Время любить и время ненавидеть

Сейчас

Эндрю Эллингтон оказался самым обыкновенным. Голубоглазый брюнет, тридцать один год, холост. Не был, не состоял, не привлекался. И, разумеется, не прилетал в Детройт, чтобы отрезать язык завравшейся Марте Джексон — Уинстон позвонил ему при Гэвине, долго трепался про обустройство новой жизни и наконец задал этот сакральный вопрос. И по полному недоумения тону в трубке стало ясно, что ни о какой своей встрече с бывшей коллегой мистер Эллингтон знать не знал, и вообще, это что, какой-то идиотский розыгрыш? Оснований не верить ему у Гэвина не было. Вряд ли мужик так ненавидел Марту, что сумел нелегально пересечь границу, пришить журналисточку и вернуться обратно в Ванкувер за считанные часы. И всё же Гэвин затребовал его личное дело и теперь, лёжа на животе в постели, меланхолично перелистывал страницы в надежде найти какую-либо зацепку. Ясно было одно: убийца Марты Джексон притворился Эндрю Эллингтоном. Что означало, что они искали человека похожей комплекции и внешности. Впрочем, внешность можно было изменить. Контактные линзы, солнцезащитные очки, парики, шляпы… что угодно. Особенно в такую мерзкую погоду, как сейчас. Да мудила мог вообще всё лицо шарфом обмотать и напиздеть, что болеет. Кто бы не купился? Отметки о выходе в журнале посещений у лже-Эллингтона не было. Значит, здание он покинул каким-то другим способом, может, через пожарную лестницу. Тогда он должен был хорошо знать редакцию. Часто бывал там? Или просто как следует подготовился? Сработано было профессионально, без осечек, которыми часто грешили начинающие серийники, так что… Голубоглазый Эндрю Эллингтон с прикреплённого к досье фото смотрел на него с улыбкой, в которой Гэвину читалось что-то снисходительное. Матрас прогнулся под чужим весом, тёплые губы тронули его плечо, наверняка повторив один из лиловых следов, уже начинавших проходить, и узкая длиннопалая ладонь пробежалась по его горлу игривой лаской, от которой Гэвин сладко и взволнованно вздрогнул. — Любуешься другими? — промурлыкал Ричард ему на ухо и прихватил зубами мочку. — Ага, думаю, кем тебя заменить, когда у тебя стоять перестанет, — кривовато ухмыльнулся Гэвин, откладывая дело Эллингтона на тумбочку. И немедленно очутился вжатым лицом в подушку, с Ричардом, навалившимся сверху всем своим немаленьким весом. Захрипел, дёрнулся, но проще было выбраться из-под разъярённого медведя. Впрочем, Ричард не был в ярости. Ричард забавлялся. — В таком случае, полагаю, тебе ещё долго не придётся искать мне замену, — шепнул он Гэвину в затылок и больно куснул его за загривок. — Хотя, раз уж тебя начали посещать подобного рода мысли… (то?) — То, — негромко закончил Ричард, будто расслышавший этот молчаливый вопрос, — мне придётся позаботиться о том, чтобы они покинули твою голову. Гэвин вывернул шею. Прижался щекой к подушке, жадно глотая воздух. И, скосив глаза на Ричарда, ухмыльнулся: — Уверен, детка, ты справишься. Ричард хищно улыбнулся. Он был одет — припёрся совсем недавно и, в отличие от Гэвина, торчавшего весь законный выходной дома, явно поехал к нему прямиком из лаборатории: Гэвин определённо узнавал эти строгие прямые брюки, белоснежную рубашку и дебильный пижонский галстучек (за который, впрочем, было очень удобно подтаскивать Ричарда к себе). И который он принялся развязывать теперь, по-прежнему не сводя внимательного взгляда с Гэвина. — Думаю, — мягко произнёс он спустя несколько мгновений, когда галстук лёг в его ладонь шёлковой чёрной змеёй, — сперва мне стоит лишить тебя возможности даже смотреть на других. Гэвин вскинул брови и облизнул губы. Звучало многообещающе и немного крипово — в духе Ричарда; и он отказывался нести ответственность за то, что от одного чужого прищура в паху у него потяжелело. — Будь хорошим мальчиком, — шепнул Ричард, вновь нависнув над ним и выласкав ладонью его шею. — Запрокинь голову. Вот так… Галстук лёг Гэвину на переносицу, скользко мазнул по закрытым глазам. На затылке Ричард завязал его узлом — достаточно крепко для того, чтобы импровизированная повязка не сползла, достаточно свободно для того, чтобы она не сдавила Гэвину виски. — А теперь, — будничным тоном произнёс Ричард, — руки на изголовье. Правила ты знаешь. Гэвина тряхнуло от смеси предвкушения и подступающего возбуждения. Он вслепую, на ощупь нашарил перекладину, стиснул её пальцами с такой силой, что побелели костяшки. Ричард подпихнул ему под бёдра подушку, будто бы невзначай задев кончиками пальцев головку прижатого к животу твердеющего члена, прошёлся широкой сухой лаской ладони по напряжённой спине, пересчитывая позвонки. Любуясь. Гэвину захотелось выгнуться, подставиться под прикосновение, но было нельзя; он ограничился тем, что прошептал, зная, что нарывается и что ещё за это ответит: — Ты так много болтаешь и так долго возишься, что я всерьёз начинаю подумывать о том, чтобы найти кого-то дру… Шлепок, обжёгший ягодицу, вынудил его замолчать и сжать зубы. Удар у Ричарда был поставлен что надо: бил он больно, наотмашь, иногда до синяков (которые, Гэвин мог бы поклясться, мудила оставлял нарочно), но всегда так воз… Блядь. Он был больным ублюдком. Они оба. Ричард — потому что тащился по всей этой Тематической хуйне. Гэвин — потому что позволял ему это. Потому что ему нравилось. — Паддл или стек? — спросил Ричард, прижавший ладонь к месту удара, туда, где кожу покалывало и пекло, будто хотел почувствовать этот отзвук боли. — Пошёл ты, — выдохнул Гэвин, кусая губы. — Значит, паддл, — его лизнули куда-то в плечо — жарко и влажно, многообещающе. — Как удачно, что завтра тебе никуда не надо, не правда ли? Гэвин вильнул задницей. Прижался к твёрдому бедру Ричарда. Прорычал практически раздражённо: — Дохера треплешься. — Десять ударов, — мягко произнёс Ричард, сделавший вид, что не услышал его. — Пять — за шутки про замену. И ещё пять — за отвратительное поведение. И вдруг добавил со звякнувшей в голосе усмешкой: — Но ты ведь этого и добивался. Гэвин ничего не ответил. Лишившись зрения, он был вынужден напрягать слух изо всех сил, чтобы распознать настроение Ричарда по интонации; уж в этом-то за полгода он здорово поднаторел. Но у сенсорной депривации были и свои побочные эффекты — блокировка одного из органов чувств приводила к обострению всех прочих, и Гэвин почувствовал смешок Ричарда, пришедшийся ему в лопатку, всем телом, каждой клеточкой, каждым покрывшимся мурашками дюймом кожи. Ричард поднялся на ноги. Несколько минут он не возвращался, и Гэвин почти успел растерять весь настрой. — Ты там где? — недовольно осведомился он наконец, барабаня пальцами по перекладине. — Я здесь не молодею, знаешь ли. — Помолчи, — прозвучало резко, свистяще; Ричард редко так с ним разговаривал, но действовало всегда безотказно — Гэвин моментально заткнулся. И вздрогнул, когда широкая деревянная ручка паддла прошлась по линии его позвоночника твёрдой прохладной лаской. Ричард не торопился. Забавлялся, выписывал ею круги и прочие малопонятные фигуры на плечах, пояснице и заднице Гэвина. И смотрел — Гэвин чувствовал его пронизывающий изучающий взгляд, похожий на поцелуй и удар одновременно, и это заставляло его нетерпеливо ёрзать и поминутно облизывать пересохшие губы. — Люблю смотреть на тебя такого, — мягко прошелестел Ричард, пройдясь дразнящим похлопывающим движением паддла по следу недавнего удара — не размахиваясь, только распаляя. — Обнажённого и покорного. Готового к удовольствию и боли. Это… сводит меня с ума. Гэвин прикусил щёку с внутренней стороны. Прогнулся в пояснице, безмолвно подгоняя — или выпрашивая. — Я хочу, чтобы ты считал вслух, — произнёс Ричард, дотронувшийся кончиками пальцев до ямочки на его пояснице. — Если собьёшься, я начну сначала. Готов? Гэвин был готов настолько, что едва удерживался от соблазна потереться бёдрами о подушку. «Да», которое он выдавил из себя сквозь ком в горле, прозвучало почти беззвучно. Но Ричард услышал — Ричард всегда слышал. — Замечательно, — мурлыкнул он этим своим дьявольским бархатным тоном. И, размахнувшись, ударил в первый раз. Гэвин дёрнулся, едва не вписался лбом в изголовье кровати, выдавил, подавившись собственным языком: — Один. На мгновение на смену паддлу на пылающей плоти пришли губы Ричарда — горячие и сухие, беспощадные, тронувшие наверняка покрасневшую кожу короткой издевательской лаской. И почти сразу же, без предупреждения, Ричард ударил вновь. До цветных вспышек под плотно зажмуренными веками, до волны извращённого мучительного удовольствия, прокатившейся по телу, до сформировавшегося и умершего у него в груди сдавленного «ещё». — Д-два, — проскрипел Гэвин и вжался пылающим лбом в собственное предплечье, притираясь бёдрами к наволочке. Это звучало как «пожалуйста», как «ну же, Ричи», как «дай мне». И Ричард дал. На пятом ударе Гэвин потерял способность ощущать что-либо, кроме пульсации разгорячённой кожи и тугой спирали в паху; на седьмом — едва не сбился со счёта, застонав и подавившись скулежом; на девятом — упал лицом в подушку, чувствуя, как пылают мокрые щёки, и задрожал всем телом, крупно, бесконтрольно, умоляюще. На десятом в нём не осталось ничего, кроме боли, боли, боли; боли — и ранящего язык острыми гранями имени. «Ричард». А потом были чужие пальцы у него внутри, безжалостная хватка на его бедре, размеренный голос, отдающий приказы, череда поцелуев и прикосновений к чрезмерно чувствительной измученной коже… и целая серия болезненных, острых, изумительных вспышек — перед глазами; в груди; в паху. Остальное запомнилось урывками, невнятными кусками. То, как Ричард шепнул: «Уже можно отпустить», и Гэвин только тогда понял, что продолжал сжимать перекладину; то, как с него сняли повязку, пропитавшуюся его слезами; то, как его уложили набок, осторожно, не задевая следов ударов, слившихся в один огромный очаг тупой тянущей боли. То, как Ричард опустился на матрас напротив него, поглаживая его по щеке костяшками пальцев. Гэвин сумел открыть глаза лишь спустя много, много минут, полных рваного загнанного дыхания и изредка сотрясающей его тело остаточной дрожи. Горло саднило; разве он кричал? Судя по довольной роже Ричарда — ещё как. — Блядство, — проскрипел Гэвин наконец, бессмысленно уставившись куда-то Ричарду в плечо невидящим взглядом. — Я ещё… с-сука… неделю не смогу сидеть. — Максимум три дня, — невозмутимо откликнулся тот, и в его серых глазах не читалось ни раскаяния, ни сочувствия — только удовлетворение. И погладил Гэвина по тяжело вздымающейся груди. — Останутся синяки. Надеюсь, они принесут тебе немало приятных воспоминаний до того, как исчезнут. — Уёбок, — прохрипел Гэвин, чувствуя, как губы его растягивает бесконтрольная улыбка. Выласкал взглядом спокойное бледное лицо Ричарда. И вдруг ляпнул худшее, что мог сказать в подобной ситуации: — А вы с этим Эллингтоном немного похожи. В глазах Ричарда блеснула сталь. — Тебе не хватило? — вкрадчиво осведомился он, и его пальцы застыли в опасной близости от ярёмной вены на шее Гэвина. Тот дёрнулся, замотал головой: — Ч-что? Нет. Нет же. Просто… в голову вдруг пришло. Взгляд Ричарда не потеплел ни на сотую долю процента, когда он улыбнулся и с лёгкостью согласился: — Понимаю. Бывает. Гэвину почему-то стало необъяснимо стрёмно и захотелось отвернуться.

***

Дело Марты Джексон было отложено в долгий ящик — следствие зашло в тупик, за две недели поисков Гэвин не сумел отыскать ни единой зацепки, кроме того самого идиотского стикера. Но религиозных фанатиков в Детройте было жопой жуй, и цитаты из Библии мало чем помогали расследованию. Как и охранник, уверявший, что не приходивший тогда в редакцию Эндрю Эллингтон выглядел «как обычно». Пришлось смириться, выслушать от Джеффри пару ласковых и поспешить свалить из участка на первый попавшийся вызов. Рядовое задержание, в целом ничего нового. Очередной барыга, обдолбавшийся собственным товаром и потерявший всяческую осторожность. Торчков в Детройте было ничуть не меньше, чем сектантов, можете поверить, Гэвин на этом собаку съел, стабильно пару-тройку таких дел в месяц клепали. У уёбка, которого они с Тиной загнали на крышу заброшенной стройки, была смутно знакомая рожа. Ну да, выразительная такая, с родимым пятном во всю щёку. И, когда он наконец замер, балансируя на краю, и обернулся к нагнавшим его детективам, в его взгляде мелькнуло узнавание. И почти сразу же — ненависть. — Ты… — прохрипел он, пялясь на Гэвина красными от полопавшихся сосудов глазами. — Снова ты!.. Гэвин прищурился, припоминая… И вдруг понял. Джейкоб Аттвуд. Пару лет назад они уже встречались — тогда ублюдок смог ускользнуть, отделаться годом исправительных работ и солидным штрафом. И оставил ему на память шрам на переносице. — Привет, Джейкоб, — дружелюбно оскалился Гэвин. — Мир тесен, а? — Не хочется, конечно, прерывать ваше трогательное воссоединение, — сухо произнесла Тина, наставившая на Аттвуда пистолет, — но вы арестованы и имеете право хранить молчание. Джейкоб покосился на край крыши, на котором стоял — ещё один шаг, и он рухнул бы вниз, а при падении с высоты в тридцать этажей не выживал ещё никто. По-видимому, это пришло в голову и ему самому, потому что он разочарованно оскалился и кивнул. Когда Тина приблизилась к нему, продолжая удерживать его на прицеле, он не пошевелился. Даже руки вытянул, добровольно сдаваясь. А потом, когда на его запястьях уже почти сомкнулись наручники, Джейкоб неожиданно дёрнулся, врезался Тине в грудь плечом со всей силой, на которую оказался способен, и она пошатнулась и упала, а пистолет отлетел куда-то в сторону. Аттвуд и Гэвин уставились на него, переглянулись — и синхронно бросились к пушке. Гэвин почти успел. Но только почти. Аттвуд оказался ровно на два шага ближе — и на пару секунд быстрее. И, когда дуло пистолета его напарницы оказалось направлено прямо ему в грудь, Гэвин медленно, против собственной воли поднял руки вверх. — Не стоит этого делать, — тихо произнёс он, не сводя взгляда с перекошенного злобой лица Джейкоба. — Мы оба знаем, что с этой крыши ты никуда не уйдёшь. Выстрели в меня — и получишь пожизненное вместо пятнадцати лет. — Как будто большая разница! — прохрипел Аттвуд, пистолет в пальцах которого едва заметно подрагивал, так у него тряслись от бешенства руки. — Ты едва не разрушил мою жизнь, будет справедливо, если я заберу твою, а? — Мистер Аттвуд, — напряжённо произнесла поднявшаяся на ноги Тина, — нападение на сотрудника полиции не пойдёт на пользу вашему делу. — Неужели, — тот оскалился. Гэвин переглянулся с Тиной. Едва заметно кивнул: сейчас, вне поля зрения преступника, она могла вырубить того, а вот сам Гэвин не рисковал даже потянуться к кобуре — с учётом того, каким внимательным взглядом сверлил его Аттвуд, это не прошло бы незамеченным. Ему оставалось только языком чесать, отвлекая Аттвуда. Что Гэвин и делал. — Слушай, Джейкоб, — начал он, растягивая губы в фальшивой улыбке, позаимствованной у Коннора, — да не держи ты зла, а? Сам понимаешь, оранжевый костюмчик лучше электрического стула, который тебе светит за убийство копа при исполнении. Или я так тебя обидел, что ты готов поджариться, лишь бы отомстить? Очевидно, то, что он ляпнул, не было лучшим выбором слов. Это читалось в вытянувшемся лице Тины, в сверкнувших животной ненавистью глазах Аттвуда и в его, Гэвина, участившемся сердцебиении. Он знал, что это произойдёт, ещё до того, как Джейкоб нажал на курок. Знал, что не успеет уйти с траектории выстрела, что сумеет только минимизировать шанс летального исхода; знал, что бросившаяся к Аттвуду Тина опоздает ровно на долю секунды — достаточную для того, чтобы произошло непоправимое. Это было чем-то вроде откровения или банальной интуиции; Гэвин не знал. Он успел услышать выстрел и рвануться влево, а боли уже не почувствовал — вместо неё была только пустота и всепоглощающая тьма.

***

Первым, что он ощутил, выбравшись из вязкого марева дёгтя, в котором плавал, казалось, несколько тысячелетий, была жажда. Горло превратилось в наждак, губы пересохли и слиплись, не разомкнуть. Потом был белый, белый повсюду — кричаще яркий свет, до рези в приоткрывшихся и тут же зажмуренных глазах. И, наконец, боль. Не острая, но мучительная боль, угнездившаяся где-то у него под ключицей, в опасной близости от… Запищали приборы, кто-то сжал его безвольную руку, лежавшую на простыни, и произнёс: — Ты очнулся. Голос был знакомый. Спокойный, если не сказать равнодушный — так решил бы каждый, кто не знал этого человека. Но Гэвин знал. И Гэвин разобрал напряжённые дрожащие нотки, похожие на отдачу после выстрела. — Р… — он с трудом сумел пошевелить разбухшим резиновым языком и приоткрыл глаза ровно настолько, чтобы различить застывшую возле его койки неподвижную фигуру человека. — Р-Ричи… Прикосновение исчезло. Гэвина накрыло необъяснимым ощущением потери и ещё — волной неконтролируемой паники, он дёрнулся, забарахтался, но почти сразу же замер: Ричард надавил на его здоровое плечо, вынуждая откинуться обратно на подушки, и поднёс к его рту стакан с трубочкой. Гэвин пил жадно и торопливо. Наверняка облился бы, если бы не Ричард, придерживавший трубочку у его саднящих губ. И, пока Гэвин хлебал воду, он ровно рассказывал, зная, что Гэвин спросил бы об этом, и не нуждаясь в озвучивании этого вопроса: — Ты пробыл без сознания трое суток. Пуля не угодила в жизненно важные органы, но задела подключичную вену, и ты потерял много крови до прибытия скорой. Гэвин нетерпеливо прищурился, и Ричард добавил, отставляя опустошённый стакан на тумбочку: — Аттвуд задержан. Офицер Чен сумела вырубить его сразу после выстрела и вызвала подмогу. Его будут судить сразу по нескольким статьям. — Как… Тина? — спросил Гэвин, пройдясь языком по губам и ощутив на них запёкшуюся корочку крови. Ричард почему-то поморщился, словно обсуждение Тины было для него чем-то неприятным. Ровно отозвался: — Не пострадала. Отделалась ушибом. Она навещала тебя этим утром, но ты спал. — А ты… — начал Гэвин, неуверенный в том, что именно хочет сказать. «Торчал здесь всё это время?» «Наблюдал за мной, пока я был в отключке?» «Притащился сюда, чтобы — что?» Зачем и почему? — Как ты узнал? — спросил он вместо этого. Ричард насмешливо вскинул брови: — Ты шутишь? Весь участок в курсе. Как я понял по их рассказам, ты тот ещё любитель соваться под пули. И вдруг сухо осведомился совершенно иным тоном: — Тебя это напрягает? Моё присутствие здесь. Гэвин помолчал, глядя на него снизу вверх. Потом покачал головой и усмехнулся: — Нет. Я просто… не ожидал. Ричард снова уселся на низкую табуретку рядом с его койкой. Сжал его слабую безвольную руку обеими ладонями. И прошептал на грани слышимости, не сводя с Гэвина препарирующего взгляда ледяных серых глаз: — Ты недооцениваешь степень моего беспокойства о тебе. — Беспокойства? — Гэвин рассмеялся и тут же осёкся: это оказалось больно. — Ричи, это пустяковая царапина. И ты, как эксперт-криминалист, прекрасно знаешь, что я бы от неё не умер. Ну, разве что от кровопотери откинуться рисковал… Но со мной была Тина. — Это неважно, — сухо возразил Ричард, поглаживая его запястье каким-то механическим, наверняка бездумным движением. — Аттвуд целился в сердце. — Какой сюрприз, — Гэвин фыркнул и перевёл взгляд на потолок. Его почему-то смущала эта ситуация. Смущало — всё это. Присутствие Ричарда в его палате, тон, которым тот с ним разговаривал, две тёплых руки, согревавших его — холодную и слабую. Смущало. Но… вроде как не в плохом смысле. Гэвин прикрыл глаза и, прикладывая последние остававшиеся у него силы, неловко и смазанно погладил Ричарда по тыльной стороне ладони. Та дрогнула, напряглась, но почти сразу же расслабилась. И это было сопливо и по-дурацки, как в дебильных фильмах про любовь. Гэвину даже немного понравилось. Он почти собрался сказать Ричарду об этом, а может, попросить уйти или поцеловать его, но в ведущем в палату коридоре неожиданно хлопнула дверь, раздались голоса — два голоса, неизвестный и смутно знакомый. — Послушайте, это просто возмутительно и может подождать! — говорил первый. — Мистер Рид едва ли уже пришёл в сознание, кто вы такой, чтобы… — Замолчите, доктор Фейн, — перебил его второй голос, полный сдерживаемой ярости. — Боюсь, дело не терпит отлагательств. Ричард поднялся на ноги. Лицо у него было непроницаемое. А в следующее мгновение дверь палаты распахнулась, и на пороге возникли двое — высокий седоволосый мужчина и Джеффри Фаулер. И взгляд у старика Джеффри был таким, что… — Стерн? — удивился он, вскинув брови и даже запнувшись от изумления. — Какого дьявола ты здесь делаешь? — Навещаю раненого коллегу, я полагаю, — спокойно откликнулся Ричард, пока Гэвин осоловело пялился на Фаулера. — А вы, капитан?.. — А я, — прорычал Джеффри, отойдя от первого шока и теперь уставившись на Гэвина в упор, — пришёл побеседовать о Джейкобе Аттвуде. С трудом, превозмогая боль и слабость, Гэвин приподнялся на локтях. Ричард не бросился ему помогать, хотя взгляд у него сделался острым и выразительным; Гэвин был ему за это втайне благодарен — он не хотел демонстрировать Фаулеру то, насколько беспомощным был в этот момент. — И что не так с Аттвудом? — хрипло уточнил он. — Передаёт мне пожелания скорейшего выздоровления? — Нет, — прорычал Джеффри, и в его глазах вдруг мелькнуло и пропало странное выражение, эмоция, граничащая с отчаянием. — Нет, Гэвин. Джейкоб Аттвуд мёртв.