерю уже дошла до того, что тебе оторвало руку, – вздохнул мужчина. Судя по одежде и следам гари на ней, он тоже совсем недавно вернулся с облета. – Как ты, как это произошло и надеюсь те, кто это сделала оседают кучкой пепла на морском дне? – Сомневаешься в моей способности сжигать врагов, дядя? – усмехнулся Эймонд, сощурив глаз в ожидании. Губы Деймона растянулись в его коронной улыбке, заставляющей нервничать все живое и мыслящее, но за время военной компании Эймонд узнал родственника получше и мог различать, когда его улыбка была гневной, опасной, ободряющей или восхищённой. Как собственно и Деймон лучше узнал его оттенки прищуров. – Сколько? – Семь. Деймон присвистнул. – Вот и пополнение из Дорна, о котором докладывали наши шпионы. Хорошо, очень хорошо, – глаза Порочного Принца заблестели, глядя на Эймонда с одобрением. Молодой принц зажмурился от этой похвалы и улыбнулся отчиму своего мужа. Но тут его плечо охватило огнем, и он вздрогнул и поморщился, однако сдержал стон или вскрик. – Аккуратней, мейстер, – вкрадчивый голос Деймон был порой страшнее рыка. – Простите меня, мои принцы, снадобье сильно щиплет, но зато убьет всю заразу, что могла занестись вражеской стрелой, – спокойно ответил привыкший ко всем видам агрессии седовласый мужчина, забинтовывая руку Эймонда. – Просто царапина от одной меткой стрелы, – мотнул головой Эймонд, прогоняя остатки боли. – Я могу продолжить… – Нет, – твердо перебил его Деймон. – Для одного дня достаточно сражений. К тому же сейчас рука должно быть уже начала болеть, в пылу сражения боль не сразу чувствуешь, – мужчина повел головой вправо. Эймонд проследил за этим мимолетным жестом, понимая какую именно рану мог вспомнить дядя. – А на таком драконе как Вхагар нужны обе руки, особенно когда в тебя летят болты и стрелы. Никто не обрадуется если ты покинешь нашу семью так скоро, – он подмигнул и направился к выходу, ставя точку в разговоре. В самом начале военной кампании Эймонд бы разозлился на это ограничение, посчитал бы за проявление к нему снисхождения, за выделение его слабости и сути омеги, но он уже не тот Эймонд. Деймон запрещает ему вернуться в бой не из-за мыслей, что Эймонд слаб, а из-за беспокойства о новом члене семьи и довольно прагматичных выводах о его состоянии. К тому же Эймонд чувствовал себя уставшим несмотря на то, что была лишь средина дня. В последнее время он уставал быстрее. Так что предложение остаться и отдыхать стало казаться все более привлекательным. Ему больше незачем было рваться в бой и что-то кому-то доказывать. Его люди уже увидели его в качестве воина и признали. Он сам себе уже доказал, что способен сражаться и побеждать. К тому же война оказалась совсем не тем занятием, что могло доставить ему удовольствие. Эймонд Таргариен из Красного замка казался все более далеким Эймонду Велариону из Дрифтмарка. Уже под вечер, когда Эймонд дремал в кресле с книгой, чистый и переодетый в более комфортную легкую одежду, к нему заглянул Корлис. – Нам сообщили что тебя ранили в бою? Как ты, Эймонд? – мужчина казался уставшим, но не терял своей веселости говоря с ним наедине. Среди своих лордов, воинов и слуг Морской Змей был грозной фигурой, умевшей заставить замолчать любого одним лишь взглядом. Но Эймонд быстро убедился, что наедине со своими близкими, в чей круг вошёл и Эймонд, Лорд Веларион улыбчив и шутлив. С Люцерисом он постоянно шутил, подкалывая внука при каждом удобном случае, что веселило и Эймонда, который любил молча наблюдать со стороны за этими теплыми сценами и узнавать больше нюансов в отношениях его новой семьи. – Просто царапина, из которой раздули целую историю о потерянной конечности, – вздохнул принц и закатил свой единственный глаз. Корлис усмехнулся и присел в соседнее кресло. – Есть новости? Какой участок я буду облетать завтра? С моей рукой все хорошо, - быстро остановил Эймонд Лорда Велариона, по его мнению, хотевшего возразить. Он хотел спросить и о том где бродит Люцерис. Как Эймонд понял, слух о его ранении оказался слишком быстрым и к нему заглянули уже почти все военачальники, теперь и Корлис пришел, а его мужа все нет. Эймонду не хотелось верить, что Люцерису все равно и еще больше не хотелось думать, что с ним что-то случилось раз он не мог прийти. Ему бы уже о таком сообщили. Хотел спросить и останавливал себя не желая отказаться в глазах главы своей новой семьи жалким, нуждающимся во внимании мужа существом. – Облетов больше не будет, Эймонд, – выдохнул Корлис. – Мы победили, восстание подавлено. Эймонд сперва не понял, что только что услышал, затем его лицо удивленно вытянулось. – Но ведь еще остались… та лагуна, где собирались остатки сил, к ним же было почти не подобраться… – от такого известия он растерялся, с трудом удавалось поверить, что все, конец. Он не понимал, как, ведь вряд ли те сожженные корабли были теми самыми силами, скорее небольшая добавка. А на утреннем собрании ничего подобного не обсуждалось. Так что же случилось? Корлис отчетливо видел растерянность мужа своего внука, который показал себя на войне прекрасным воином. Они такого не ожидали. Вообще ничего хорошего не ждали от затеи Люцериса притащить супруга омегу на войну. Но как боевая единица Эймонд показал себя превосходно, смелый, яростный, умелый, он помог им всем, создав значительный перевес сил. А эти трудности, тяготы походной жизни явно пошли на пользу начавшемуся браку. Корлис часто видел их сидящих вплотную, держащихся за руки или даже спящих друг на друге после особенно тяжелых дней. Лиловый глаз Эймонда просто кричал вопрос «Как?». Корлис усмехнулся и решил рассказать то, что Эймонд и так скоро узнает если не от него, так от ликующих солдат: – Люцерис, – коротко сказал он, стараясь не улыбаться так широко на все большее непонимание Эймонда. – Когда нам сообщили о твоем ранении, разумеется в более мрачных красках, Люцерис рассвирепел, и как любой злой донельзя дракон взял и сжег всех, кто был причастен к нанесению вреда его возлюбленному. От выражения лица Эймонда Корлис рассмеялся и если бы принц не был так потрясен услышанным наверняка бы почувствовал какой надрывный и слегка истеричный был этот смех. Не будь у Лорда Приливов и так белых волос они бы наверняка поседели от выходки внука. И как он сразу не понял по вспыхнувшему в глазах Люцериса пламени ярости, что у того на уме такое безумство. А потом было уже поздно. Корлис не был драконьим всадником, Деймон был далеко, Эймонд ранен. Люцерис взмыл в небо стремительно на своем белом драконе оглашающим округу яростным рыком, что рвался и из Люцериса. Глупо, необдуманно, совсем не в правилах рассудительного и спокойного Люцериса, но… Эту ярость, исходящую от него, почувствовали тогда все и ужаснулись. – Такими разъяренными я их с Араксом еще никогда не видел, – утерев выступившие от смеха слезы более серьезно сказал Корлис, глядя на все еще шокированного Эймонда. «Люцерис совершил такое безумство, сжег всех оставшихся врагов из-за… меня?» – Вот идиот несчастный, – вздохнул Эймонд, чуть отворачиваясь, чтобы Корлис не заметил его полный восторга глаз. Корлис фыркнул на это. Он представил себя на месте Люцериса. Чтобы он сам сделал если бы узнал, что враг, так нагло вторгшийся на их границы, ранил Рейнис? Он бы доплыл до него без какого-либо корабля и перегрыз глотку собственными зубами. Корлис еще раз осведомился о его самочувствии и, убедившись, что с ним все хорошо, оставил Эймонда переваривать полученную информацию в одиночестве. Книга, как и сонливость, что напала на него сразу после ухода мейстера, позабылись под обрушившимися на него новостями. Эймонд пытался понять, что чувствует сильнее: злость – так рисковать собой из-за такой мелочи как его ранение, поставить на кон жизнь и будущее; или возбуждение – самый уравновешенный из них всех Люцерис впал в такую ярость, что она сожгла остатки врага за день, смог пробраться туда куда не отваживался залететь Деймон из-за хорошо выстроенной обороны скорпионов и лучников в лагуне. Эймонд снял повязку и подтянул коленки к груди от сладостного чувства, разлившегося в животе, а затем принял более расслабленную позу, опираясь на спинку кресла. Его взгляд замер на покачивающихся полах шатра за которыми стояла стража. Дракон затаился в ожидании. Как только виновник его дум и переживаний, причем не только сегодняшних, вошел в их палатку ближе к ночи Эймонд встретил его непроницаемым лицом и пристальным взглядом. – Ты мог умереть, рискуя собой понапрасну, – спокойно сказал Эймонд, возвращая когда-то сказанную самим Люцерисом фразу в аналогичной ситуации. У Люцериса пересохло в горле от его спокойствия, что вовсе могло таковым и не быть. А слова быстро напомнили о еще одном его срыве, за который он потом долго просил прощения, стоя на коленях между ног мужа. – Корлис сдал меня? – уголки его губ дрогнули и он открыто посмотрел в глаза своей омеги, пытаясь понять, что он думает о всем этом: зол ли, рассержен ли, может расстроен, что Люцерис выжил или… рад? Лиловый глаз Эймонда поблескивал наравне с рубином в полумраке палатки, его поза была такой непринужденной, но в каждом изгибе прослеживалась повелительная королевская натура. Его омега… Разглядывая мужа, вдыхая витающий тонкий замах его омеги, Люцериса стало охватывать возбуждение. Как же хотелось прижать его к себе и своими руками убедиться, что все хорошо, что пойманный по дороге мейстер прав, заверяя, что его Эймонд получил лишь небольшую ранку на плече. – Со всеми потрохами, – Эймонд не стал долго мучать мужа и расплылся в соблазнительно-коварной улыбке, от которой многие солдаты бы втянули головы в плечи и попятились, ожидая беды. Но Люцерис лишь выдохнул, понимая, что буря миновала. Пока. – Похоже дедушка все еще дуется на то, что я проболтался бабушке Рейнис о его вылазке в Дорн, – усмехнулся Люцерис, медленно подходя ближе к восседавшему в кресле, как на троне, Эймонду. – Лорды не дуются, а помнят промахи других, – от внезапно раздавшегося голоса Корлиса Люк с Эймондом чуть не подпрыгнули на месте, хватаясь за мечи в полете. – Мне было 10, дедушка, и я не знал, что это была тайна! – застонал Люцерис, прогоняя остаток испуга вызванным им смехом у присутствующих. Посмеявшись над всем случившемся за день и убедившись, что ссоры у этих двоих не намечается, Корлис с чистым сердцем покинул их, вспоминая как открыто смеялся Эймонд вместе с Люцерисом и с каким обожанием внук смотрел на веселого мужа. В памяти был и другой Эймонд, напряженный, испуганный и закрытый, словно натянутая стрела, готовая выстрелить в любого, кто подойдет слишком близко. – Что за вылазка в Дорн? – интересуется Эймонд, глядя как Люцерис отпивает вина и закашливается. – О нет, ни одна живая душа больше от меня эту историю не услышит, – морщится мужчина, вспоминая злую Рейнис. – Да? – смех высвободил в Эймонде игривое настроение, а совершенный Люцерисом из-за него поступок добавил пикантных ноток к его желаниям. Беловолосый принц медленно встал и подошел к замершему Люцерису, а затем, уже привычным движением, оседлал его бедра, потираясь о сразу заинтересовавшуюся происходящим часть мужа. Запылавшие в глазах альфы лиловые искры, взвихрившийся запах и его руки, притягивающие ближе, сразу дали понять Эймонда, что он получит сегодня все, что захочет: информацию, внимание, тепло, страсть,.. всего Люцериса. Они провели пол ночи в их личном драконьем танце, а потом отсыпались почти до полудня, и никто их не беспокоил. Люцерис встал бы раньше, но сильно уставший Эймонд все еще спал прямо на нем и альфе не хотелось тревожить порой хрупкий сон омеги. Так что пару часов он просто пролежал, вдыхая его, казалось ставший только слаще, запах, любуясь умиротворенным лицом и греясь теплом любимого тела. После войны наступает мир, и Люцерис чувствовал это внутри себя. Скоро они будут дома, в Дрифтмарке. Он увидит бабушку и кузин, а затем они улетят на Драконий Камень, где Эймонд еще ни разу не был. Место, где все началось для их дома. И он обнимет мать и братьев. Как он скучал по ним всем… Может они слетают и в Королевскую Гавань к семье Эймонда. Как бы Люцерису не хотелось, но омега впервые покидал родных так надолго, должно быть и он скучает в какой-то степени. Но об этом они поговорят позже, когда вернутся и отдохнут. Люцерис размышлял обо всем, неосознанно поглаживая Эймонда по волосам, чем и разбудил его по итогу. Эймонду ужасно не хотелось вставать с облежанного Люцериса. Не хотелось открывать глаз, хотелось продолжить спать в тепле, чувствуя, как его гладят и обнимают. Но вставать нужно было. Хотя бы для того, чтобы утолить нахлынувший голод, иначе он начнет грызть плечо мужа. Люцерис помог сменить ему повязки и промыть рану, целуя его в плечо периодически и дуя, когда начинало щипать. Эймонду оставалось лишь усмехаться на поведение мужа открыто и внутри урчать от этих ласки и внимания. Как быстро он стал наслаждаться таким вниманием к себе. Поданная еда сперва привлекла, но вскоре от мяса его стало воротить, и он перешел на фрукты, от которых его тоже замутило в итоге. Это спустило его с воодушевления к своему привычному настроению. Заметив недовольство мужа едой Люцерис соблазнительно расписал способности поваров на Драконьем Камне и в Дрифтмарке, и что скоро они будут там, и они приготовят Эймонду все что тот захочет. – Похоже, походная еда мне порядком надоела, – сказал омега, ковыряя вилкой кусок мяса, что он так и не смог доесть. – Хочу чего-то острого, – признался он и отставил свое блюдо подальше, доносившийся запах тоже стал вызывать недовольство, заставляя задуматься не испорчено ли поданное мясо. Но Люцерис бодро жевал свой кусок, явно получая удовольствие. - Спрошу у поваров нет ли у них миэринского перца, - улыбнулся ему муж. - Пойду проверю Вхагар, - на воздухе ему должно стать лучше. Выйдя из палатки, Эймонда через каждый шаг останавливали солдаты, чтобы узнать о его самочувствие. - Мой принц, как ваше самочувствие?! - Мой принц, как ваше здоровье?! - Мой принц!?.. Низкие голоса раздавались с разных сторон на протяжении всего его маршрута до драконьего лежбища. Поначалу это настораживало принца, привыкшего к двойному смыслу в такие моменты. Он пытался уловить фальшь и заискивание, которое часто видел в вопросах о здоровье в Королевской Гавани. Но по обеспокоенным глазам солдат он понял, что похоже они и правда беспокоились за него и его рану. На него и его плечо смотрели с каким-то благоговением отчего Эймонду становилось жарко, когда он в сотый раз заверял уже своих людей, что с ним все в порядке. Его люди… Когда Корлис отойдет от дел, его место займет Люцерис, и Эймонд будет подле него на «Морском троне». Все эти приветливые, угрюмые, взволнованные лица, покрытые походной пылью и шрамами – его люди. Их подданные, что встанут на их защиту и умрут за них. Эймонд был в окружении простых солдат, что волновались за него больше, чем его семья у королевского престола. Ведь, как и они, в этой войне он тоже стал их. Их принцем Эймондом Веларионом.