Мышеловка

Привычное пасмурное освещение наполняло небольшой кабинет, хоть и назвать это помещение так можно было лишь с большой натяжкой. Приглушенный свет ложился на переполненные стеллажи у стен, на затертый скрипучий пол, покрытый облупившейся краской, и на множество ухоженных растений в горшках, что были своеобразной визитной карточкой их владелицы. Посреди комнаты стоял пустующий небольшой диванчик, а напротив него располагался массивный дубовый стол, что был изрядно переполнен стопками исписанной бумаги. Хозяйка помещения корпела над очередными бланками и списками уже долгое время, как никак, последние события добавили ей немало хлопот. Шинобу всегда была склонна брать на себя слишком много обязанностей, вот и в Ущелье она отвечала не только за медицину, как единственный компетентный доктор в их небольшом обществе, но зачастую, занималась и множеством других вещей, никак с этим профилем не связанных. Управление, планирование, дипломатия, иногда даже теплицы требовали её личного внимания. Хоть их поселение и было совсем крохотным, и ранее не превышало и сорока человек, чтобы всем им выжить, всегда следовало просчитать все малейшие детали и нюансы. И кто как не Кочо, что дотошно подходила к каждой мелочи, мог взять ответственность за всё это. Зачастую к Шинобу обращались как к управляющей всем поселением, но это было далеко не так. Хоть она и бралась за многие важные обязанности, но определённо лидером не являлась. Скорее уж, у них была дипломатия, и все важные решения принимались коллективно, в основном рядом ответственных лиц, отвечающих за разные стороны быта Ущелья. Но сейчас, когда их население резко увеличилось чуть ли не в два раза, Кочо начала подумывать, что возможно, тот объём работы, которые она взвалила на себя, немного превышает её производительность, и даже такой трудоголик, как она, начинает немного сдавать. Даже по прошествии двух недель с момента прибытия их новых соседей, она всё ещё продолжает пытаться привести в порядок тот хаос, что был вызван этим событием. Хоть им и хватило вещей для прибывших, и резкого дефицита чего-то не возникло, но склады не мало так опустели, и теперь всё это нужно задокументировать, посчитать, и составить новый план по пополнению припасов. И всё это, конечно, нужно сделать как можно скорее, пока всё окончательно не перепуталось и не возникло проблем. Да ещё и тот груз, что привезли с собой новые жильцы, тоже требовал к себе внимание, особенно всё то, что касалось её основного профиля. Аккуратно положив ручку рядом с очередной исписанной страницей, Шинобу тихо вздохнула. Возможно, настало время даже ей обзавестись помощниками. Но вот только все их люди уже заняты чем-то, а новенькие… Встав из-за стола, и потянувшись, девушка прошествовала к окну, и окинула взглядом открывающийся вид. Её кабинет располагался на первом этаже двухэтажного здания, что являлось и местным медпунктом, и её “офисом”, и даже больничным крылом. Жить она предпочла тоже здесь, благо места на втором этаже хватало с лихвой. Её владения располагались в центре поселения, и из окна, возле которого она остановилась, обозревалась основная улочка, являющаяся центром пересечения всех основных дорог Ущелья. Привычный вид ничем не выдавал, что в их небольшом обществе произошли кардинальные перемены. Никто не ожидал, что будет легко, и были правы. Если новички беты вполне себе беспроблемно справлялись с глобальной сменой обстановки, то с омегами всё обстояло совсем иначе. Были, конечно, и те, кому адаптация давалась легче, и они даже начинали участвовать в быте поселения, не желая быть обузой, но и они вели себя опасливо, нервно, и старались сводить контакты к минимуму. Половина новых поселенцев, не считая детей, вовсе пока не выходила из “дома омег”, но возможно, им просто нужно больше времени. Её размышления прервали звуки из коридора, и уже через несколько секунд в её кабинет без стука прошел гость. О его личности она догадалась ещё до того, как с тяжелым стоном альфа завалился на жалобно скрипнувший диван. Кочо сдержанно вздохнула, бедный её многострадальный диванчик, что и так еле держится, явно не предназначен для падения двухметровых увальней. — Уже закончили? — всё же отвернулась от окна хозяйка помещения. — Да, это была последняя квартира. — не открывая глаза произнёс Тенген, что развалился вдоль её бедного маленького дивана. Хорошо хоть ноги не влезли и свисали с подлокотника, иначе, замарай его грязные сапоги обивку, Шинобу бы за себя не ручалась, — И это просто охренеть как блестяще, потому что если бы мне пришлось уныло поднимать по грёбаным лестницам ещё хоть один шкаф или матрас, то у нас в поселении стало бы ещё на одного инвалида больше. Почти всё время с возвращения домой Кочо беспощадно запрягала его на таскание разных тяжестей для обустройства жилья для новеньких. И конечно же, причина была не только в том, что больше некому этим заняться. — Не преувеличивай, с твоей физической формой тебя ещё долго можно эксплуатировать, — бессердечно улыбнулась молодая женщина, снова присаживаясь за стол, и беглым взглядом пролистывая документацию в поисках нужного бланка, — К тому же, ты мог и дальше кататься по пустошам, но сам первый вызвался остаться и помочь с обустройством. Да и у нас тут всегда тяжелая работа найдётся. — Не думаешь же ты, что я мог тускло свалить отсюда в такое время. В этом то и была проблема, ведь лучше бы он сейчас отправился куда подальше. Нет, конечно, Кочо против Тенгена ничего не имела, вот только сейчас он мог натворить дел. Шинобу прекрасно видит в каком состоянии сейчас альфа, и что каждый миг бездействия для него мучителен, но сейчас ещё совершенно не время, чтобы предпринимать хоть что-то. Но разве объяснишь это человеку, что после долгих пяти лет отчаяния, наконец обрел толику надежды? — Как он? Узуй тяжело вздыхает, и пялясь в покрытый трещинами потолок хмуро констатирует: — Без изменений. Значит всё такой же отстранённый и колючий. Зеницу, хоть и не затворничал, и даже выполнял небольшие поручения, помогая в основном в теплицах, но совершенно не шёл ни с кем на контакт, особенно избегая людей, что были когда-то особенно ему близки. И, конечно же, Тенген возглавлял этот рейтинг. Но помимо ледяной неприязни к окружающим было и что-то более пугающее в его поведении. От его характера и личности в целом, казалось, почти ничего не осталось, и Шинобу понимала Тенгена, что хоть и держался, но в душе беспокоился всё сильнее и сильнее. — Я не специализируюсь в психологии, — отложив бумаги подняла глаза Кочо, — Но насколько мне известно, среди жертв посттравматического синдрома встречаются люди, кто намеренно разделяет свою личность, полностью или частично абстрагируясь от прошлого себя. Это происходит потому, что переживания начинают быть невыносимыми, и им становится легче от того, что всё случившееся произошло как-бы не с ними. Но у Зеницу явно какой-то осложнённый случай, возможно, виной его тревожное расстройство и нестабильное психическое состояние ещё до получения травмы. Он будто диссоциируется, но отделяет не себя пострадавшего, а себя ещё не прошедшего переломный момент. И, честно говоря, я даже не знаю, чем это можно объяснить, и уж тем более, как это излечить. — И что теперь, просто опустить руки и сдаться? Принять то, что он навсегда останется таким? — безэмоциональный голос Узуя пугал своей отрешенностью, но Кочо прекрасно знала, насколько сильно на самом деле бушевали в нём чувства. — Я думаю, нужно больше времени. Психическое состояние зависит не только от душевных процессов. Мне ещё не удалось осмотреть всех омег, но ко мне уже обращались несколько за медицинской консультацией, и у них, как подозреваю, и у всех остальных, серьёзный гормональный сбой. Более того, из-за препаратов, которыми их пичкали, скорее всего, у большинства напрочь загублена вся репродуктивная система. У Зеницу ведь сейчас совсем нет запаха, верно? Альфа ещё больше нахмурился, наконец садясь на диване нормально. — Как врач, могу предположить, — продолжила Шинобу не дожидаясь ответа, — Что из-за длительного действия препаратов, почти все они сейчас полностью лишились цикла, и минимум треть навсегда останется бесплодна. Отсутствие течек у омег влияет на общее состояние организма так же, как и на ментальное. Возможно, со временем, в отсутствии стресса и ведя здоровый образ жизни, организм начнет восстанавливаться сам, и, скорее всего, это повлияет и на их психику. — И сколько это займет? — У кого-то месяцы, у кого-то годы. — Но и это не даёт никакой гарантии, да? — не весело усмехнулся Тенген, на что Кочо лишь покачала головой, — Блеск… — альфа устало откинулся на спинку дивана, запуская пятерню в волосы, — Знаешь, я же изначально понимал, что он… Что будет сложно. Что уйдёт ещё грёбаная уйма времени на то, чтобы он хоть немного стал прежним. И я был готов ждать сколько угодно, ведь главное, что он здесь, живой, но… Прошло всего какие-то две недели, а меня уже трясёт от бессилия. Я просто смотрю на него такого, и вижу, что ничего не изменится. И мне даже видится, и что с каждым днём, с каждым мгновением, он будто гаснет изнутри. Умирает на моих глазах. И я… я просто не могу дальше ничего не предпринимать. Что если промедление грозит тем, что Зеницу больше никогда самим собой не станет? Не сможет радоваться, переживать, грустить, улыбаться, и навсегда останется лишь пустой оболочкой... Это сводит меня с ума. Кочо тихо вздохнула. Этого то она и боялась. — Тенген, не пойми меня неправильно, — серьёзно начала Шинобу, — Даже если есть возможность помочь Зеницу, то именно у тебя этого сделать не выйдет. В нынешней ситуации, своими стараниями ты только навредишь. Узуй поднял голову и недоверчиво прищурился. — Ты лучше многих других знаешь, как он мне дорог, и что я никогда не причиню ему вреда. Это было чистейшей правдой, Кочо видела, как много значил Зеницу для этого альфы ещё задолго, как тот сам это осознал. Ещё до трагедии, ещё на далёком аванпосте, этот мальчишка с грустными глазами уже был важнее Узую кого-либо другого. Но, увы, всё сложилось так, как сложилось. И конечно же, Тенген ничуть не желает ему навредить, но благими намерениями выстлана дорога в ад, и кто как не Узуй должен был в этом убедиться. — Да, знаю. Но для него, ты всё ещё человек, который предал его доверие. И никакие слова не докажут ему обратное. Ты ведь уже определённо пытался всё объяснить, верно? Узуй не ответил, и лишь раздраженно потёр переносицу. — Не стоит давить на него, — смягчившись продолжила Кочо, — Я понимаю, что тебе хочется окружить Зеницу заботой и вниманием, всем тем, чего он заслуживает, но для него ты всё ещё остаёшься человеком, для которого он ничего не значил. Придётся всё выстраивать заново, и на этот раз, это будет куда дольше и сложней. Если вообще получится. Ненадолго повисла тишина, и Кочо уже понадеялась, что её слова правильно дошли до Тенгена, но он серьёзно задумавшись предположил: — Но что, если я смогу доказать ему обратное? — Ты же уже знаешь, он не станет слушать… — Да, но если это будут не слова, а действия? Шинобу нахмурилась, постукивая ручкой о столешницу. — Я не совсем понимаю… Какими действиями ты собрался донести до него чувства пятилетней давности? — Теми, что должен был давно уже ярко предпринять. — взбодрился от своей непонятной идеи альфа, энергично поднимаясь с дивана, но увидев весь скепсис и напряжение, скрытые за фальшивой улыбкой на лице подруги, с усмешкой заверил, — Ничего особо серьёзного, и уж тем более, опасного, не волнуйся так уныло! Я лишь отдам ему то, что давно уже должен был. — А ещё пару недель это не подождет? Всё же, его состояние… Узуй уже направлялся к выходу, но повернулся, и со всей серьёзностью произнёс: — Я больше не могу просто смотреть на всё это.

***

Серое небо едва начинало темнеть, что означало, что время обеда уже подошло к концу. Скромные редкие снежинки тихо опускались на безлюдную улочку, скрип ботинок по свежевыпавшему снегу и вовсе нарушал идеальную тишину небольшого закоулка. За последние две недели Зеницу уже определил самые непопулярные дороги в Ущелье, и приноровился строить свои маршруты так, чтобы вероятность кого-то встретить сводилась к минимуму. Вот и сейчас, возвращаясь в своё жильё из теплиц, он выбрал самый тихий и спокойный маршрут, даже если это и означало, что придётся идти немного дольше. Сытная еда, горячая вода, и тёплое личное жильё. Эти условия, по современным меркам, являлись едва ли не идеалом, да и Агацуме, по сути, больше ничего и не требовалось, разве что... спокойствия. Сегодня его даже никто не донимал попытками пообщаться, что можно считать удачей. Может, всем вскоре надоест, и его оставят в покое? Нет, омега прекрасно осознаёт, что надеяться на такой исход совершенно не стоит. Узуй не предпринимал пока больше никаких активных попыток к сближению, но что-то подсказывало Зеницу, что это лишь затишье перед бурей. Будто Агацуме дают время освоиться и расслабиться, в надежде, что дикий зверёк в тепле и уюте подобреет и успокоится. Увы, ему в очередной раз придётся побыть ходячим разочарованием. Не сказать, что эти две недели прошли легко, Зеницу постоянно преследовало тяжёлое напряжение, тревога, переходящая в настоящую паранойю, но ничего экстраординарного не происходило, и понемногу Агацума снова приходил в свою “норму”. Может, и правда выйдет просто и дальше игнорировать окружающих? В конце концов, всё что ему нужно — это то, чтобы его никто не тревожил. А во всём остальном он вполне может выполнять всё, что от него потребуют. Пустая рабочая единица. Не так уж и плохо, мог бы просто стать обузой. За своими монотонными мыслями Зеницу не заметил, как добрался до нужного здания. Странно, как он так быстро научился отличать его от ещё десятка таких же ничем не отличаемых бетонных коробок? Ещё не было ни разу, чтобы он ошибся домом или подъездом. Быстро поднявшись по лестнице, Агацума на мгновение замер. К двери его квартиры был прикреплён небольшой конверт, которого определённо утром здесь не было. Нахмурившись, Зеницу оглянулся по сторонам, но никого ожидаемо рядом для объяснений не оказалось. Единственный вариант узнать, что же это, оставался только один. Подойдя к двери, он ненадолго остановился. Может, просто сразу выкинуть? Но здравый смысл всё же взял вверх. Что, он будет бояться какой-то бумажки? Бред какой-то. Может, там просто что-то информирующее, в конце концов, не по емейлу же тут оповещения доставляют. С толикой раздражения на себя самого и свою паранойю, Зеницу взял конверт и прошествовал внутрь квартиры. Не в подъезде же ему торчать, мало ли кто из соседней двери выйдет… Закрыв за собой дверь и включив свет в коридоре, Агацума всё же принялся за послание. На конверте обнаружились красивым, но торопливым почерком выведенные слова: “Я должен был отдать тебе это сразу” Омега скептически поднял бровь и осторожно извлёк содержимое, что оказалось аккуратно сложенным листом бумаги. И что это за… Зеницу окаменел. Не мигая уставившись на развёрнутый рисунок в своих трясущихся руках, он медленно, словно по крупицам собирал образ, что видел перед собой. Знакомое лицо, наивная улыбка, глупые влюбленные глаза… Нет-нет-нет! Он не знает, кто это! Он никак с этим не связан!!! Освещённая мягким тёплым светом небольшая комната, звуки царапающего бумагу карандаша, ароматы чая сливаются с запахом хозяина комнаты, обволакивая чувством защищенности, тепла и уюта, и его чувства, трепет и восторг, и от взгляда прищуренных вишнёвых глаз сердце заходится… НЕТ! Рисунок падает из трясущихся рук, и ноги не держат, всё кругом кружится, не реальное, не настоящее, дышать сложно, как и сосредоточиться хоть на одной мысли. Соскользнув по стене на ледяную плитку, Зеницу пытается не задохнуться, но выходит откровенно хреново. Ему тошно, отвратительная желчь поднимается из желудка, а в ушах бьёт набатом сумасшедший пульс, но он даже взгляд не может сосредоточиться на чём либо, фокус будто не под его контролем, как и вся эта грёбаная реальность. Картинки в сознании крутятся как в безумном калейдоскопе. Смеющиеся раскосые глаза. Клавиши старенького пианино. Осыпающиеся на грязный пол золотые пряди. Прутья решётки. Маленькое синее тельце, к которому отчаянно тянутся его руки. Страшно. До безумия страшно. Будто он больше ни на что не влияет, его тело больше не его собственное, и его самого почти уже не осталось… Лишь треск от ломающихся стен и вытекающая из трещин чёрная вязкая смесь отчаяния и боли. Собраться! Нужно сосредоточиться! Сделав рваный глубокий вдох Агацума последними усилиями берёт контроль над зрением. — Стена… белая… облезшая краска… — выдавливает он из себя хрипящий скулёж, пытаясь вернуться в реальность, — Пол… каменный… холодный, ковёр з-зелёный… в полоску… — продолжает он медленно перечислять всё, на что падает глаз, и понемногу приступ начинает сходить, окружение становится более реальным, да и конечности уже не парализованы, даже получается двигать пальцами, — Шкаф… Лампочка, вешалка… Ещё пару минут занимают попытки совладать с собственным телом, и боль от спазмов наконец отпускает. Глубоко дыша Зеницу стирает холодный пот со лба. Глаза снова невольно падают на лист бумаги рядом. Хоть и получилось вернуть контроль, эмоции всё ещё продолжают клокотать, перерастая из панического хаоса в бесконтрольную ярость. То непозволительное чувство, разъедающая его изнутри гноящаяся язва, словно бурлящая под толщью горных пород лава, которая всё это время неустанно стремилась наружу, и вот сейчас, толика этой всепоглощающей ненависти вырвалась наружу, стремясь уничтожить, кромсать, делать больно… Хоть что-то испоганить так-же, как и его самого. Зачем?! Он же просил! Предупреждал! Гнев застил глаза словно багровая лихорадка, что немедленно требовала вылиться наружу. Схватив рисунок и подорвавшись с пола, омега буквально за пару мгновений достигает двери соседней квартиры, и обрушивает на неё серию сотрясающих ударов. Ему не пришлось долго ждать, довольно скоро на пороге появляется взлохмаченный заспанный Узуй, но стоило тому увидеть состояние Зеницу, как вся сонная нега осыпается, и вот уже альфа полностью серьёзен и явно обеспокоен. — Что... — Зачем?! — тут же прерывает его разозлённый до предела Агацума, — Какого чёрта тебе от меня нужно?! Неужели так сложно оставить меня в покое?! Узуй, не на шутку встревоженный состоянием омеги, хмурится ещё сильней, и вновь пытается выйти на диалог: — Погоди, что ты... — Да что ты вообще вытворяешь?! — швырнув мятый лист бумаги в грудь опешевшего мужчины продолжает бушевать Зеницу, — Тебе что, блять, доставляет удовольствие, тыкать мне в лицо гребаными воспоминаниями?! Я, по твоему, должен проникнуться ностальгией?! Или расплакаться от умиления?! Я же сказал, что мне это не нужно!!! Хоть Агацума находился в невменяемой ярости, даже через лихорадку жгучей злости, во время своей обвинительной истерики, он больше почувствовал, чем заметил, как изменился настрой Тенгена. Нет, альфа не разозлился, и не стал раздражаться, но по мимо хмурого беспокойства, в вишнёвых глазах появилось что-то ещё. Будто зарождающаяся мысль, тонкая нить узнавания, что пока ещё не окрепла в полноценную уверенность, но уже начала процесс осознания. — Почему тебя так ярко вывел из себя всего лишь какой-то рисунок? — осторожно спрашивает альфа, прищурившись, словно на пробу пытаясь выискать что-то для него важное во всём этом срыве. Зеницу же от этого разгорается ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж. — Всего лишь рисунок… — истерично смеётся омега проводя рукой по лицу, — Знаешь что? Пошел ты к черту! Не приближайся ко мне больше!!! Я... Но договорить ему не дают. Узуй так резко притягивает его ближе, что у Зеницу кружится голова, и даже появляются звёздочки перед глазами. Но через секунду всё проходит, и он понимает, в каком положении оказался. Тенген близко-близко, почти вплотную, склонился над ним, и крепко обхватил своими большими ладонями лицо. Тепло. А в глазах, таких ярких и до боли родных, горит надежда. Он нашел то, что искал. — Зеницу... Ты же сейчас... Всё тело каменеет, и омега, кажется, даже перестаёт дышать. Почти физически ощущается, как вся краска уходит с лица, и крупная дрожь сотрясает всё тело. Тенген тоже это видит, и сам испуганно замирает, осознавая, что только что сделал. — Отпусти. — выдавливает из себя еле слышно Агацума. Хватка моментально ослабляется, и омега тут же делает несколько шатких шагов назад. — Чёрт. Зеницу, я не... Но Агацума уже не слушает, сорвавшись с места он несётся вниз по лестнице, прочь из грёбаного подъезда. Прочь от тепла. Холодный воздух обжигает лёгкие, он несётся вперёд, но кажется, даже не видит куда бежит. В голове полный сумбур, невозможно отследить ни одну мысль. Лишь один импульс бьётся в сознании, заставляя его двигаться вперёд. Дальше. Ему нужно оказаться намного дальше отсюда. И ноги сами приводят его к гаражам с транспортом. Да, всё верно, нужно просто свалить из Ущелья. Рядом же было какое-то поселение? Всего-то нужно двигаться по координатам, а как управлять снегоходом ему ещё когда-то давно Мицури показывала. Вспомнит по дороге. Всё происходило словно не в этой реальности, так быстро, он смутно осознавал свои действия уже после того, как делал следующий шаг. Каким-то чудом, ему никто не попался, и в одном из открытых гаражей обнаружился свободный снегоход. Всё ещё трясущимися руками он натягивал амуницию уже выезжая из укрытия. Уже набирая скорость, краем сознания он отмечает, что что-то он обронил. Варежка. Плевать, не будет он возвращаться. Придётся просто менять с одной руки на другую каждые пару минут. Снегоход рванул вперёд по заданным координатам, и всё что видит Зеницу — это беспросветное слияние белого и серого. Уже через двадцать минут пути Агацума начинает мыслить трезвей, и осознаёт, насколько он недооценил свою оплошность с варежкой. Ещё через полчаса снегоход медленно останавливается, и обогрев выключается. Зеницу хохочет в голос. Его хриплый безумный смех посреди пустоши разносится на милю вокруг. Нет, подумать только, не проверить топливо перед выездом. Верх кретинизма. Он столько раз находился на волосок между жизнью и смертью, и в итоге сдохнет такой тупой и позорной смертью. Облокотившись головой на руль, после истерики он переводит дыхание. Как тихо. Даже, кажется, намного тише закоулков Ущелья. Кругом абсолютное ничего, и в какую сторону не посмотри, пейзаж абсолютно одинаковый. Ни огонька, ни возвышенности. Вот что имел в виду Тенген, когда сравнивал пустоши с океаном? Абсолютная пустота. И Зеницу в ней лишь крохотная точка. Его боль, сопротивление, да и вся жизнь в целом, разве значат они хоть что-то? А значили ли вообще когда-либо? Судя по тому, что он умрёт здесь так глупо, то нет, не значили. Не было никакого смысла во всех его истязаниях, ни в агонии от издевательства над его телом, ни в помешательстве от унижения и обиды. Просто абсурдное стечение обстоятельств, не более. Почему от этого снова хочется смеяться? Холод уже проникает под кожу, а руку, даже спрятанную под куртку, и вовсе начинает жечь как от пламени. Без обогрева он здесь и двадцать минут не протянет. Может, это и к лучшему. По крайней мере, ему больше не нужно постоянно бояться и бороться с чувствами. Больше не нужно держаться, пытаться, видеть все эти разъедающие сожалеющие взгляды. И чувства… Или он уже думал о чувствах? От понижения температуры мысли путались, появилась сонливость, а мороз уже не ощущался так остро. Всё словно сквозь вату. Знакомое ощущение. Лишь пальцы левой руки ужасно болят, но скоро ведь всё кончится, верно? Но стоило Агацуме полностью смириться со своей скорой кончиной, как он слышит звук приближающегося снегохода. Он не поднимает головы, когда тот останавливается рядом. Спрыгнув, управляющий им человек безмолвно что-то достаёт из багажного отсека, и Зеницу слышит звук чего-то переливаемого. Всё же подняв голову, он с трудом узнаёт под защитной амуницией сосредоточенного Танджиро, что наполняет его бак из канистры. Кого-кого, а увидеть здесь этого омегу было действительно неожиданно. Будто он хоть кого-то ожидал здесь встретить… Закончив, Танджиро убирает канистру, и снова садится на свой снегоход. Всё это он делал безмолвно, и даже, кажется, несмотря на Агацуму, и сейчас тишина продолжала висеть в воздухе, лишь снегоход Зеницу снова тихо зарычал, понемногу начиная обогревать околевшее тело. — Поехали домой. — тихо говорит старший омега, и даже под тканью маски и снегозащитными очками его вид настолько опустошенный, что Агацума почти точно знает, что ещё одной потери он не перенесёт. Зеницу лишь отстранённо кивает. Заезжая в один из гаражей Ущелья вслед за Танджиро, Агацума скорее спит, чем бодрствует. Мозг совершенно отказывается функционировать, тело казалось тяжелым и неподъёмным, и стоило снегоходу остановиться, как Зеницу понял, что даже поднять руку он не в состоянии. Спать хотелось как никогда на свете, и кажется, на какие-то секунды он всё же вырубался, но сознание снова упрямо вытаскивало его в болезненную реальность. Где-то рядом избавлялся от снаряжения Танджиро, и вроде даже, тот что-то говорил… А может быть, ему это уже приснилось? Это вообще сон или нет? Совсем рядом разносится красочное ругательство, и Зеницу настолько удивлён, что даже немного приходит в себя. — Ты что… выругался? — язык его заплетался, и слова вышли совсем тихими и заторможенными, и так искорёженный голос из-за задержки в осмыслении показался чужим вовсе, — Кто ты… такой… и куда дел Танджиро. — Зеницу, быстро вставай! Нам срочно нужно к Шинобу! И почему его голос вдруг стал таким испуганным? Что-то произошло? Танджиро нельзя волноваться… Нужно сказать, чтобы он перестал… — Вы чё тут? О, ещё кто-то явился. Это же Иноске, верно? — Быстро бери его и бегом к Кочо! У него обморожение! Такой командный тон, Зеницу хочется хихикать, но получается только что-то хриплое и сбитое, и то скорее вырвалось из-за того, что его резко хватают на руки, и стремительно куда-то несут. Голова плохо обрабатывает ситуацию, а глаза почему-то не открываются, сколько сил бы он не прикладывал. Смутно он слышит строгий голос Кочо, и на какое-то время всё же проваливается в бредовую дрёму, лишь краем сознания ощущая, как его переодевают в тёплые сухие вещи. Руки Танджиро, он просто знает, что это были именно его руки, такие горячие, почти раскалённые… Он что, из печки вылез? Зачем он туда залазил… Глупый Танджиро… Его безжалостно растормошили для того, чтобы влить в него тёплое подобие чая. Фу, ну что это за трава пожухшая? Лучше бы просто кипятка дали… Он пытается оттолкнуть от себя мерзкий напиток, но понимает, что левая рука не двигается. Точнее, он её вообще не чувствует. Глаза наконец распахиваются и он пытается взглядом найти свою конечность. И натыкается на посиневшую кожу покрытую кровянистыми волдырями. — Да твою же мать… — срывается негодование хриплым стоном. — Очнулся всё-таки. — звучит спокойный голос Кочо, сама его обладательница обнаруживается неподалёку, у металлического стола перебирая какие-то склянки и железки, — У тебя переохлаждение второй степени, и обморожение. Сейчас буду обрабатывать твою руку, пока допей свой чай. Агацума машинально кивнул, но мысли всё также оставались вялыми и апатичными. Рядом сидел хмурый Танджиро, что и пытался его напоить той отвратной смесью. — Потерпи, там лекарства. — протянул он Зеницу горячую кружку, и тот неохотно всё же принял напиток функционирующей рукой, что впрочем, тоже сильно обветрилась. — Хорошо, что Танджиро сразу среагировал, ещё бы немного, и мне бы пришлось ампутировать тебе кисть. — так же абсолютно буднично вещала Шинобу. — А так только пальцы? — вяло хмыкнул Агацума, хлебая из кружки. — Посмотрим. Вколю лекарства и понаблюдаю пару дней. Может, от пары фаланг и придётся избавиться. Что ж, сам виноват. Да и подумаешь, пальцы… На фортепьяно всё равно больше сыграть не выйдет. До него даже доходило, что нынешняя апатичная реакция — лишь следствие переохлаждения и заторможенной работы мозга, но и чёрт бы с ним, потом будет разгребать всё это дерьмо. Сейчас же, от выпитого тёплого напитка с удвоенной силой снова клонило в сон. Шинобу уже принялась обрабатывать его искалеченную конечность, он же, почти полностью укутанный тёплые покрывала, не ощущая ни боли, ни даже прикосновений, почти потерял связь с сознанием, когда дверь громко хлопнула. Подняв затуманенный взгляд, Зеницу обнаруживает на пороге застывшего Тенгена. — Узуй, выйди. Сейчас же. — не отрывая взгляд от оперируемой руки требует Кочо. И тот, совершенно потерянный, медленно выходит, закрывая за собой дверь. Через пару мгновений из коридора слышится грохот и треск чего-то ломающегося, на что Танджиро, держащий его за более здоровую руку вздрагивает, а Шинобу лишь тихо вздыхает. Зеницу же безразлично закрывает глаза, и наконец, окончательно отрубается.