Время любить и время ненавидеть

Тогда

Гэвин клялся и божился, что после произошедшего в курилке он к Ричарду и на пушечный выстрел не подойдёт. Но зачем-то припёрся к новоиспечённому коллеге в лабораторию всего через две недели после того инцидента. Всего — потому что «две недели» звучало как ничтожно короткий срок в сравнении с установленным Гэвином временным отрезком длиной в «никогда». Что ж. Все совершали ошибки, косячили и проёбывались, а Гэвин Рид был известен своими вечными плясками на граблях. А кроме того… он жопой чуял, что с этими Стернами что-то было неладно. Может, рабочее место Ричарда дало бы ему подсказку в этом кустарном расследовании? Кто не рискует, того не душат криповые сероглазые мужики, в конце-то концов. Вооружившись этими мыслями, Гэвин принялся за дело. Вот как-то так и вышло, что он очутился в пустовавшей лаборатории, подгадав нужный момент и скормив Тине байку про архив. Будто Гэвину, в самом деле, не западло было копаться в старых, давно списанных в «висяки» делах в поисках зацепок. Но у Тины был обед, а на обеденном перерыве её гораздо больше волновала карбонара из ближайшего кафе, чем откровенный пиздёж Гэвина. Словом, никто не помешал ему добраться до лаборатории незамеченным. Впечатление она, признаться, производила угнетающее: слишком мало всего, почти аскетичная обстановка. Вот стол, на котором обыкновенно располагалось тело, вот зона, отведённая для экспертиз и изучения вещдоков — туда Гэвин соваться не стал, только заглянул за прозрачную шторку и тут же отступил на шаг, — вот два письменных стола. Ровные стопочки распечатанных формуляров и заключений, стакан с ручками, на правом столе — идиотская игрушка потасканного вида, плюшевый мишка, которому навскидку было лет двадцать, не меньше. Пугающе чужеродная в стерильной обстановке лаборатории вещь. Гэвин уставился на него подозрительно, потыкал пальцем, собрался было взять в руки… — Что вы здесь делаете? — холодно спросили за его спиной, и Гэвин испуганно вздрогнул — и обернулся. Ричард. Разумеется, Ричард, кто же ещё, Коннор-то уехал на вызов (и вовсе Гэвин не подслушивал). — Да так, — солгал он, поспешно отходя от стола, — проходил мимо, решил заскочить. — Проходили мимо, — повторил Ричард со странной хищной улыбкой, сделав к нему крошечный шажок. — Ну разумеется. В белоснежном халате судмедэксперта он смотрелся особенно стрёмно, как сумасшедший доктор из старых ужастиков; и ещё почему-то — Гэвин осознал это с ужасом и немедленно запретил себе когда-либо возвращаться к этой теме даже мысленно — горячо. Глаза у Ричарда были светлые, точно два куска замёрзшего льда. С такими-то глазами ему и сканер был не нужен: поистине рентгеновский взгляд. — Впрочем, я рад, что вы зашли, — произнёс он неожиданно дружелюбно, останавливаясь в считанных шагах от Гэвина. — Наше знакомство началось… не лучшим образом. Я считаю это упущением, а упущения следует исправлять. Говорил он ровно и сухо, как робот — или как всё тот же свихнувшийся доктор. Гэвин нервно сглотнул и, внезапно ощутив себя кроликом перед удавом, кивнул на дебильного мишку: — Это чё такое? Кому-то из вас не спится без любимой игрушки? Обосраться можно от умиления. Ричард вскинул брови: — Вижу, вы так и не потрудились что-либо о нас узнать. — Делать мне больше нехер, — буркнул Гэвин, будто бы защищаясь. Не рассказывать же Ричарду о том, что последнюю неделю он боролся с соблазном прочесть всю имеющуюся в их базах информацию по Стернам и удерживался только титаническим усилием воли и мыслью «чёрта с два я паду так низко»? Ричард пожал плечами. Прошёл мимо него — Гэвин иррационально вздрогнул и рассердился на себя за эту откровенную демонстрацию напряжённости, — поднял мишку со стола. Коснулся одними кончиками пальцев потёртой пуговицы вместо носа. И тихо произнёс: — Эту игрушку Коннору подарила мама. Ему было… лет пять, кажется. — И с тех пор он жрёт, спит и моется вместе с ней? — ухмыльнулся Гэвин. — Очень трогательно. Мамочка, наверное, в восторге. — Она умерла, — холодно ответил Ричард, обернувшись так резко, словно собирался его ударить. — На следующий день после этого. Гэвин дёрнулся, отшатнулся, подавился невнятной кашей из слов. Застыл на мгновение, дезориентированный и почти уничтоженный этой внезапной правдой, о которой он не просил. — Я… — начал было он слабо, не зная, что сказать. Да и какие слова он мог бы подобрать? «Мне очень жаль»? «Прости, мне не следовало так шутить»? «Ох, блядь, я ведь не знал»? — Не стоит, — будничным тоном произнёс Ричард, будто прочтя его мысли. — Это было давно. Так давно, что уже не имеет значения. И именно поэтому Коннор до сих пор не может это отпустить? — Как? — спросил Гэвин одними губами. Ричард взглянул на него исподлобья. Помолчал. И, когда Гэвин уже успел решить, что ему не ответят, медленно, будто нехотя прошелестел: — Разбилась на самолёте. Вместе с отцом. У них была разъездная работа, часто приходилось летать в другие штаты. Что-то дрогнуло в его лице, когда он сухо добавил: — До Аризоны они так и не добрались. — А… — начал Гэвин, судорожно облизнув губы. — А вы… — Провели полгода в ожидании новой семьи, — усмехнулся Ричард. — Видите ли, близнецов никогда не разделяют. А найти семью, готовую взять на попечение сразу двоих, нелегко даже в Лос-Анджелесе. Так что нас таскали на просмотры и знакомства, будто породистых животных на выставки, пока нас не усыновила Аманда Стерн, подарившая нам второй дом и свою фамилию. Гэвин застыл, обрабатывая информацию. Он и правда даже помыслить об этом… вот, должно быть, почему Тина так рычала на него за то, что он не стремился любезничать с Коннором. Жалела его, наверное. На месте Коннора Гэвин вспорол бы брюхо каждому, кто осмелился бы его жалеть. Впрочем, это больше напоминало стиль Ричарда. Ричарда, который, воспользовавшись задумчивостью Гэвина, подобрался к нему вплотную и вдруг проурчал: — Но довольно о нас. Всё, что я в силах сообщить вам, уже перечислено в документах, которые вы не потрудились прочесть, детектив Рид. Я бы хотел, чтобы вы ответили на один мой вопрос. — На какой? — подозрительно уточнил Гэвин после короткой паузы. Ричард склонил голову набок, по-птичьи, будто изучая его с нового угла. — Зачем вы пришли? — в голосе его не было ни намёка на какую бы то ни было эмоцию — ни любопытства, ни раздражения, ни недовольства. — Я же сказал… — начал было Гэвин — но Ричард поморщился и перебил его: — Я не терплю увиливаний, детектив Рид. Вас обрисовали мне как жёсткого и откровенного человека, настолько откровенного, что это всегда граничит с грубостью; где же ваша знаменитая прямолинейность? Ах ты ж… — Да кто ты такой, — прорычал Гэвин, моментально вышедший из себя, — чтобы что-то там про меня разню… Договорить он не успел. Не смог. Всё случилось как-то сразу, единовременно, в долю секунды: лопатки его врезались в стену, Ричард оказался пугающе близко, а чужая сухая ладонь легла на его губы, и Гэвин смог только бестолково и гневно промычать в неё что-то угрожающее и определённо нецензурное. — Хорошо, Гэвин, — мягко произнёс Ричард, удерживающий его у стены с ужасающей лёгкостью; сколько в этой мрази было силы? — Я озвучу причину сам. (какую ещё причину ублюдок немедленно убери лапы отпусти меня сейчас же) Глаза Ричарда были в аккурат напротив его собственных. Колено вклинивалось Гэвину между ног, ещё немного, и эта близость стала бы компрометирующей. Ричард удерживал его за запястья одной рукой, преодолевая сопротивление, и его тело, то и дело соприкасающееся с телом Гэвина, казалось, состояло из одних только перевитых узлов тугих мышц. — Правда в том, детектив, — интимно шепнул Ричард, притираясь к нему практически эротичным движением, — что я вас интригую. Я интригую вас настолько сильно, что любопытство одерживает победу над инстинктом самосохранения. (какого хера ты несёшь) — Впрочем, не уверен, что здесь замешано одно только любопытство, — любезно добавил Ричард. И вдруг улыбнулся, тут же став ещё более жутким: — Меня, в свою очередь, интригуете вы. Но, в отличие от вас, я всегда выполняю домашнюю работу. (что ты хочешь этим ска) Если бы не ладонь на его лице, их губы уже соприкоснулись бы, и Гэвина продрало страхом, яростью и ещё — чем-то несвоевременным, невозможным, не имеющим права рождаться в нём здесь и сейчас, в подобных обстоятельствах. Чем-то на грани с… — Ваши коллеги вас не очень-то любят, не правда ли? — Ричард театрально цокнул языком и покачал головой. — Амбициозность, трудности с контролированием гнева, острый язык… такие люди всегда вызывают в других лишь агрессию. Но вам ведь это по душе, верно? Вам ведь нравится играть на чужих нервах и ждать, когда противник сорвётся? Быть может, даже попытается вас ударить. Полагаю, это помогает вам справиться с собственными эмоциональными взрывами — или оправдать их. Это называется сублимацией, детектив. Знаете, что это говорит о вас? (прекрати) Гэвин взбешённо дёрнулся — и зашипел от боли и недоверчивого изумления, когда колено Ричарда совершенно недвусмысленным образом надавило на его пах. — Это говорит, — прошелестел Ричард с поистине дьявольской улыбкой, — что наши с вами предпочтения в определённых сферах жизни совпадают. И было бы крайне недальновидно этим не воспользоваться. (что) Ричарда вдруг стало много, даже слишком много — его ладони на губах Гэвина, его твёрдой груди напротив, безжалостной хватки его пальцев на запястьях. Его бёдер, на мгновение прижавшихся к бёдрам Гэвина так неожиданно, что он начал задыхаться. И всего того густого, удушающего, неправильного возбуждения, которое он по этому поводу ощущал. — Будьте хорошим мальчиком, детектив, — шепнул Ричард, коснувшись одного из его заведённых Гэвину за голову запястий коротким поцелуем. Отвратительным и недопустимым. Стоившим Гэвину волны дрожи, в которой не было ни-че-го от ужаса или гадливости. — Стойте прямо и не издавайте ни звука. Даже после того, как я вас отпущу. И — с усмешкой, с ещё одним движением бёдер, ставшим для Гэвина откровением и маленькой смертью: — Готов поспорить, вы не пожалеете. (ты ёбаный ублюдок что ты собрался) Пальцы с его губ и с его запястий исчезли, и на мгновение — но всего на одно — Гэвин почувствовал себя свободным и способным на всё. Заехать Ричарду кулаком в лицо; зарядить коленом ему по яйцам; оттолкнуть и разразиться потоком мата и обвинений… Ричард опустился на колени, и Гэвин ничего из этого не сделал. — Вот так, — мягко проурчал Стерн, забираясь к нему под футболку и оглаживая одними кончиками пальцев тут же покрывшуюся мурашками кожу поверх пряжки ремня. — Вот так. Я покажу тебе, как полезно порой быть послушным. Как приятно это может быть. Для тебя. Для меня. Для нас обоих. Ричард Стерн был сумасшедшим, самым настоящим, блядь, психом. Вот что Гэвин должен был сказать. Вот что Гэвин должен был подумать, когда вжикнула молния на его ширинке, а джинсы сползли с бёдер вместе с бельём. Вот чем он должен был руководствоваться как рациональной и здравой причиной для того, чтобы никогда больше не приближаться к Ричарду. — Убери лапы, — прохрипел он, почему-то не ощущая в себе сил даже на то, чтобы шевельнуться. — Убери лапы, я не хочу… — Твой член куда честнее тебя, — насмешливым тоном возразил ему Ричард, и Гэвин с ужасом, недоверием и ещё до нелепости пронзительным чувством стыда осознал, что у него стоит. — Я тебя ненавижу, — прорычал он с отчаянием, которое хотел бы никогда не слышать в собственном голосе. И подавился сдавленным, превратившимся в кашу у него на языке «чтотыделаешьматьтвою», когда Ричард взял в рот. Глубоко, пропуская член в расслабленное горло и помогая себе рукой. Ричарду Стерну стоило организовать плановый отпуск в психбольнице. Гэвин, запрокинувший голову с такой силой, что приложился затылком об стену, и до боли впившийся зубами в собственную ладонь, невесть как очутившуюся на его губах, определённо сопровождал бы его в этом турне.

***

Ричард нашёл его на скамейке возле участка — продрогшего, в расстёгнутой куртке, с сигаретой в зубах. И молча уселся рядом. Гэвин скосил на него взгляд, меланхолично и с некоторой долей безнадёжности размышляя, поможет ли хоть чем-то послать его сейчас нахер, и вместо этого буркнул: — Пальто пижонское. — Не сомневался, что тебе понравится, — усмехнулся Ричард, поднимая ворот вышеозначенного чёрного пальто и делаясь похожим на героя какого-нибудь нуарного детектива. — Позволишь? Его тонкие длинные пальцы (недуматьоегопальцах) зависли в считанных дюймах от лица Гэвина, тот дёрнулся, не сразу поняв, о чём его просили, но потом передал Ричарду сигарету. Тот даже затягивался театрально, будто снимался в ёбаном порно или рекламе «Мальборо». Разницы, в сущности, не было, и то и другое являлось искусственной постановкой, уродливой пародией на реальную жизнь. Гэвина затошнило. — Не знал, что ты куришь, — сказал он, чтобы прервать пронзительную тишину, полную смятения и злости на себя, которые он испытывал. — Бросил несколько лет назад, — ответил Ричард, возвращая ему сигарету. — Что, в четырнадцать? — загоготал Гэвин, но сразу же заткнулся под колким взглядом льдистых серых глаз. — Мне двадцать восемь, детектив Рид, — сухо проинформировал его Ричард. — Но, если вас заводила мысль о моей практически преступной юности… — Захлопнись, — торопливо перебил его Гэвин, сжав зубы. И первым отвёл взгляд, когда Ричард насмешливо вскинул брови. Он не знал, что ему теперь чувствовать и думать обо всём произошедшем. В его груди ещё звучали отголоски злобы и ужаса, которые он испытывал там, в лаборатории; но его тело ещё помнило, каким пронзительным и сильным оказался оргазм, когда Ричард принял его член особенно глубоко, сжался вокруг него. И каким тесным, горячим, податливым было его горло. — Это не должно повториться, — произнёс Гэвин, глядя перед собой, и вслепую швырнул сигарету в урну. — Никогда. Я снова произношу это слово; в прошлый раз моё «никогда» продержалось четырнадцать дней; на сколько его хватит теперь? — Разве? — хмыкнул Ричард, не отводивший от него пугающе внимательного взгляда. — Мне показалось, у нас неплохо вышло… взаимодействовать. — Детка, — прорычал Гэвин, рывком повернувшись к нему, — мне похер, что тебе там показалось, ясно? Ты, блядь, больной на всю голову, а я… — А ты? — невозмутимо переспросил Ричард. — А я, — прошипел Гэвин, давясь злостью, — сам не знаю, что на меня нашло. И зачем-то добавил, хотя не собирался произносить этого вслух: — Твой брат посоветовал мне держаться от тебя подальше. И ещё — едко, мстительно: — Теперь я понимаю почему. Понимаю, но станет ли это достаточно веским поводом… Взгляд Ричарда показался ему выстрелом в упор. В яблочко. Моментально стало холодно и неуютно, и Гэвин выдержал зрительный контакт, больше похожий на битву насмерть, только и исключительно из чистого упрямства. Лишь теперь, на расстоянии нескольких дюймов от Ричарда, он в полной мере осознал, что произошло. И Гэвину хотелось бы верить, что его сердце заполошно дёрнулось в горле от ярости и страха, а не от… — И слова моего брата что-то для тебя значат? — спросил Ричард с тонкой улыбкой. Гэвин смотрел на него целую маленькую вечность, кусая замерзающие губы. Он знал, что должен был сказать и сделать. Знал, что то, что случилось в лаборатории, было ошибкой. Пока лишь ошибкой — но могло перерасти в катастрофу. Гэвин не мог позволить себе подобного риска. Не на работе. Не с Ричардом Стерном, о котором он ничего не знал и о котором ничего и не хотел знать. — Нет, — ответил он наконец, сжимая зубы. — Не значат. Усмешка, осветившая лицо Ричарда, оставила его светлые глаза холодными, будто они навсегда были выстужены первыми декабрьскими морозами. — Вот и хорошо, — мягко сказал он, поднимаясь на ноги и придирчиво поправляя пальто. — Тогда ты ещё можешь принять правильное решение. Правильное решение — сделать вид, что тебя не существует. Но ты, несомненно, имеешь в виду не его. — Предоставляю тебе… дай-ка подумать… неделю на душевные метания и принятие себя, — шепнул Ричард, склонившись к его лицу, будто для поцелуя, и усмехнувшись, когда Гэвин едва заметно дёрнул головой, словно собирался подставить губы. — А потом — приходи. — Я не приду, — прохрипел Гэвин с бессильной злостью. Улыбка Ричарда могла бы посоревноваться с загадочным широким оскалом Чеширского Кота. — Придёшь, Гэвин, — ответил он так, будто это было уже решённым делом. — Придёшь.