Время любить и время ненавидеть

Гэвин так торопился, что дважды едва не вписался в бампер машины перед ним: какого хера мудила за рулём еле плёлся! Перкинс жил не так уж и далеко, всего в двадцати минутах от него, и раньше Гэвин считал это хреновым просто из-за самого факта пребывания подобного ушлёпка поблизости, а теперь — потому, что и у Ричарда не заняло бы много времени добраться до его дома. Казалось бы, с хера ли Ричарду знать, где живёт Перкинс? …да Ричард дохуя всего знал. Особенно — того, чего ему знать не полагалось и не стоило. Отсчёт шёл на секунды. Гэвин буквально мог физически ощутить его у себя внутри, этот беспощадный часовой механизм, отсчитывающий время до взрыва. Это было паршиво. Это нервировало, превращало его в один огромный сгусток тревожности. Если он был прав… если его худшие догадки оправдывались на глазах… То он мог предотвратить очередное убийство. Или стать его свидетелем. Или опоздать. На этой мысли Гэвин сжимал зубы и запрещал себе развивать её дальше. Он ехал, ехал, ехал, и в голове его проносилась целая тысяча мыслей и воспоминаний, похожих на вспышки молний или удары током: Ричард, целующий его в шею; Ричард, холодно улыбающийся вместо ответа; Ричард, шепчущий ему: «Вот так, Гэвин, вот так, я люблю, когда ты такой послушный»; Ричард, сверлящий его равнодушным пронзительным взглядом и рассказывающий про смерть своих родителей; Ричард, сидящий на стуле возле его койки и держащий его за руку так, будто боится потерять; Ричард, Ричард, Ричард… Десятки и сотни разных Ричардов — отстранённых, безразличных, жадных, нетерпеливых, разъярённых. Мог ли он в самом деле лгать Гэвину всё это время? …и что Гэвин для него значил? Он ехал целую вечность, а добрался до пункта назначения — как-то враз, совершенно внезапно. Едва не пролетел мимо нужного поворота. Выругался, в последний момент выкрутил руль влево, въехал в узкий переулок между двумя безликими серыми домами. Перкинс жил на втором этаже. Гэвин бывал у него однажды — очередная гениальная идея Джеффри по налаживанию отношений. Фаулер воистину был святым человеком, но крупно объебался, когда решил, что Перкинс и Рид не сцепятся в первые две секунды пребывания вдвоём в замкнутом пространстве. И всё же сейчас эти его нелепые попытки заставить их примириться с существованием друг друга оказались как нельзя кстати: каким ещё образом Гэвин узнал бы, где живёт этот мудила? Он всё ещё надеялся, что ошибается. Что Перкинс просто дрыхнет или застрял с утра в душе, предаваясь размышлениям о смысле жизни. Пожалуйста, ну пусть этот мудила откроет ему дверь! Может даже вылить на Гэвина ведро язвительного говна. Да, он ненавидел Перкинса всей душой, настолько, насколько мог ненавидеть уёбка, настолько напоминающего ему его самого. Но смерти ему Гэвин не желал! …ладно. Пару раз в сердцах и бросал, что с удовольствием придёт на его поминки. Но это было не всерьёз! Гэвин взлетел по лестнице, должно быть, за считанные секунды, хоть это и стоило ему одышки и нового укола боли в потревоженном плече. Замер перед входной дверью, решаясь и боясь взяться за дверную ручку. Та поддалась сразу же, стоило его дрожащим пальцам лечь сверху. Дверь открылась — медленно и беззвучно, — и в проёме показался тёмный участок коридора. Сердце Гэвина совершило тревожный кульбит. Надеяться на то, что Перкинс был дебилом и не запер дверь квартиры, не приходилось; это прокатило бы с Коллинзом, с Брауном, с кем-то из вечных оптимистов, уверенных, что в гости к ним могут заглянуть исключительно с шоколадным тортом. Но Перкинс был угрюмым обмудком и, несомненно, ненавидел жизнь и всех окружающих ничуть не меньше Гэвина. А Гэвин никогда не оставил бы дверь открытой по собственной воле. Сделал ли бы это Ричард, если он действительно был там, внутри?.. По логике вещей выходило, что нет. Он не позволил бы себе так рисковать — это было неосмотрительно и глупо, не в его стиле. Если только… Если только он не хотел быть пойманным. Гэвина замутило. Он вытащил пушку из кобуры, помедлил и достал ещё и телефон. Нажал на вызов, сбросил громкость до нуля и вернул мобильник в задний карман джинсов. Оставалось надеяться на то, что Джеффри не сбросит звонок. На то, что он услышит всё, что будет сказано в течение последующих нескольких минут. Гэвин вдохнул. Выдохнул. И решительно шагнул в коридор. Его внимание немедленно привлекло несколько вещей. Во-первых, судя по всему, свет во всей квартире был выключен; во-вторых, здесь царила гробовая тишина, не разбавляемая даже сонным посапыванием; и в-третьих — он едва не споткнулся впотьмах об гору разбросанной по полу обуви. И это было странно. Перкинс производил впечатление педанта, у которого не вставало на бабу, если у неё сиськи не были симметричными; вряд ли это он устроил тут такой бардак. …но это вполне могло быть признаком борьбы. Тревожность Гэвина подняла голову и радостно вякнула: поздравляю, бро, здесь-то мы и подохнем! Он запретил себе об этом думать и снял пистолет с предохранителя. Крадучись прошёлся по коридору, прислушиваясь к звукам квартиры и готовясь в любой момент выстрелить. Никто не бросился на него, когда он завернул за угол и осторожно выглянул из-за дверного проёма, ведущего в гостиную. Здесь было значительно светлее, чем в коридоре, и Гэвину ничто не помешало оглядеться. В гостиной, впрочем, было пусто. Пусто в том смысле, что она производила впечатление просторной чистой комнаты, в которой всё до последней диванной подушки находилось на своём месте, не сдвинутым даже на миллиметр. Гэвин беззвучно чертыхнулся и двинулся дальше. Сердце его бухало где-то в горле так громко и отчаянно, что могло выдать его с потрохами этим своим суматошным стуком, и никакие дыхательные практики и мысленные увещевания о том, что всё было в порядке, не помогали совладать с этой нервной пульсацией. Не знаю, чего я боюсь больше: наткнуться на него или на тебя. Дверь в спальню Перкинса оказалась приоткрыта, и в образовавшийся проём проникал слабый свет ленивого утреннего солнца. Гэвин сглотнул. Осторожно толкнул дверь дулом пистолета. Сделал шаг вперёд. Перкинс сидел в постели, прислонившись спиной к резному изголовью кровати, руки его лежали на одеяле — длинные, с узкими запястьями и расслабленными пальцами. Голова была запрокинута. На одну секунду, на один бешеный удар окончательно свихнувшегося сердца Гэвину даже почудилось, что всё в порядке, что Перкинс сейчас зыркнет на него раздражённо и осведомится, какого, собственно, хера он делает в его хате… Он поверил бы в эту невозможную, полумифическую вероятность. Если бы не глаза. Голова Перкинса была повёрнута так, чтобы тот, кто переступил порог, немедленно увидел его лицо. Это жуткое лицо, искажённое гримасой последнего вопля; мертвенно бледное лицо с пустыми провалами глазниц. — Блядь, — прохрипел Гэвин, позабыв о всяческой безопасности, и шагнул к нему. — Блядь, блядь, блядь… На щеках Перкинса остывали кровавые дорожки. Кровь ещё не успела свернуться и сделаться бурой, уродливого похоронного цвета. Значит, это сделали с ним недавно, считанные минуты… — Евангелие от Луки, Глава 12, стих 48, — тихо произнесли у Гэвина за спиной. Он обернулся — рывком, меньше чем за секунду. Наставил дрожащий в руке пистолет на говорившего. Ричард мягко улыбнулся ему, будто они вновь якобы случайно столкнулись в участке. Он был в этих своих кожаных перчатках, прежде рождавших в Гэвине исключительно непристойные мысли, а теперь заставивших его внутренности сжаться в один колючий ледяной ком. И на его пижонской выглаженной рубашке не было ни одной капли крови. — Какого… хера… — прохрипел Гэвин, задыхаясь и давясь неверием и отчаянием. — «И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут», — спокойно процитировал Ричард, не сводя с Гэвина гипнотизирующего жуткого взгляда. А потом шагнул к нему. Дуло качнулось и почти упёрлось ему в грудь. — Опусти пистолет, Гэвин, — негромко произнёс Ричард тем самым тоном, которым отдавал ему приказы в постели. — Чтобы ты прикончил и меня? — он попытался рассмеяться, но дрожащие губы не слушались, и вышла лишь кривая усмешка. — Я, по-твоему, тупой? Ричард вскинул брови: — Я не собираюсь тебя убивать. Я лишь не хочу, чтобы ты нагружал руку. Ты можешь навредить себе самому. Опусти пистолет, Гэвин, и мы поговорим. — Поговорим?! — заорал Гэвин, едва не сорвав голос этим воплем, похожим на вой раненого животного. — Пого-блядь-ворим?! Ты убил его! Ты выколол ему глаза, твою мать! Какого хера?! Боже, Джеффри, будь на линии. Умоляю тебя, будь на сраной линии. — Агент Перкинс — не лучший выбор компании, — невозмутимо отозвался Ричард, столь будничным тоном, словно на него не была наставлена пушка. Словно он не был ёбаным убийцей. Словно он не… — А кроме того, в мои планы не входило быть арестованным. — Не входило быть арестованным, — тупо повторил Гэвин, кадык которого судорожно дёрнулся. — А что в них входило? Убить всех, кто тебе не нравится?! — Нет, Гэвин, — вкрадчиво откликнулся Ричард, и глаза его насмешливо сверкнули. — Убить всех, кто не нравится тебе. Гэвин отшатнулся и едва не выронил пистолет. Покосился на неподвижного Перкинса с выколотыми глазами; мёртвого Перкинса, с которым могло бы не произойти ничего подобного, если бы Гэвин не попросил его… — Не вини себя, — прошелестел Ричард, будто прочитавший его мысли. — Агент Перкинс подписал себе смертный приговор в тот момент, когда взялся за это дело. Он достаточно пронырлив и докучлив для того, чтобы обнаружить какой-нибудь особенно неприятный скелет в моём шкафу; я решил действовать на опережение. Он шагнул ещё ближе. Теперь пистолет вдавливался в его грудь, и Гэвин знал, что, если он спустит курок, Ричард не доживёт до приезда полиции или скорой. Ричард, несомненно, знал это тоже. В улыбке, которая скользнула по его губам, точно змея, не было ни напряжения, ни страха. Будто всё это не имело значения и было ещё одной игрой в кошки-мышки, ещё одной его безумной затеей, ещё одной прелюдией. — Ты ведь этого не сделаешь, — прошептал он интимно, и Гэвин немедленно возненавидел себя за то, что его тело откликнулось на этот знакомый дразнящий шёпот. — Ты в меня не выстрелишь. — Откуда тебе знать? — прорычал Гэвин, вцепившись в рукоять обеими руками; боль в плече показалась ему далёкой и незначительной. — С чего ты, блядь, взял, что я не проделаю в тебе пару лишних дырок? Что я не спущу в тебя всю обойму?! Ты ведь этого заслуживаешь — за всё, что ты сделал! — И что же такого ужасного я сделал, Гэвин? — ровно уточнил Ричард, вскидывая брови. Взгляд у него сделался острым и пронзительным, Гэвин захотел отвести глаза — и не сумел. — Давай-ка посмотрим… Я заставил замолчать вздорную скандалистку, способную настроить против тебя добрую половину Детройта. Что, несомненно, обрадовало всех, кого когда-то ужалил её ядовитый язык. Разве ты сам не почувствовал облегчения, когда понял, что Марта Джексон больше никогда не втопчет в грязь твоё доброе имя? — Я не… — слов не было: только бешеный стук сердца и сумасшедший микс эмоций в животе, что-то на грани отчаяния и ярости, неверия и обречённости, ненависти и беспомощной злой боли. — Ты — да, — холодно перебил его Ричард. — Впрочем, оставим Марту Джексон в покое — она уже несколько недель кормит собой кладбищенских червей. Джейкоб Аттвуд, разумеется, составит ей в этом достойную компанию; однако разве тебя огорчила его смерть? Он собирался забрать твою жизнь, Гэвин, и повторил бы попытку снова, выпади ему возможность. Но, видишь ли… Глаза его казались в полутьме спальни чёрными. Чёрными — и безжалостными. — Я не собирался давать ему этот призрачный шанс, — прошептал Ричард на грани слышимости. — Око за око, зуб за зуб. «Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог: ибо храм Божий свят; и этот храм — вы». (прекрати перестань замолчи твою мать) — Хватит! — Гэвин хотел закричать, а вышел лишь сдавленный выдох, похожий на всхлип или на скулёж. — Хватит. Ты не Бог. — Нет, — с жуткой улыбкой согласился с ним Ричард, — я не Бог. Но, как и он, я способен карать тех, кто не заслуживает этого великого дара — жизни. Всё в Гэвине тряслось и дрожало, мерзко и жалко; это делало его слабым, беспомощным и нелепым, и он ненавидел себя за то, что ощущал себя подобным образом, а Ричарда — за то, что тот заставлял его чувствовать себя вот так. Он снова посмотрел на неподвижного Перкинса. Облизнул губы. И прошептал, боясь услышать ответ и отчаянно силясь потянуть время до прибытия возможной подмоги: — Ты убил Аманду Стерн, верно? Ричард вскинул брови, будто был удивлён внезапной сменой темы, но в глазах его не промелькнуло ни изумления, ни задумчивости. Словно Гэвин был для него открытой книгой, собранной головоломкой, предсказуемым сюжетным ходом романа. — Разумеется, нет, — спокойно ответил он. — Её убил Коннор. Нет. Нет, это не мог быть… Рука Гэвина дрогнула, и пистолет чуть не упал на пол. Ричард заметил это; Ричарду, несомненно, хватило бы сотой доли секунды для того, чтобы схватить его за запястье и обезоружить. Ричард только тонко улыбнулся и мягко добавил: — Я лишь помог спрятать тело там, где его не нашёл бы ни один полицейский. Продумал нам алиби и линию поведения. И доступно объяснил Коннору, почему ему следует слушаться меня отныне и впредь. Гэвин сжал зубы и прошипел, сражаясь со вставшим в горле солёным сгустком эмоций: — С ума, с-сука, сойти. Я уж подумал, что он не имеет к происходящему никакого отношения. А вы оба… вы… — Коннор не хотел этого, — перебил его Ричард знакомым холодным голосом. — Но полиция не стала бы выслушивать оправдания. Её не волновало то, что это вышло случайно. Что он просто оттолкнул Аманду от себя слишком сильно, когда та вновь докучала ему своей чёртовой церковью. Что она запнулась, оступилась, рухнула с лестницы и свернула себе шею. Это я знал, что Коннор неспособен на взвешенное и продуманное убийство. Ни одного детектива не заинтересовали бы подобные мелочи. — Коннор, может, и неспособен, — одними губами выдохнул Гэвин, с трудом шевеля резиновым языком. — Но вот ты… ты ёбаный психопат. Ловишь кайф со своей власти над людьми, не так ли? Наслаждаешься тем, что отнимаешь их жизни с извращённой фантазией больного ублюдка? Ричард усмехнулся — холодно и жутко, как слепленная по образу и подобию людей кукла, так и не сумевшая стать достаточно человечной. — Всё, чего я когда-либо хотел, — защитить важных для меня людей, — произнёс он бархатно. — Когда это потребовалось Коннору, я был рядом для того, чтобы прикрыть ему спину; когда опасность начала грозить тебе, я понял, что отныне и впредь моя забота должна принять более организованную форму. И, Гэвин… опусти. Чёртов. Пистолет. Его ладонь легла на дуло, и Гэвин встрепенулся, задрожал всем телом и почти нажал на курок, почти спустил всю обойму Ричарду в грудь — в упор, без вариантов, без шанса выжить. — Пожалуйста, — добавил Ричард мягко. Гэвин хотел сказать, чтобы он катился к херам; что одного «пожалуйста» было уже недостаточно; что он не собирался потакать убийце. Но его руки сделались вдруг бескостными, бессильными, неспособными удержать даже эту незначительную тяжесть — пистолет. И повисли вдоль его тела двумя аморфными массами. — Вот так, — промурлыкал Ричард, будто они вновь были в постели, и Гэвин принимал его в себя, нелепо, жадно и бестолково елозя ладонями по его плечам. — Хороший мальчик. Ты мой хороший мальчик, Гэвин, и всегда будешь моим. Где-то в отдалении взвыли мигалки полицейских машин. Гэвина передёрнуло, а Ричард даже не поморщился; они оба знали, что полиция близко, что её прибытие сюда — вопрос нескольких минут. Ричард, казалось, и не думал о том, чтобы попробовать сбежать. Точно ждал предстоящего ему задержания — ждал с самого начала и не был удивлён. Что за игру ты ведёшь?.. — Мне жаль, что всё так вышло, — неожиданно сказал Ричард, точно отвечая на этот невысказанный вопрос. — Я надеялся, что ты поймёшь. Может, я дал тебе недостаточно времени для этого. Он протянул руку, погладил обтянутыми гладкой кожей перчатки костяшками пальцев дёрнувшуюся под прикосновением щёку Гэвина, и всего на мгновение — на одно бесконечное и страшное мгновение — тому захотелось податься навстречу, подставиться под эту осторожную ласку. Будто за его спиной не сидел убитый Ричардом человек; третий убитый — как минимум из известных ему случаев. Будто Ричард не оказался сраным сталкером, психопатом, чудовищем. Будто все те ужасные вещи, что он сотворил этими самыми руками, всегда так правильно, так идеально верно ложившимися Гэвину на бёдра, не имели ровным счётом никакого значения. Где-то на лестничной клетке раздались торопливые шаги десятков ног. Ещё немного, и группа специального реагирования выбила бы дверь и нашла бы их здесь. Их — и труп Перкинса. Теперь это было лишь вопросом времени. Гэвин очнулся. Встряхнулся. Обругал себя последними словами и попятился, уходя от прикосновения. Отступал назад до тех пор, пока не упёрся лопатками в стену, создав между ними дистанцию в несколько широких шагов. И прошептал, давясь отчаянием, ненавистью и злостью за себя за эту невозможную, непростительную, преступную слабость: — Я любил тебя, Ричи. Я так, блядь, тебя любил, а ты… (предал меня уничтожил мой уютный сопливый мирок, в котором у нас с тобой что-то могло получиться почему-то стал важнее моих грёбаных моральных устоев) — Не ври нам обоим, — ответил ему Ричард с нежностью, напугавшей и дезориентировавшей Гэвина много сильнее, чем когда-либо смогла бы ярость. — Ты всё ещё меня любишь.