Время любить и время ненавидеть

Тогда

Когда Гэвин заметил это в первый раз, он не придал этому такого уж большого значения. В конце концов, Хэнк Андерсон, в отличие от него, с новичками обычно старался дружить — старый алкаш не терял надежды обрести в лице кого-нибудь из них собутыльника или просто пытался быть милым. Милым, по скромному мнению Гэвина, он был лет тридцать назад — если был вообще. Не то чтобы они друг друга ненавидели. Скорее уж недолюбливали, но терпели, как терпят нечто некомфортное, но всё же сделавшееся знакомым. По привычке. Проезжались друг по другу чередой язвительных шуток (оба), подсыпали соль в кофе (Хэнк), подсовывали подушку-пердушку (Гэвин)… Огребали от Фаулера за «детский сад на рабочем месте» и на пару дней друг от друга отставали. А потом всё начиналось заново. В общем, Гэвин к Хэнку особой неприязни не питал. Даже уважал его когда-то — в те славные времена, когда сам он был вчерашним выпускником Полицейской Академии, Фаулер влезал в размер L, а Хэнк носил титул самого молодого лейтенанта в городе. Но с тех пор утекло много воды. Гэвину пару раз сломали нос, надавали по шее и доступно объяснили, почему мир заслуживал исключительно агрессии и подозрительности; Джеффри присовокупил к буковке на шмотках пару иксов; а Хэнк потерял сына. Гэвин хорошо помнил, как это случилось. Как Хэнк впервые не пришёл на работу, а Фаулер запретил всем остальным с ним связываться. Сказал тогда: «Он сам позвонит или придёт, как будет готов». И лицо у капитана было беспомощное, как будто он и сам не знал, что делать. К столкновению со смертью не могло подготовить ничто, даже еженедельное лицезрение трупов разной степени разложения. А уж когда эта смерть была трагична и безвременна… Гэвин Хэнка тогда вроде как по-своему жалел. И, когда тот наконец вернулся из своего внепланового отпуска длиной в пару месяцев, даже попытался его поддержать. Но Андерсон возвратился совершенно другим человеком. Из амбициозного, умного и бесстрашного полицейского он сделался вдруг настоящей развалиной, ходячим трупом с равнодушными мёртвыми глазами. Он стал опаздывать на работу и регулярно заливал горе литрами дешёвого виски; а ещё начал срываться на всех подряд. Больше всего, конечно, на Рида. Гэвин оправдывал его поведение так долго, как только мог. А потом у него закончились на это силы, ресурсы или желание. Если Хэнк не собирался выбираться из ямы отчаяния и апатии, это не было поводом для жалости. Это было признаком слабости. Слабости, которую Гэвин так и не сумел простить тому, кто когда-то был его кумиром. Вот тогда он и начал плеваться в сторону Андерсона ядом. А тот мгновенно петушился в ответ — он стал чудовищно раздражительным, как пубертатный подросток. Пару лет они прожили в постоянном состоянии холодной войны; потом это противостояние чуть ослабло, смазалось, но к хорошим взаимоотношениям они так и не вернулись. И Хэнк продолжал выпивать, а Гэвин продолжал посматривать на него краем глаза и встречать всё ту же неизменную картину. Картину, которая почему-то волновала только его, хотя он до хрипоты спорил по этому поводу с Фаулером, закрывавшим глаза на преступную халатность стремительно превращающегося в свинью Хэнка. Джеффри выходил из себя, выставлял Гэвина из своего кабинета взашей и рекомендовал заняться работой. А Хэнк по-прежнему бухал как чёрт, дышал на всех перегаром, смотрел мутными безразличными глазами и опаздывал на каждую сраную планёрку. И это было на вкус как разочарование, как разбитые розовые очки, как не оправдавший себя авторитет. А потом появился Коннор Стерн. И у Коннора были большие глаза, тёплая улыбка и родинка на левой щеке. И это только Гэвин продолжал считать его пиздаболом; а Хэнк, очевидно, счёл его очаровательным. Так вот. Когда это произошло на его глазах впервые, Гэвин как раз собирался бахнуть кофеёчку. Притащил свою задницу на кухню — и обнаружил там этот сраный педофильский дуэт мечты. В смысле Хэнка и Коннора. И Хэнк что-то рассказывал, увлечённо, взапой, как будто разом скинув добрый десяток лет, а Коннор слушал и улыбался, улыбался, улыбался. В этой улыбке было что-то странное, непривычное, почти ошеломляющее, но Гэвин так и не понял, что именно. Вернее, понял. Чуть позже. Когда увидел её снова. Тогда же… — Ты бы чуть отодвинулся, Стерн, — бросил ему Гэвин, проходя к кофеварке. — Надышишься алкогольных паров — и нас тут всех арестуют за спаивание несовершеннолетних. — Тебя сюда не приглашали, иди куда шёл, — раздражённо произнёс тут же посуровевший (и постаревший) Хэнк. Гэвина тогда мало интересовали эти их секретики, поэтому он сделал себе кофе, спёр из принесённой Тиной коробки пончик в розовой глазури и свалил обратно на своё рабочее место, ограничившись ещё парой острот. Но за этими двумя стал присматривать чуточку усерднее. И — да — Коннор быстро сделался частым гостем в отделе. Они с Андерсоном трепались о какой-то херне (несомненно дебильной и очень скучной) чуть ли не круглыми сутками, по крайней мере, пока кого-то из них не отправляли на место преступления. И Коннор продолжал улыбаться — не так, как другим, по-настоящему, вот что было не так с этой его улыбкой-для-Хэнка, — а Андерсон неожиданно начал бриться чаще раза в квартал и даже, по всей видимости, закупился набором гавайских рубашек омерзительных расцветок. И это было не его, Гэвина, дело, что там между ними творилось. Но, в очередной раз спустившись в лабораторию, чтобы забрать заключения и обменяться парой взглядов с Ричардом, а обнаружив там исключительно сидевшего за столом Коннора, Гэвин почему-то остановился и вместо того, чтобы свалить немедленно, прислонился к стене и насмешливо произнёс: — Видел, вы с Хэнком теперь лучшие подружки. Коннор, сидевший к нему спиной, а потому застигнутый врасплох его появлением, крупно вздрогнул всем телом. Повернул голову к нему, прищурился и лживо улыбнулся: — А, это вы, детектив. Я уж думал, сегодня обойдётся без вашего навязчивого присутствия здесь. — Чьё присутствие действительно навязчиво, так это твоё, засранец, — прорычал Гэвин, сделав шаг к нему в порыве агрессии, которую Коннору всегда мастерски удавалось вызвать в нём буквально по щелчку пальцев. — Что ты пристал к Андерсону, а? Оставил бы деда в покое, у него слабое сердце. — Необходимость работать с человеком вроде вас, несомненно, способна подкосить здоровье любого, — согласился Коннор Невыносимо Дружелюбным Тоном. — И моё общение с лейтенантом вас не касается. Не касается, как же, хуила кареглазый. — Знаешь, — прошипел Гэвин, сделав вид, что не услышал его шпильку, — когда я вижу тебя, мне буквально нечем дышать становится от концентрации пиздежа на квадратный метр. Не знаю, что ты там скрываешь за этими своими слащавыми усмешечками, но Хэнк — мужик хороший. Ну, когда-то был им, хоть сейчас и запустил себя конкретно так. Отвали от него. Коннор приподнял брови. Встал на ноги, немедленно сделавшись практически одного роста с Гэвином. Приблизился к нему вплотную, твёрдо чеканя шаг. И выдохнул едко и сухо: — Я ведь не лезу в ваши отношения с моим братом. Хотя, как вы, вероятно, догадываетесь, меня вовсе не радует факт их наличия. Окажите мне ответную любезность, детектив, и… как сказали бы вы сами… отъебитесь. Гэвин конкретно охренел. Не только из-за того, что Хороший Мальчик Коннор ругнулся, но и потому ещё, что ему за это ничего не было! Стены участка не рухнули, земля не разверзлась у них под ногами, и голос Господа не проревел: «Как ты мог, сын мой!» Это выбило его из колеи, и все заготовленные аргументы в пользу того, почему Коннор не годился в качестве компании для Хэнка, умерли у Гэвина в горле. Все, кроме одного. — Неужели ты не понимаешь, — пробормотал он, безбожно осипнув, — что Андерсон видит в тебе замену погибшему сыну? Лицо Коннора окаменело. Целую секунду он смотрел на Гэвина так, будто собирался ударить его; а потом вдруг улыбнулся и мягко прошептал: — Боже, детектив. Надеюсь, что нет. И тогда Гэвин не понял, к чему был этот расплывчатый ответ. Типа у Коннора же родители умерли. Наверняка травмы там всякие по этому поводу были. Так что Гэвин бы понял, если бы они с Хэнком попытались, ну… сформировать убогую пародию на семью. Очевидно, и правда пытались. Только «семья» здесь означало совершенно не то, что успело подумать милое летнее дитя Гэвин Рид. Через пару недель, возвращаясь из архива и заслышав в коридоре шум, он застукал этих двоих в подсобке. И они вовсе не рыдали друг другу в плечо, обмазываясь соплями в приступе взаимной солидарности. Сказать по правде, сперва Гэвин решил, что ему почудилось. Потом — что он дал ёбу и наконец-то сможет на законных основаниях отдохнуть от творящегося в его жизни парада абсурда в комнатке с мягкими стенами. Но на третий удар сердца пришлось признать две вещи. Первая: он всё же пока пребывал в здравом уме. И вторая: пойманные им с поличным Андерсон и Стерн вовсе не имитацией сеанса у психолога занимались. Они, бля, сосались. Настолько увлечённо, что Гэвина они не заметили, хотя он, наверное, всё-таки произнёс это сакральное «бля» вслух. Гэвин, впрочем, не возражал против того, чтобы вмешаться хотя бы из природной вредности; но раньше, чем он успел приступить к осуществлению этого поистине дьявольского плана, на его ладонь легла чья-то ладонь, и его, сопротивляющегося и мычащего невнятные ругательства, буквально выволокли из коридора. — Какого хера! — полузадушенно заорал Гэвин, когда наконец сумел вырваться из чужой хватки. Повернулся к незваному гостю лицом. И напоролся на пронзительный взгляд ледяных серых глаз. Ричард прижал указательный палец к губам и отрицательно покачал головой: мол, ни звука. Кивнул ему влево, на дальнюю часть коридора, которая вела в лабораторию. И первым направился туда, не дожидаясь, пока Гэвин к нему присоединится. Рид постоял неподвижно пару мгновений, испытывая мучительное желание вернуться в подсобку и хотя бы шумно хлопнуть дверью, раз уж эти два долбоёба не додумались закрыть её как следует. Но почему-то пошёл следом за Ричардом. И первым делом, очутившись там, неверяще пробормотал: — У меня, блядь, ща глаза вытекут. — Не вытекут, — Ричард приблизился к нему, покосился насмешливо. — Зачем ты за ними подсматривал? — Ничего я не подсматривал! — вскинулся Гэвин, которого подобные инсинуации оскорбили до глубины души. — Запираться надо, если припёрло заняться подобной мерзостью на рабочем месте! Никакого стыда! Ричард вскинул брови и выразительно покосился на собственный письменный стол. Гэвин, как-то сразу же вспомнивший, как лежал на нём щекой, подмахивая бёдрами в такт рваным торопливым толчкам Ричарда, стушевался, откашлялся и, ощутимо подрастеряв возмущение, буркнул: — Не знал, что твой братец — ебучий геронтофил. — У них не такая уж большая разница в возрасте, — спокойно ответил Ричард. Секундочку. Даже слишком спокойно. Гэвин уставился на него подозрительно, набрал в лёгкие побольше воздуха и завопил: — Ты что, знал об этом?! — Знал о чём? — тихо спросили за его спиной. И, развернувшись, Гэвин, разумеется, встретился взглядом с Коннором. Что заставило его стушеваться, нервно икнуть и промямлить что-то невнятное в непонятном приступе смущения, достойном пятиклассника. Ричард, в отличие от него, в ступор от этой неожиданной встречи не впал. Он кивнул Коннору и дежурным тоном сообщил тому: — Гэвин стал свидетелем довольно… неоднозначной сцены, произошедшей между тобой и лейтенантом Андерсоном. А потом ответил уже Риду: — И нет, я не был в курсе. Коннор не покраснел, не вздрогнул и не бросился оправдываться. Только глаза у него чуточку расширились, а взгляд на мгновение метнулся к Гэвину — но сразу же вернулся к Ричарду, внезапно сделавшись напряжённым, практически испуганным. Учитывая то, что Ричард выглядел вполне благожелательно, швыряться в Коннора вещдоками за обсасывания с деданом (как сделал бы сам Гэвин) вроде как не планировал и даже чуть приподнял уголки рта в намёке на улыбку, Гэвин реакции Коннора не выкупил. — Впрочем, я ничего против этого не имею, — мягко мурлыкнул Ричард, когда неуютное молчание затянулось. — Коннор слишком давно был один, верно, братишка? Ну-ну, не морщись так. Я правда рад, что тебе кто-то снова понравился. Главное, чтобы он не разбил тебе сердце. И — с усмешкой, в которой сквозило что-то необъяснимо хищное: — Я прослежу за этим. Теперь стрёмно стало и Гэвину. На Коннора, продолжавшего стоять на пороге лаборатории, и вовсе смотреть было страшно — его бескровное лицо напоминало гипсовый слепок. — Видимо, мне лучше оставить вас наедине, — пробормотал Гэвин, как никогда остро ощутивший себя ужасно лишним на этих семейных разборках. И Ричард кивнул, а Коннор совершил странное движение головой, которое можно было интерпретировать и как «да», и как «нет». Гэвин малодушно истолковал его как «вали уже». Из лаборатории он тогда убрался в спешке и в смятении. Ричард не рассказывал ему потом, к чему свёлся тот их диалог, хотя Гэвин спрашивал, наверное, раз пять; обронил лишь расплывчатое «мы друг друга поняли». И что там понял Ричард, Гэвин понятия не имел, а что понял Коннор — боялся уточнить. Коннор вообще после этого происшествия ходил странный. То есть продолжал фонтанировать улыбочками и хлопать ресницами, но теперь как будто бы и не пытался замаскировать их откровенную лживость. Вон, даже придурок Коллинз заметил и встревоженно спросил как-то, не расстроил ли кто-то их Золотого Мальчика. Коннор тогда ответил, что всё в порядке, а Гэвин подумал, что таким тоном родители сообщают детям о безвременной кончине их хомячка под чьим-то беспощадным ботинком и что обычно это не имеет ничего общего с формулировкой «всё в порядке». Но в кои-то веки решил отъебаться и влезать с ценными комментариями не стал. Хэнк вёл себя как всегда. Ну, то есть срывался на Гэвине, как бешеная псина, всякий раз, когда тот позволял себе остроту в его адрес. Гэвин счёл это хорошим знаком, свидетельством того, что, что бы там ни происходило между этими двумя идиотами, это что-то было под контролем. А через месяц Хэнк неожиданно подал в отставку. Совершенно внезапно, наотрез отказавшись объяснять причины подобного поступка. И, когда Гэвин доебался до пакующего вещички теперь уже бывшего лейтенанта и уточнил, не в Конноре ли была проблема, Андерсон обложил его такими трёхэтажными матами, что Гэвин, во-первых, моментально его зауважал, а во-вторых, сразу понял, что попал в яблочко. — Это не ваше дело, детектив, — отрезал Коннор парой дней позже, когда Гэвин пристал и к нему. — Занимайтесь своей жизнью и не лезьте в чужую, если не хотите лишних проблем. И почему-то взглянул на тоже присутствовавшего тогда в лаборатории Ричарда, передёрнул плечами и сразу же отвёл взгляд. Ну, Гэвин больше ничего выяснять и не стал. В конце концов, мало ли, из-за чего там они могли посраться? А может, и не посрались вовсе. Может, Коннор после работы таскался к Хэнку в эту его конуру, которую он по наивности и непритязательности звал домом, и объезжал его, как жеребца. Если, конечно, у Хэнка, с учётом его солидного возраста, пивного пуза и высокоградусного послужного списка, ещё вставало хотя бы по праздникам. Фу. Боже. На этой мысли ему всегда плохело. К счастью, рядом неизменно оказывался Ричард, готовый отвлечь его самым приятным из всех существовавших способов, так что, положа руку на сердце, не очень-то Гэвина и волновала вся эта неудавшаяся лавстори Мистера Джепетто и его Пиноккио. Тем более что Коннор о Хэнке больше никогда не упоминал, а со временем его улыбочки приобрели прежний, удерживаемый им до всей этой пиздострадальной херни градус фальшивости. Значит, нормально всё было. Заебись. Хотя к Хэнку Гэвин почему-то в гости всё равно не заглядывал — что-то в нём противилось одной этой идее, будто он мог встретить на кухне у бывшего коллеги и неприятеля что-то такое, что вдребезги разбило бы его уютный мирок и пошатнуло бы его уверенность во всём, что его окружало.