Время любить и время ненавидеть

Гэвин сидел неподвижно так долго, что задница у него онемела, а плечо снова разнылось. Нужно было закинуться тайленолом, но он не находил в себе ни сил, ни желания пошевелиться. За прозрачным стеклом, к которому он чуть ли не щекой прилип, сидел Ричард. До боли, до мельчайшей подробности знакомый: каждой родинкой, каждой кудряшкой, каждой спокойной тонкой улыбкой. Наручники, сковавшие его запястья, казались чужеродными и лишними, не шли ему, как неудачный аксессуар. Гэвин смотрел, зная, что не должен и не имеет права. А взгляд оторвать не мог. За его спиной раздались тихие шаги, и кто-то негромко произнёс: — Так и знал, что найду вас здесь, детектив Рид. — Коннор, — Гэвин даже не стал оборачиваться — только кривовато усмехнулся, и в этой усмешке не было ни радости, ни злости, ни раздражения, ни-че-го, только вселенская усталость. — Не думал, что тебя уже выпустили из-под стражи. — Я не убивал этих людей, — спокойно ответил Коннор, опускаясь на пустовавший до сих пор стул рядом с ним. — И вы это знаете. Знаю. Но разве это что-то меняет? — Ты был в курсе, — пробормотал Гэвин; когда он репетировал в своей голове изобличительную речь, та фонтанировала матами и экспрессией, а теперь он не сумел даже голоса повысить, и вышло нейтрально, почти спокойно. — Ты был в курсе и никому ничего не рассказал. Это называется пособничеством, Коннор. — Это называется братской любовью, — отрезал тот со стальными нотками, которые Гэвин слышал прежде лишь в голосе Ричарда. И, помедлив, добавил куда мягче: — А кроме того, я не был уверен. Подозревал — да. Но, как и вы, отчаянно надеялся, что ошибаюсь. — Откуда тебе знать, на что я надеялся? — вскинулся Гэвин. Коннор приподнял брови в идеальной симуляции вежливого недоумения: — Если бы вы относились к Ричарду как к убийце, вас бы здесь не было. Гэвин угрюмо молчал, и Коннор продолжил самым отвратительно фальшивым дружелюбным тоном из своего арсенала: — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но капитан Фаулер рвал и метал, обнаружив вас на месте преступления, и грозился лишить значка, если вы продолжите следить за этим делом. Но вы здесь. Сомневаюсь, что вами движет праведный гнев. Туше. Возразить на эту болезненную и неудобную правду Гэвину было нечего, и он лишь неопределённо пожал плечами. Потом, чтобы разбавить хоть чем-то воцарившуюся между ними тишину, пробормотал: — Ричард рассказал мне про Аманду. — Вот как? — Коннор даже не вздрогнул. — И что вы собираетесь делать с этой информацией? Как порядочный коп, я должен бы связаться с Департаментом Лос-Анджелеса. Чистосердечное признание у меня есть; Джеффри записал наш разговор с Ричардом, весь до последнего слова. Тебя не спасло бы даже смазливое личико, Коннор, если бы я предоставил эту запись суду как вещественное доказательство. Гэвин снова покосился на Ричарда. И вздрогнул, встретившись с его глазами. Видеть их Ричи никак не мог, зеркало Гезелла было прозрачным лишь с одной стороны, но на мгновение у Гэвина возникло отчётливое ощущение, что Ричард смотрит прямо на него, в упор, в самую душу. Игнорируя все законы физики, логики и здравого смысла. Что-то родилось и умерло в нём — что-то, чему полагалось быть ненавистью и отвращением. Что-то, что ими не было. — Ничего, — буркнул он запоздало, отводя взгляд от нечитаемого лица Ричарда. — Это было давно, и… кое в чём он прав. Ты и правда не похож на серийного убийцу. Коннор окинул его внимательным взглядом и слабо улыбнулся одним краешком рта: — Рад, что вы так считаете. Снова замолчали. Стоило по-хорошему убраться отсюда подобру-поздорову: в любой момент мог нагрянуть Фаулер, собиравшийся проследить за допросом лично. Но Гэвин по-прежнему не находил в себе ни сил, ни желания подняться на ноги. Вместо этого он отрывисто спросил, безотчётно лаская взглядом молчаливую фигуру Ричарда: — Он всегда был… таким? — Таким высоченным? — с ухмылкой осведомился Коннор. — Да нет, это пубертат. — Ты меня понял, — прорычал Гэвин, считавший, что ситуация крайне мало располагала к идиотским шуткам. Спокойствие Коннора, необъяснимое и откровенно стрёмное, бесило и интриговало: его брата собирались судить, и дела, которые тот натворил, тянули на три пожизненных заключения, а он тут устраивал перерыв на хиханьки-хаханьки. Очевидно, уловив его настроение, Коннор поморщился и ответил уже нормальным тоном: — Думаю, это произошло после смерти наших родителей. Ричи… справлялся с этим лучше меня. Что-то дрогнуло в его лице, но, когда Гэвин перевёл взгляд на него, Коннор совладал с собой и ровно пояснил: — Мне их не хватало. Я мало что помню из того периода, кроме того, что постоянно и невыносимо по ним тосковал. — А Ричард? — поторопил его Гэвин. Коннор покосился на брата. Улыбнулся — мягко и тепло, как никогда не улыбался Гэвину. — Думаю, он никогда не нуждался в них по-настоящему, — прошептал он на грани слышимости. — Или хорошо прятал свою грусть. Так или иначе, мне кажется, что именно тогда у него появилась эта установка на заботу обо мне. Заботу любой ценой. Заботу превыше моральных норм и законов. — Он убил кого-то в Лос-Анджелесе? — хрипло спросил Гэвин. — Он убил кого-то из-за тебя? Коннор вздрогнул и повернулся к нему лицом. Глаза у него были огромные, но страха в них не было — только что-то вроде сожаления. И это означало «да». — Не надо подробностей, — торопливо буркнул Гэвин, покосившись на притулившуюся в углу, у самого потолка, камеру. Звук она не записывала — в этом была необходимость лишь в допросной, — но ему всё равно мучительно захотелось, чтобы Коннор никогда в жизни не произносил вслух ответ, который знали они оба. Коннор его, разумеется, не послушал. — Один мой бывший, — медленно проговорил он, — считал… хорошей идеей устраивать мне эмоциональные качели. Мне было двадцать, и я не знал, что в отношениях можно и должно быть по-другому; а кроме того, я любил его. Гэвин сглотнул. Он хорошо понимал, к чему была вся эта внезапная откровенность, но как никогда сильно хотел даже не догадываться о том, к чему Коннор клонит. — Тогда мне казалось, что я вынесу что угодно, что наша любовь сильнее каких-то там глупых ссор, расставаний и даже измен, — невыразительно продолжал Коннор. — Но в какой-то момент я… потерял контроль над ситуацией. И — хуже — я потерял контроль над собой. — И что ты сделал? — осипшим голосом спросил Гэвин, уже зная, что услышит. — Я рассказал Ричарду, — ожидаемо ответил Коннор. Гэвин медленно кивнул, не сводя с него напряжённого взгляда: — И ему это не понравилось. — Нет, — еле слышно прошелестел тот, — ему это совсем не понравилось. Помолчал. Потом спокойно добавил, совершенно неожиданно сменив тему: — Когда мы были подростками, у нас с Ричи была такая маленькая невинная игра, строившаяся на попытках прокомментировать цитатами из Библии любую, даже самую незначительную нелепицу. Это был наш крошечный бунт против Аманды и её религиозного давления. Она обожала сыпать фразочками о Суде Божьем и приходила в ярость, когда мы приплетали какое-нибудь из Евангелий к прокисшему молоку. — Засранцами вы, очевидно, были с самого рождения, — фыркнул Гэвин. — В тот день, когда я появился на пороге комнаты Ричарда на грани нервного срыва, — монотонно проговорил Коннор, снова устремив свой взгляд на брата, — он впервые использовал вызубренную нами стараниями Аманды наизусть Библию не как повод для шутки. — И… что он тебе сказал? — уточнил Гэвин, почему-то уверенный в том, что Коннор помнит цитату в точности. И не ошибся. — «Не открывай всякому человеку своего сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя», — продекламировал Коннор, даже не запнувшись. — Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, Глава 8, стих 22. Гэвин открыл было рот, но раньше, чем он успел бы что-то по этому поводу сказать, Коннор хрипло проговорил: — Тогда это показалось мне издёвкой. А чуть позже, когда меня пригласили на опознание тела, я понял, что это было обещанием. И угрозой. — Но ты не сообщил полиции о том, кто это сделал, — заключил Гэвин. Коннор покачал головой: — Нет. Сперва я был в ужасе и, признаться, обдумывал эту возможность. Но… не знаю, детектив, в силах ли вы меня понять. Говорят, что между близнецами возникает особого рода связь, неразрывные узы, что-то за гранью человеческого понимания. Я никогда не верил в это всерьёз, хотя Ричард и был моим лучшим другом и первым советчиком; никогда — до того момента. Тогда меня допрашивали, тормошили, пытались выудить хоть какую-нибудь информацию… а я вдруг осознал, что не могу предать его. Что, что бы он ни сделал и какие бы страшные вещи ни сотворил, я готов закрыть на это глаза. Простить ему это. Лишь бы он оставался со мной. Потому что не будет его — и ничего не останется от меня. Это звучит отвратительно, Коннор. Отвратительно — и знакомо. Гэвин закусил губу. И спросил совсем не то, что собирался узнать до этого мгновения: — Так с Хэнком ты поэтому… Взгляд Коннора обжёг его, точно раскалённый прут, и фразу он не закончил. Но этот взгляд, в общем-то, и был ответом; ответом на все не заданные им вопросы сразу. — Я глубоко уважаю лейтенанта Андерсона, — нейтральным тоном сказал Коннор. — Мне не хотелось доставлять ему проблем. Это означало «я боялся, что принесу ему смерть», и Гэвину не потребовалось услышать это вслух для того, чтобы понять для себя подтекст кажущейся невинной фразы. — И как же ты можешь, — голос его безбожно дрожал, — говорить о любви к Ричарду, если он буквально душит тебя своей собственной? Коннор прищурился и отчеканил так твёрдо, точно отвечал на этот вопрос уже тысячу раз — хоть бы и в собственной голове: — Он мой брат, детектив. Единственный брат. Другого не будет. Другого не будет… Но ты и не захотел бы другого, верно? Ни один из нас не захотел бы. Гэвин облизнул пересохшие губы. Снова посмотрел на Ричарда. Потёр занывшее плечо. И еле слышно пробормотал: — Почему он позволил себя поймать? Коннор тяжело вздохнул и прикрыл глаза, прежде чем сухо ответить: — Полагаю, он счёл это довольно забавным. — Забавным? — непонимающе переспросил Гэвин. — Чего, блядь, забавного в том, чтобы очутиться на электрическом стуле? Коннор смерил его взглядом, в котором читалось «ты-непроходимый-тупица». — Я не об этом, — возразил он будничным тоном. — Ричарду хотелось посмотреть на вашу реакцию. Узнать, что вы будете делать. Сердце Гэвина пропустило удар, а потом совершило испуганный нервный кульбит где-то в районе его рёбер. — Узнать, что я буду делать?.. — хрипло повторил он. — Какого хера? При чём здесь я? Коннор покачал головой: — Хотел бы я знать, детектив Рид, что такого он в вас нашёл. Не сочтите за грубость или за попытку оскорбить, но я всё ещё не считаю вас подходящим для моего брата человеком. Однако он… ждёт, что вы сумеете понять и принять его. Что вы сможете оценить его заботу о вас. — Убийства — это не забота, — прорычал Гэвин сквозь зубы, не зная, чего в нём было больше — бешенства или чего-то дрожащего и неопознаваемого. — А психопаты неспособны на проявление чу… — Ричард любит вас, — перебил его Коннор с таким мрачным видом, точно одна эта мысль приносила ему невыносимые страдания. — Не отрицайте этого очевидного факта лишь по той причине, что любовь эта далека от красивой картинки из романтических кинолент. Я пытался предостеречь вас, предупредить, что вы найдёте в моём брате слишком много тёмных уголков и острых сколов; вы меня не послушали. Вы пошли за ним, вы доверились ему, вы позволили ему забраться вам под кожу, так имейте мужество не отрекаться от этого теперь. И раньше, чем растерявшийся и дезориентированный Гэвин сумел найтись с ответом, Коннор легко поднялся на ноги. — Нам обоим лучше уйти отсюда до появления капитана Фаулера, — еле слышно произнёс он, протягивая Гэвину руку, и тот пожал её как бы на автомате. В тот момент, когда его пальцы сжали пальцы Коннора, тот склонился к нему, к самому его уху, и выдохнул практически беззвучно: — Я собираюсь всё отрицать и выступлю свидетелем защиты. А как поступите вы, Гэвин? Он уже покинул допросную, бесшумно прикрыв за собой дверь, а Гэвин всё сидел на месте, пялясь в одну точку, и в нём рождалось решение, несомненно, способное испортить всё.

***

У психотерапевта, к которому его добровольно-принудительно сослал Фаулер, были довольно уютный кабинет, вазочка с печеньем на маленьком стеклянном столике и ещё — фальшивая улыбка, способная потягаться с конноровской. Её звали доктор Донован, и тётка искренне считала, что Гэвин травмирован всем произошедшим и нуждается в прочистке мозгов. — Рада, что вы смогли прийти на сеанс, Гэвин, — мягко произнесла она, когда он плюхнулся в кресло для посетителей — в аккурат напротив её собственного. — Как вы сегодня себя чувствуете? — Как дохлая кошка, подвешенная за хвост на заборе, — буркнул он. И торопливо добавил, как только доктор Донован приподняла брови: — Шутка. Нормально со мной всё. Разумеется, с ним ничего не было нормально. За последние трое суток Гэвин так и не смог уснуть — стоило ему смежить веки, и перед внутренним взглядом его вставал Ричард. Ричард, дробящийся на тысячи своих версий; Ричард, сжимающий его запястья так, что не вырваться; Ричард, целующий его взапой, до сбитого дыхания и тяжести в паху; Ричард на его кухне; Ричард в его постели; Ричард в его жизни. Ричард — в наручниках. Это были не сны даже, а обрывки воспоминаний, будто его мозг решил составить для Гэвина уродское слайд-шоу под названием «Мои супер-пупер сладенькие отношеньки с серийным убийцей». И Гэвину делалось паршиво с первых же кадров. А как только он открывал глаза, и Ричард пропадал, — становилось совершенно невыносимо. Он вовсе не планировал превращаться в Майру Хиндли, ему просто хотелось забыть всё это, перевернуть страницу, начать всё с чистого листа! Ложь. …что осталось бы, что уцелело бы в нём и от него, если бы он сумел отпустить то, что было и что пожирало его изнутри ненасытным жадным чудовищем? — Суд над Ричардом Стерном состоится через два дня, — благожелательным тоном произнесла доктор Донован. — Что вы испытываете по этому поводу? Что моё место — там, рядом с ним, даже если это означает «против закона» или «против всех». — Что он заслуживает уготованного ему приговора, — легко солгал Гэвин. Поверила ли она ему? Он надеялся, что хорошо наловчился тонкому искусству пиздежа за время общения со Стернами; но глаза у доктора Донован были нечитаемые, совсем как у Ричарда, и было решительно непонятно, клюнула ли она на эту фальшь. Поэтому он добавил ещё: — Вне зависимости от того, что там было между нами и как я к нему относился, он — убийца, пойманный на месте преступления. И должен понести наказание. Вот только почему это ощущается так, будто наказан я сам? Доктор Донован склонила голову набок: — А как вы переживаете ваш разрыв? Гэвин уставился на неё взбешённо, и она дипломатично добавила: — Гэвин, всё, что мы здесь обсуждаем, не выходит за пределы этих стен. Я дорожу понятием врачебной тайны. Однако для того, чтобы отпустить произошедшее и жить дальше, вам нужно быть предельно честным. В первую очередь перед самим собой. Вы должны отрефлексировать все свои чувства и попрощаться с деструктивными привязанностями. Гэвин нервно побарабанил пальцами по обитому красным бархатом креслу. Потом с неохотой процедил: — Меня будто пережевали и выплюнули — вот как ощущается это дерьмо. Не думаю, что вы меня в этом поймёте. Ваш любовник явно не устраивал массовый геноцид в вашу честь. А больше всего меня бесит, что теперь о том, что мы трахались, знает весь участок. Может, и весь Детройт — я стараюсь не высовываться из отдела, так что не уверен. Но скандал оказался бы громким, а, доктор Донован? Он положил бы конец моей карьере детектива, моему доброму имени, всему, что я зарабатывал и выцарапывал у жизни с таким трудом. Меня должна пугать подобная перспектива. А я не в силах думать ни о чём, кроме наручников на его бледных запястьях. Скажите, у вас есть какой-нибудь универсальный рецепт от болезни под названием «Ричард Стерн»? — Разумеется, я не могу похвастаться схожим опытом, — с достоинством ответила доктор Донован. — Однако смею уверить вас, что моих профессиональных навыков достаточно для того, чтобы помочь вам реабилитироваться после происходящего. Вы ведь хотите реабилитироваться? Вы выглядите измученным и опустошённым, и в сложившихся обстоятельствах это совершенно нормально. Это пройдёт, когда вы окажетесь готовы перевернуть страницу. Если я правильно поняла вас, Гэвин, вы как никогда нуждаетесь в том, чтобы научиться отпускать. Гэвин встретил её внимательный взгляд. Помолчал, перекатывая на языке искренние и колкие слова. И, осклабившись, откинулся на спинку кресла: — Нет, доктор Донован. Боюсь, вы поняли неправильно абсолютно всё.