Мышеловка

А есть ли на свете цветы, что не вянут, Глаза, что на солнце глядят и не слепнут? И есть ли на свете те дивные страны, Где нимбы не гаснут, где краски не блекнут?*

Бывает так, что когда твоя жизнь делится на до и после, от всех мыслей, чувств и воспоминаний, что принадлежали “до”, требуется избавиться. Не потому, что в “до” было плохо. Лишь потому, что вместе с ними в реальности “после” ты не выживешь. Вопреки своим желаниям, Двадцать шестой прекрасно всё помнил. Те далёкие спокойные времена, когда у него был дом, близкие и имя. Когда единственными его проблемами были бесконечные комплексы, тревожность и глупая безответная влюблённость. Но эти относительно беззаботные воспоминания принадлежали другому месту, тому, что располагалось далеко за пределами Ковчега. Так далеко, что не измерить никакой существующей величиной, да и вернуться туда уже не получится никогда. Не с тем грузом, что он теперь вынужден нести. Не тем, кем он стал. Он всё ещё был Зеницу, когда далёким январским утром выходил из теплиц в смешанных чувствах. Он наивно переживал из-за предстоящей встречи с дорогими людьми, ещё не зная, чем обрёк себя этим спонтанным выходом. Внезапный удар по затылку, падение и темнота. Преложи его похитители лишь чуть больше силы, и Агацума бы уже никогда не очнулся. Вот бы повезло. Но увы, всё своё везение он исчерпал в тринадцатилетнем возрасте. Непонимание, растерянность, и зарождающийся ужас от медленного осознания. Такого ведь просто не могло произойти с ним! Он ведь всегда был очень осторожен, ему обещали… Обещали… Но отказ принимать реальность никак не мог спасти его от того, что с ним происходило. Картины стремительно сменялись одна на другую. Пугающие безжалостные похитители, прибывающие в ужасе другие омеги, и один из них, умирающий у него на глазах, которого просто выкинули из кузова, даже не проверив, бьётся ли его сердце. Это всё было ожившим ночным кошмаром, из которого невозможно было вырваться. Но трясясь от переполняющего его панического страха, он всё ещё верил, что его обязательно спасут. Этот кошмар закончится. Ему просто нужно пережить всё это, дождаться. Лежа на полу разбитой куклой, в той же позе, в которой его оставили удовлетворенные насильники, он стеклянными глазами смотрел в потолок кузова и не мог поверить в произошедшее. Его первый раз. То, о чём он раньше даже думать стеснялся, но точно верил, что это будет что-то особенное, очень важное и искреннее. В трепетных наивных мечтах это всегда был только он... Но конечно же, это не мог быть человек, что предпочел от него отмахнуться. Реальность дала о себе знать режущей болью. Где-то рядом рыдало ещё несколько таких же использованных и сломленных омег. Чем они заслужили это? Но даже тогда, содрогаясь от отвращения, задыхаясь от несправедливости и разочарования, он всё ещё был собой. Может, не в полной мере, может, что-то навсегда в нём надломилось, но всё же... Где-то внутри что-то ещё билось. Робкая надежда, что всё это закончится. Что он вернётся в свою маленькую комнатку в аванпосте, где его больше никто не тронет. Его обязательно спасут. Ведь Танджиро спасли же... Первую встречу с людьми Эдема он никогда не забудет. Безупречная чёрная униформа, вымуштрованные движения, безжалостные глаза. Навсегда запомнит звук выстрела, мгновенно упавшее тело омеги, что стоял вместе с остальными на коленях, и находился всего в четверти метра от него. Ту растекающуюся по снегу массу. От вида проломленного пулей черепа его будто перемкнуло. Этот парень только что был жив, как же... Так просто... Наверное, именно тогда, даже та незыблемая надежда стала трескаться и понемногу осыпаться в пыль. Ковчег. Даже оказавшись здесь впервые, несмотря на ужас происходящего и надломленность, он ещё оставался Зеницу. Всё тот же нервный, неуклюжий подросток, но уже буквально парализованный от ужаса. В память особенно врезались опадающие пряди волос. Первым делом их всех обрили почти налысо. Глядя на то, как его единственная ценность ссыпается на грязный пол, внутри происходило что-то пугающее, что-то, что сознательно принимало, что как раньше уже не будет никогда. Горящая боль на затылке от безжалостной иглы с чернилами. Неприкосновенное место для любой омеги, место для метки от своего альфы. Но у него теперь навечно выбит штрихкод с порядковыми цифрами, что означали, что он оказался двадцать шестым омегой на этом дредноуте. А дальше... Дальше уже новая игла, на этот раз вводимая в вену. Препарат, вызывающий течку. Зеницу сталкивался с этими периодами в прошлом, и если первый раз был неожиданностью и принес немало дискомфорта, то последующие протекали без особых проблем. Это просто были дни, когда он неконтролируемо источал огромное количество феромонов, ощущал влажность в смущающих местах, сильное томление внизу, и повышено нуждался в близости определённого человека. Но он мог вытерпеть всё это, раз в четыре месяца несколько дней находиться в изоляции в своей комнатке было не обременительно. Танджиро приносил ему еду и выводил по ночам в душевые, и так и протекали все его течки. Но эти естественные периоды, наполненные чем то тёплым, томным и сокровенным, были полностью искажены в своей искусственной форме. Их даже сравнивать было неправильно. Действие препарата проявилось не мгновенно, но Зеницу сразу же почувствовал себя дурно. Внутри всё менялось, выворачивалось, но потом... Это было больно. Очень больно. Невыносимое жжение в животе и омерзительная одержимость — потребность в заполнении, что полностью затмила его самого. Но даже сам процесс... Оплодотворения... Ничуть не уменьшал ту агонию, ту скверну, что жгла кровь и разъедала изнутри. Это закончилось только тогда, когда он почувствовал глубоко в животе резкую режущую боль. Сцепка. Только тогда жгущее сумасшествие отступило, и он вырубился, успев лишь частично осознать, что всё это время был к чему-то прикован. Тогда, впервые очнувшись в клетке, он столкнулся с тем, что не должно испытывать ни одно живое существо на свете. Физическая ломка и боль были ничем, по сравнению с той волной гнили, что вылило на него его сознание. Отчаяние. Ужас. И самое сильное отвращение, что он когда-либо испытывал в своей жизни. Отвращение к собственному телу. Его колотило дрожью, сжимаясь в углу холодной клетки он беззвучно рыдая молил только об одном — пусть он окажется бесплодным. Пусть он окажется бесполезным, и его просто убьют, и ему не придётся никогда в жизни проходить через это снова. Он не забеременел в первый раз. Как позже стало известно, вероятность оплодотворения во время искусственной течки не больше тридцати процентов. К счастью, такую процедуру могли проводить не чаще одного раза в месяц. С каждой новой течкой Агацума терял что-то внутри. Влиял ли на него так препарат, разъедающий мозг, или именно так разлагалась душа, кто знает. Мыслей становилось меньше. Их заменял первобытный страх перед надзирателями. Его трясло от одной мысли, что он мог сделать что-то не так. Ведь за любое непослушание омег наказывали. За разговор, за сопротивление, за попытку суицида... Он видел достаточно процессов истязания. Их специально проводили у них на виду. Выжженные увечья, исполосанная кожа, вырванные языки... Когда он увидел, как у совсем молоденького юноши отрезают лодыжки, то не мог есть и спать несколько дней. За это получил своё первое наказание. После он был послушный. В один момент его перестали водить на процедуры, и он даже успел на что-то понадеяться. Но потом его живот начал расти. Зеницу скулил от разрывающего отчаяния, от ужаса, что медленно убивал что-то в нём. Как сильно когда-то он хотел семью, как его переполняла постыдная зависть, когда он видел беременного счастливого Танджиро... Теперь с такой же силой он презирал свою природу, это мерзкое существо внутри. Но с ростом живота что-то менялось. Существо толкалось, шевелилось, и всячески показывало, что оно живое. И отношение к нему менялось против его воли. Появилась эта досадная горечь... Что будет с этим существом? Кем он окажется? Всё это время в этом ужасном месте Зеницу был один, он забыл, какого ощущать человеческое тепло, быть с кем-то рядом, но теперь, прямо под его сердцем... На этот раз он молился, чтобы оно родилось не омегой. Пожалуйста, что угодно, только не это! Было ли это желание хоть каплю ответственно за то, что однажды проснувшись, Зеницу вдруг резко ощутил режущую боль внутри, и из него хлынула кровь? Очередная агония. Его рвало на части, он не мог остановить крик, даже зная, что будет за это наказан. Но в голове бились лишь мысли: "Только не омега! Пожалуйста!". Так и вышло. Из него вырезали уже мёртвого младенца. Помутнённым сознанием увидев посиневшее маленькое тельце, он совершил непростительное. Сорванным от криков голосом он стал умолять врачей дать ему малыша хотя бы на секунду, хоть дотронуться, попрощаться... Это был его ребёнок... Но его унесли. А омега, так непростительно нарушивший правила, позже получил наказание. Уродливый рваный шрам на пол лица, и разорванное в процессе ухо. Внутри больше не было ничего. Ни ребёнка, ни его самого. Остался лишь живой инкубатор номером двадцать шесть. И всё покрылось туманом. Он всё время спал. Просыпался на кормёжку и когда его выводили на процедуры. Возвращался и снова спал. Никаких мыслей. Никаких надежд. Двадцать шестой просто существовал, потому что так надо. Он беременел ещё несколько раз, но это всегда были либо выкидыши, либо мертворождённые. От него хотели избавиться, но врачи заверяли, что есть ещё вероятность вынашивания. Ради этого крохотного шанса он раз за разом проходил через ад. А потом омегу из соседней клетки после очередных негласных развлечений альф не вернули обратно. Такое случалось, иногда надсмотрщики "перегибали палку". Но спустя несколько дней, этот омега вернулся. Но не в сопровождении альф, а среди ночи, один, да ещё и одетый в чёрную длинную футболку и с электронным ключом от клеток. Когда он появился из вентиляции, внимание Двадцать шестого впервые за долгое время было к чему-то привлечено. Двадцать пятый был парнем постарше его, чуть большей комплекции и роста. Короткие, как и у всех них волосы имели персиковый оттенок, кошачьи по форме глаза отличались своей светлостью, почти белые, но всё же отдавали лавандово-серым отливом. Он также имел шрам на щеке, но тот находился справа и имел более широкую, стёсанную форму. — Я выключил камеры, у нас есть пятнадцать минут, — раздался его хриплый от долгого молчания голос. Он обращался ко всем омегам, но большинство, только увидев его, сразу же забились в угол, и закрыли головы руками, — Кто хочет выбраться из клетки? Кто ещё может хоть что-то? Двадцать шестой с долей интереса наблюдал, как один из омег сразу же рванул к железным прутьям решётки. Его гетерохромные глаза горели бешенством и нескончаемой яростью. — Открой эту блядскую клетку, и я самолично отрежу член каждому из этих мразей, и запихну в их ублюдские глотки!!! Помимо него вызвалось ещё несколько человек, и Двадцать пятый торопясь освобождал одного за другим. Когда их оказалось восемь, тот уже хотел уходить, но проходя мимо клетки Двадцать шестого, почему-то остановился. — Тебе без разницы, что с тобой будет, верно? Так не лучше ли умереть, помогая нам обрести свободу, чем остаться здесь хоть на мгновение дольше? И он открыл клетку. Двадцать шестой не делал выбора. Он знал, чем это закончится — его убьют. И это будет долгая, мучительная смерть. Не было и капли надежды хоть на что-то. Но тело само двигалось вперёд, вслед за странным светлоглазым омегой. Хотя бы так, но пусть этому настанет конец. И всё изменилось. Время и события хлынули бурным потоком, всё происходило так быстро и спонтанно, что не было времени даже на мысли. Двадцать шестой, как и остальные, полностью абстрагировались от всего, лишь делая то, что должно. Им нечего было терять, нечего бояться, у них было только то, что дал им Двадцать пятый — возможность лишить всего тех, кто отнял всё у них. Он даже не запомнил, когда впервые кого-то убил. Всё, что происходило в то время, слилось в что-то непонятное, тёмное, но правильное. Когда всё закончилось, Двадцать шестой будто очнулся от комы. И не он один, все омеги оказались выброшены на берег из чёрных пучин забвения. Никто не праздновал освобождение, не оплакивал убитых. Они не знали, что делать дальше. Как им жить. Многие не могли поверить, что хозяев больше нет, что больше не будет процедур. Кто-то даже намеренно возвращался в клетки и отказывался говорить. Были и те, что осознав произошедшее, покончили жизнь самоубийством. Они просто не могли жить дальше как люди. Из тех, кто когда-то первыми присоединился к Двадцать пятому, в живых остались только он, Двадцатый, Тридцать первая и Девятая. Им пришлось во многом взять на себя ответственность за других, помогать тем принять новую реальность. Возможно, только из-за этого Двадцать шестой сам не наложил на себя руки, получив такую возможность. Приобретённая свобода не могла вернуть им утерянного. Никто не захотел вернуть себе прежние имена и никто даже не думал о возвращении в прошлую жизнь. Омеги этого дредноута стали чем-то другим, чем-то, что уже не может существовать в нормальном человеческом обществе. Даже контакт с бетами, что тоже немало деформировались благодаря Ковчегу, был невозможен. Тот диссонанс, возникающий при соприкосновении с пропастью, что лежала между ними и обычными людьми, был разрушителен. Омеги смогли выжить только закрыв своё общество, сводя связь с бетами к минимуму. Покрывшись защитным коконом, отдалились от реальности и просто пытались существовать дальше. У кого-то получалось лучше, обычно те находили себе какие-либо причины жить. Это могли быть дети из Колыбели, или забота и присмотр за самыми слабыми, как в случаи Двадцатой, или что-то ещё, что могло стать для кого-то важным даже в этом проклятом месте. Но куда больше было тех, кто едва ли справлялся. Те муки, что пережили омеги, та боль и бесчеловечную жестокость, всё это сводило с ума даже тех, кто уже выбрался из клетки. Периодически кто-то из них продолжал уходить из жизни, так и не научившись существовать в новой реальности. Самого Двадцать шестого спасали те дамбы, что он воздвиг в своём сознании. Запреты на определённые чувства и эмоции. Он знал, что стоит ему перестать абстрагироваться от себя прежнего и начать тосковать по прошлому, то его разум тут же разорвёт на части. Он из прошлого — слабый, неуверенный в себе подросток с разбитым сердцем и тревожным расстройством. Он едва ли мог склеить себя, в очередной раз оставленный дорогим человеком. Зеницу Агацума не сможет пережить то, что в силах Двадцать шестому. И поэтому он навсегда должен остаться в том другом мире, куда все двери намертво заколочены. Раз за разом напоминать себе об этом помогало своё изуродованное отражение и безмерное отвращение к нему. Но сейчас, когда из запертого мира вдруг настойчиво постучали, Двадцать шестому действительно стало страшно. Он знал, чем рисковал, когда потребовал открыть дредноут для чужаков. Но разве он мог услышав знакомые голоса и узнав, что человек, что когда-то был ему почти семьёй ранен, поступить иначе? Да, чувства и привязанности остались под замком, но это не значит, что он позволил бы Незуко умереть лишь из-за того, что ему страшно столкнуться с прошлым. Всего пара недель максимум, и они уедут, не такой уж и большой срок. А дальше всё будет... Также. Он хотел в это верить. Но также уже не будет. Не после того, как ему пришлось встретиться лицом к лицу со своим главным страхом. Не после того, что сделал... Двадцать шестой слабо помнит, как оказался в Гнезде. Это было небольшое техническое помещение на третьем уровне, что когда-то давно было заброшено, и даже намертво забаррикадирована снаружи припаянными металлическими стеллажами. Сюда можно было попасть только по вентиляции, и благодаря этому, когда-то оно стало спасительным убежищем для сбежавших омег. Теперь здесь редко кто появлялся, большинство даже не знало о его месте расположения. Но несмотря на заброшенность, здесь ещё оставались следы от их пребывания — тусклый светильник, криво прикрученный к одной из множества труб, несколько аптечек, некоторые из которых до сих пор были измазаны засохшей кровью, и конечно же, множество пледов и тканей, что были свалены в кучу, в которых сейчас и скрутился в клубок опустошенный Двадцать шестой. Ни это безопасное место, ни чёртов осколок не могли успокоить изводящие его мысли. Он. Ранил. Тенгена. В какую омерзительную тварь он превратился, раз смог поступить так с тем, кто был ему когда-то дороже всего на свете? С тем, в чьих глазах было столько боли и сожаления… Нет. Хватит. Так было нужно. Двадцать шестой действительно испугался до ужаса. Его страх, конечно же, был вызван не альфой. В нынешнем атрофированном душевном состоянии, в отличии от других, его не особо пугала перспектива столкновения с кем либо. Испугаться Узуя? Даже с его помутнённым рассудком такой бред не приходил в голову. Он испугался себя. Того, что где-то внутри болезненно зашевелилось и потянулось навстречу… Болезненный спазм прошелся по телу, и сжавшись, Двадцать шестой сильнее стиснул осколок, раня и без того исцарапанные руки. Не нужно было выходить. Пусть он лучше бы остался в памяти альфы жалким малолетним плаксой. Пусть он лучше бы считал, что его глупый ручной зверек мёртв. Что угодно, но не увидел бы этот изуродованный пустой кусок мяса, которым он теперь являлся. Отвращение нахлынуло новой волной, и Двадцать шестой намерено сильнее сжал острые края, чувствуя как тёплая жидкость стекает по костлявым пальцам. Боль немного отрезвляла. Это нужно прекращать. Ему не должно быть никакого дела до человека из той другой реальности. Что бы там не хотел Узуй, ему придётся уехать нисчем. Спасать больше некого. Находясь в своих мыслях Двадцать шестой не сразу заметил, что в Гнезде появился кто-то ещё. Сорок седьмой как всегда двигался бесшумно, и привлёк к себе внимание лишь тогда, когда уселся рядом. Подросток молчал, и старший омега не стал придавать значения его присутствию, вскоре опять теряя ракурс и проваливаясь в мрачные размышления. Через какое-то время краем сознания Двадцать шестой всё же отметил, что мальчишка зашевелился, и стал в чём-то копашиться, но это не вызвало особого интереса. Но вскоре тот обернулся вместе с одной из аптечек, и вытянув зеркальце, принялся обрабатывать полученные им раны. Двадцать шестой не стал препятствовать. Он просто очень устал. — Извини. — вдруг раздался тихий голос Сорок седьмого, что не поднимая глаз аккуратно продолжал залечивать его царапины, — Мне сложно понимать других. Я не хотел плохого, но из-за меня тебе плохо. А я даже не понимаю, почему. Это неправильно. Я неправильный. Я плохой человек? Наблюдая за погрустневшим ребёнком Двадцать шестой вздохнул, и растрепав уже перевязанной рукой его тёмные волосы, ответил: — Нет правильных и неправильных людей. Все совершают ошибки. Важно лишь то, что ты чувствуешь после этого. Раз тебе неприятно, что из-за тебя кто-то пострадал, значит никакой ты не плохой. — Но я отличаюсь от всех. — Каждая омега Ковчега хотела бы видеть мир так, как его видишь ты. Отличаться не так уж и плохо. — слабо улыбнулся Двадцать шестой, хотя навряд ли едва приподнятые уголки губ можно было бы назвать улыбкой. — И даже Двадцатый? — с сомнением покосился подросток. — И он тем более. Хотя он в этом точно не сознается. Сорок седьмой задумчиво кивнул. Он закончил с перевязкой как раз в тот момент, когда из вентиляции послышались чей-то чих и чертыханья. — Ублюдские тоннели, терпеть их не могу! — ругаясь выкарабкалась оттуда раздраженная Тридцать первая. — А что ты вообще терпеть можешь? — хмыкнул Двадцать шестой, наблюдая за отряхивающейся взвинченой девушкой. — Ну уж точно не ваши пресные физиономии! Я тебя ищу с самого утра, а сейчас разгар дня уже, чтоб ты знал! — обратилась она к светловолосому омеге. Ну надо же, если он здесь изводил себя переживаниями ещё с вечера, то теперь понятно, почему он так вымотался. Если подумать, всю эту неделю он спал едва ли по три-четыре часа в сутки, а теперь ещё и это. Его воспалённый мозг точно когда-нибудь его убьёт. — Кое-что происходит, — серьёзней продолжила Тридцать первая, — Беты хотят обсудить что-то важное, скоро к нам поднимется Тамаё. Ты всё ещё один из Первых, и из тех, кто может принимать хоть какие-то решения. Так что, изволь поднять свою тощую задницу, и привести себя в порядок. Двадцать шестой болезненно скривился, потирая прострелившие болью виски. Раз Тамаё поднимется лично, то случилось и впрямь что-то из ряда вон. Ну что ещё могло опять произойти? Отгоняя от себя странное предчувствие, он пошатываясь поднялся. Увы, но он действительно должен нести какую-то ответственность за омег Ковчега, и несмотря на его личные проблемы, и совершенное нежелание участвовать хоть в чем-либо, придётся взять себя в руки.