Мышеловка

Если спросить Тенгена, что может быть хуже томительного ожидания, он с лёгкостью не задумываясь сможет перечислить множество вещей. Среди них определённо будут осознание своих ошибок, потеря близких, и конечно же, то отчаяние, что поглощает тебя, когда понимаешь, что не в силах ничего изменить. По сравнению с этим, состояние неопределённости не так мучительно, по крайней мере, оно не ставит точку. Точек Узуй определённо научился опасаться. Наверное, лишь понимание, что не всё ещё потеряно, не доводило всю эту ситуацию до статуса "невыносимо", и именно поэтому альфе удалось взять себя в руки, и свести разрушающие порывы на нет. Нет смысла в очередной раз выходить из себя из-за того, что уже случилось. Прислонившись к стене в коридоре, что являлся импровизированной зоной ожидания, а сейчас, скорее, походил на зону боевых действий, Узуй уже долгое время сверлил взглядом дверь палаты, из которой его настойчиво попросили удалиться. Дверь, за которой он увидел бледного, почти синюшного омегу в ужасно болезненном состоянии. От этого мимолётного зрелища Тенгена словно кромсало изнутри, и жгучая боль сдавливала грудную клетку. Не защитил. Не уберёг. Снова едва ли не потерял. Узуй почти физически ощущает, как эти мысли ядом отравляют и без того воспалённые чувства. Как что-то в нём искажается, страх потерять мутирует, грозя перевоплотиться в настоящую одержимость. Может, ему запереть его мышонка под замок? Приковать цепями к себе, чтобы уж точно не упустить из виду? Он будет всё время рядом, он оградит Зеницу от всего ужасного мира, заставит забыть всё, что было до, и... Тенгена пугают свои же мысли, и он гонит их прочь, пытаясь игнорировать это временное помешательство. Благо, есть на что отвлечься. Помимо беспокойства за состояние омеги, было ещё кое-что, что не давало Узую покоя. Всего несколько часов назад он видел Зеницу. Настоящего. В тот момент, когда тот был поглощён яростью, Тенген, конечно же, был обеспокоен, но тогда... В какой-то момент взгляд Зеницу снова казался живым, и чувства и эмоции, что тот не мог сдержать в тот краткий миг, их глубина и сила... Тогда, Узуй мог поклясться, его сердце пропустило удар, после чего забилось с удвоенной скоростью. Перед ним был уже не отстранённый и холодный юноша, что сохранил в себе лишь крохи дорогого Тенгену человека. Это был его мышонок. В тот момент Узуй уже не мог сохранять рассудительность. И последствия этого мига слабости ему только предстоит узнать. Но он уже получил другое драгоценное знание — Зеницу всё ещё может стать прежним. Это даровало альфе то, чему его так болезненно не хватало, надежду, что вселяла в него силы и уверенность. Дверь перед Узуем наконец отворилась, и из помещения показалась непривычно уставшая Кочо. Кратко оглянув обстановку, она лишь тихо вздохнула, но не стала озвучивать претензии к порче своего имущества. — Что с ним? — Это ты мне скажи. — облокотилась девушка о стену напротив, — Ничего опасного, и тем более, серьёзного? — но посмотрев на изведённого Тенгена, сжалилась, и всё же ответила на вопрос, — У него переохлаждение, и обморожение левой руки. Пальцы пострадали больше всего, но пока что, ситуация стабильная, и некроза не наблюдается. Самое опасное позади. По моим прогнозам, для полного восстановления потребуется недели три — четыре. На неделю он у меня точно застрял. А вот из-за чего он так скоропостижно рванул на пустоши, даже не проверив топливный бак, это ты мне расскажи. Услышав, что жизни Зеницу ничего не угрожает, напряжение, стягивающее всё тело альфы, пошло на спад. Это сложно назвать облегчением в данной ситуации, но по крайней мере, опасность позади. Но вот последние слова Шинобу заставили нахмуриться. Мышонок действительно пытался покинуть Ущелье? Из-за него? — Я оставил ему рисунок, — всё еще отстранённо поведал Тенген, обдумывая полученную информацию, — Тот самый портрет, ты знаешь. Конечно, Кочо знала. Об этом рисунке знали, скорее всего, все в Ущелье. В те времена, когда Зеницу... пропал, и стало ясно, что найти его они не в силах, Узуя часто можно было найти с его портретом в руках. Тогда тот был предельно подавлен, вечно хмур и нелюдим, и в общем-то, представлял из себя жалкое зрелище. Кто бы мог подумать, что горделивый и непрошибаемый Узуй Тенген погрязнет в самобичевании и отчаянии, но действительно было время, когда от него осталась лишь тусклая тень самого себя. Но разгорающийся конфликт на аванпосте насильно вырвал его из бездны апатии. Не было больше времени на скорбь и сожаления, зато рядом были люди, жизни которых всё ещё зависели от него. Особо ярко отрезвила, как ни странно, потеря лучшего друга. Кёджуро больше не стало, и Тенген точно знал, хоть они это никогда и не обсуждали, что он просто обязан защищать семью Ренгоку, как и других уже близких ему людей. Но даже в самые тёмные времена, когда надежда совсем увядала, когда казалось, что новое убежище найти невозможно, и все бывшие обитатели аванпоста просто сгинут в пустошах, даже тогда мысли о Зеницу не оставляли его, и в свободные минуты он снова доставал рисунок с нежно улыбающимся омегой, чтобы оживить каждую мельчайшую деталь в своём воображении. Тогда и появилась его златовласая тульпа, сохраняющая драгоценный образ в сердце. Фантом, что пропал, стоило лишь повстречать его оригинал вживую. Но лишь единицы знали о досадной истории появления этого портрета, и Шинобу была одной из них. — Хочешь сказать, Зеницу буквально спасался бегством из-за рисунка? — Понятия я не имею, почему он сделал то, что сделал. Но сначала, скорее всего, сразу после обнаружения портрета, Зеницу пришел ко мне, и он был в ярости, серьёзно, он был абсолютно вне себя, но… — Узуй заговорил более возбуждённо, не скрывая своей обретённой надежды, — Он был живой, понимаешь? Не тусклая пустая оболочка. В глазах столько всего яркого, настоящего, как прежде… И меня перемкнуло. Может, это его и напугало. Может, из-за этого он и пытался уйти. А я не остановил. Опять. И снова едва ли не потерял. — Ясно, примерно этого я и ожидала. — вздохнула Кочо, и в её привычном дружелюбном тоне скользнула тонкая нить досады, — Ты понимаешь, что в следующий раз всё может быть ещё серьёзнее? Если ты продолжишь в том же духе… — Шинобу, я видел Зеницу. Настоящего. — даже повысил голос Тенген, и слова звучали твёрдо и уверенно, — Да, всё прошло откровенно хреново, но теперь я точно знаю, что его ещё можно вернуть. И я не могу просто оставить это так, как оно есть, только из-за тусклого прокола сейчас. В следующий раз я буду осторожен, буду знать, чего можно ожидать, и… — Ты готов рискнуть его жизнью? Безжалостные слова на мгновение парализовали альфу. Диссонанс противоречивых эмоций переполнял, и Узуй стиснул челюсти, сдерживая бурлящие чувства. Жизнь мышонка… Одна мысль о том, что он мог бы стать причиной… Нет. Он сделает всё, для того, чтобы тот жил! Снова улыбался, снова смущался, закатывал наигранные истерики, плакал в три ручья по каждой мелочи, снова был его персональным солнцем, самым тёплым, самым родным и близким. — Тенген, послушай меня хоть в этот раз, — это была уже не просто попытка достучаться, и пронзительный взгляд Кочо говорил о её абсолютной уверенности в своих убеждениях, — Ты сейчас не в себе. Сам должен был заметить, что что-то в тебе меняется. Завтра утром отправляйся на вылазку. О вылазке, которую упомянула Шинобу, Узуй конечно же был в курсе, и это был явно не короткий променад до ближайшего поселения и обратно. — Ты хочешь, чтобы я уныло свалил отсюда на целые грёбанные две, а то и три недели?! — Тебе нужно прийти в себя и привести мысли в порядок. Находясь здесь, ты можешь только усугубить ситуацию. Дай ему время. Узуй выругался, проводя ладонями по лицу, но в глубине души понимал Шинобу. Сейчас он нестабилен, от одного вида Зеницу на больничной койке он разнёс пол коридора, что говорить об остальном. Его терзала потребность быть ближе к мышонку, защищать, заботиться, и он не мог быть уверенным, сможет ли он впредь контролировать себя. Никогда ещё собственные чувства не были столь неподвластны и разрушительны. — К тому же, — продолжила гнуть своё Кочо, — Санеми как раз будет рад остаться вместо тебя. У него, между прочим, невеста всё ещё едва на ногах стоит, и ей требуется забота и уход, которую он будет счастлив ей предоставить. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь скажу такое. — задумчиво улыбнулась молодая женщина. Услышанное даже немного отвлекло Тенгена от роящихся сомнений, и он с усталой усмешкой переспросил: — Невеста? Когда они успели? — Видишь, ты даже этого не знаешь. Твой мир сейчас буквально сконцентрировался на одном человеке, и это может стать реальной проблемой. Отправляйся на пустоши, остуди голову, за пару недель с ним ничего не случится, могу тебя в этом заверить. Узуй не сразу нашёлся с ответом, и какое-то время с отстранённым видом сверлил взглядом обшарпанные стены. Внутри же бушевал очередной диссонанс противоречий. Оставить Зеницу в таком состоянии казалось невозможным, но он также прекрасно понимал, что даже приблизиться к нему сейчас не может, что уж говорить о какой-то помощи и заботе. — Хорошо. — поборов себя вздыхает альфа, — Так уж и быть, избавлю вас от своего яркого присутствия на пару недель. Может, это и правда поможет. — невесело хмыкает он, и оторвавшись от стены, следует к выходу на улицу. Так будет правильно. Узуй действительно боялся навредить. Боялся себя. Обуздать свои эмоции действительно необходимо. — Тенген, — окликнула его подруга уже возле выхода, и повернувшись, он встретился с серьёзными фиалковыми глазами, — Если Зеницу и правда станет прежним, если снова сможет жить нормальной жизнью, и окажется обычным омегой, что будет дальше? — неожиданно задала неоднозначные вопросы Шинобу, пристально глядя на замершего мужчину, — Ты снова хочешь быть ему близок, но не станут ли последствия для тебя обузой, так же, как раньше? Можешь не отвечать. Просто подумай об этом во время вылазки. — улыбнулась она, и направилась в противоположную сторону в глубь здания. Тенген же, последний раз кинув взгляд на закрытую дверь, за которой находился его мышонок, последовал к выходу. Что-что, а времени на размышления у него будет предостаточно.

***

Абсолютное ничего — так можно было бы описать то, что его окружало, но какой смысл подбирать описание, если поведать об этом всё равно некому? Ведь никого и ничего больше не существует, лишь бескрайняя, чёрная как смоль пустота. Но Зеницу зачем-то продолжал, раз за разом выдумывать всё новые и новые красочные, но совершенно бесполезные эпитеты. Обволакивающая тьма? Безбрежное пространство пустоты? Или может, бездонная мгла омута забвения? Ну это уж совсем какая-то вычурная бредятина. Как это место не называй, содержимое, а точнее, его отсутствие, в нём не менялось. Ни тебе раздражающей глаза бутафории, ни не менее пагубных для спокойствия потусторонних факторов, ничего не влияло на незыблемую статичность. Идеально. Агацуме не интересно, как и когда он сюда попал, не терзает вопрос зачем. Это всё не важно, ведь находиться здесь так приятно, так спокойно и безопасно. Разум непривычно ясен, мысли чисты, никакой паранойи, никаких разрушительных чувств, прорывающихся сквозь осточертевшие дамбы. И пустота эта ничуть его не пугает, в этом месте хочется остаться, раствориться. Зеницу всем сердцем этого желает, ничего не бояться, ничего не хотеть, самому превратиться в это идеальное ничто… Но где-то в дали, из-за пределов этого, казалось бы, бескрайнего пространства, доносится еле слышимый звук. Агацума пытается притвориться, что ничего не слышит, что никакого звука там нет, и он всё ещё совершенно один. Всё ещё в безопасности. Но не концентрироваться на единственном, что не является его желанной пустотой, не получается, и в звуке угадывается чей-то отчаянный крик. И кричат никому иному, как самому Агацуме, непрестанно продолжают звать сквозь всю эту тьму, становясь с каждым разом всё громче и громче. Как же это раздражает. Зачем прерывать его спокойствие? Зачем тянуть в эту грёбаную реальность, где ему постоянно приходится бороться? Он устал! Он хочет остаться здесь! Глаза открываются не с первой попытки, но даже когда это удаётся, связь с реальностью всё ещё не формируется, и мысли текут вязкой патокой, всё никак не собираясь в нечто осознанное. Во многом тому виной странное ощущение, что никак не удавалось идентифицировать. Какая-то непонятная лёгкость, из-за чего всё казалось нереальным, и Зеницу даже подумалось, что он всё ещё спит, но уж слишком большой контраст был меж только что посетившим его загадочным сновидением, и происходящим в данный момент. Комната, в которой он очнулся, скорее всего была подобием больничной палаты, по крайней мере, капельница у его койки, стоящей посередине небольшого помещения, наводила ассоциации именно об этом. Сконцентрироваться на остальном интерьере не удавалось, и он быстро бросил попытки осмотреться, и переведя расплывчатый взгляд в потрескавшийся потолок, попытался сосредоточиться на своём странном состоянии. Пересохшее горло нещадно першило, дышать было трудно, и даже глаза болели будто от перенапряжения, что выдавало очевидную простуду. Мысли плыли заторможено, все ощущения притупились, и что самое главное, его почти ничего не беспокоило. Это было… странно. Непривычно. Но не отталкивающе, даже наоборот… Если подумать, он уже чувствовал что-то похожее, и совсем недавно. Точно, совсем недавно он ведь… Вспыхивающие воспоминания отдались ноющей головной болью, и Агацума зажмурившись тихо зашипел. Вместе с этим неприятным бонусом в левой руке закололо, и тянущейся притупленной болью прострелило до локтя. Зато теперь он точно был уверен, что не спит. Точно, обморожение… Попытка поднять раненую конечность принесла новый импульс далеко неприятных ощущений, но всё же увенчалась успехом. Руку полностью покрывали бинты, не давая сделать никаких выводов, да и по ощущениям ничего не было понятно. От запястья нервы онемели, виной чему могли быть обезболивающие уколы, и лишь слабые отзвуки ноющей боли давали знать, что там всё ещё живая плоть. От созерцания последствий своей фееричной выходки Зеницу отвлек тихий звук, доносившийся откуда-то снизу. Списать его на своё неадекватное самочувствие не дал последующий тихий шик, и краткий шепот. Агацума нахмурился и приподнялся на кровати, что далось ему мягко говоря не легко. Сначала ничего не происходило, перед ним было лишь обычное металлическое изножье кровати, на которой он и располагался, пока вновь не послышалось тихое копошение, и из-за него вдруг не появились четыре ярких огонька. На какое-то мгновение Зеницу вновь усомнился в реальности происходящего, или даже больше в своей вменяемости, но огоньки на маленьких совиных личиках пару раз заинтересованно моргнули, и мысли о своём помешательстве уступили место узнаванию с толикой удивления. Перед ним застенчиво выглядывали из своего укрытия сыновья Танджиро, хоть сходства с ним эти двое имели очень относительное. Эти дети были полной копией своего отца альфы, настолько, что это казалось даже невозможным. Какими же сильными должны быть гены, чтобы породить буквально своих маленьких клонов. После длительной игры в переглядки, Зеницу всё же предпринял попытку заговорить, но увы, она привела лишь к приступу болезненного дерущего кашля. Совёнок, что был чуть постарше, тут же спешно поторопился к прикроватной тумбе, и уже в следующий момент доблестно протянул омеге стакан с водой. — Я Рёджуро! — громко представился ребёнок, стоило Зеницу наконец напиться, — Ты меня помнишь? Ты сидел со мной, когда я совсе-е-ем мелким был. Ведь помнишь же? Агацума неуверенно кивнул, всё ещё приходя в себя то ли от приступа кашля, то ли от столь странной встречи, и перевёл растерянный взгляд на младшего из братьев, что явно был более застенчив, и не спешил идти на контакт. — А это мой младший брат, Ючиджуро! Ему уже скоро пять! — Рё, нам нельзя быть здесь… Мама же говорил… — Мама говорил, что пока что нельзя беспокоить Зеницу, но мы же не беспокоим, правда ведь? Агацума даже растерялся, причиной тому стало запоздалое осознание ситуации. Перед ним, как ни посмотри, были дети, но… Не было привычного ощущения чего-то удушающего, ни поднимающегося из глубин сознания раздражения. Они действительно его не беспокоили, и это было не то что странно, это окончательно выбивало из колеи. — А вы что здесь забыли? — показалась на пороге Шинобу Кочо с собственной персоной, от чего мальчишки одновременно вскрикнули и ринулись наутёк мимо зловеще улыбающейся дамы. — Поправляйся скорей! Мы ещё встретимся! — на бегу выкрикнул старший. — Ох уж эти Ренгоку. — покачала головой женщина, провожая взглядом два маленьких уносящихся ураганчика, — Канао, наша золушка проснулась! Завари то снадобье, что я говорила, и бульон разогрей! — громко дала указания она, и наконец прошла в комнату. — Почему золушка, а не спящая красавица? — всё ещё слабо соображая поинтересовался Агацума. — Ну знаешь, улепётывая от прекрасного принца обронил часть своего гардероба, и с каретой по дороге беда приключилась. Да и в твоём нынешнем состоянии, до красавицы ты, увы, не дотягиваешь. — с присущей лишь ей одной особой участливой улыбкой, Шинобу элегантно расположилась на стуле, стоящем рядом с койкой, — Но поговорим о насущном. Как себя чувствуешь? — Странно… — не стал лукавить Зеницу, но и подробно описывать своё состояние тоже не посчитал нужным. Шинобу определённо в этом осведомлена куда больше него. — Ты три дня пролежал в лихорадке, как никак, с переохлаждением шутки плохи, особенно с таким ослабевшим организмом. Но простуда — не единственное, с чем ты заставил меня побороться. — в нежный голос вплелись более серьёзные и даже укоризненные нотки, — Что действительно было проблемой — это состояние твоей пострадавшей конечности. Ампутации удалось избежать, да и пальцы не раздует, за это можно не переживать, но вот с чувствительностью на мизинце и на безымянном пальце могут быть проблемы. Может, и вовсе перестанешь ими чувствовать что-либо. Ещё образовалось много волдырей, и вот с ними тебе придётся пострадать достаточно. Раны после них заживать будут ещё пару недель, и процесс этот весьма болезненный. И после, скорее всего, останутся рубцы. “Какой ужас, ещё шрамы.” — с сарказмом съязвил бы Агацума, будь у него на это хоть малейшее желание. Какой смысл в этом яде, в очередной раз тыкать окружающих в своё незавидное положение? Вызвать очередную жалость или пристыдить за недостаточную тактичность? Ну уж нет, ему этого дерьма и так достаточно. — Понятно. — Я почти уверена, что ты сейчас подумал, что с твоим то бэкграундом переживать о шрамах и боли не приходится. Но мучить тебя будут не столько язвы, сколько пострадавшие нервы, а это далеко не то, что можно просто так перетерпеть. — как всегда проницательно заметила Кочо, — Ещё недельку полежишь здесь, мне всё ещё нужно бдительно следить за тем, чтобы по руке не пошло заражение, заодно и поправишся от простуды без осложнений. В числе прочих лекарств, буду держать тебя под обезболивающим, оно, к сожалению имеет весьма дурманящий эффект, как ты, наверное, заметил по своему состоянию. Как-никак, фармакология у нас не на высшем уровне. — А, так вот, в чём дело… Он ведь даже и не пил никогда, если не считать тот случай, когда ему Иноске в шутку подлил спиртного на злосчастном празднике. И то, от того эффекта не было почти никакого. В ковчеге же препараты хоть и вызывали помутнение рассудка, но из-за агонии, выворачивающей тошноты и прочих прелестей, уловить что-то другое в своём состоянии не предоставлялось возможным. Так что, ощущение не трезвого рассудка до сих пор не было ему знакомо. Шинобу, кажется, тоже до этого догадывается, но меняет тему на не менее щекотливую. — Можем ли мы рассчитывать, что подобный инцидент не повторится? — Не знаю, — честно признаётся Агацума, отводя взгляд, — Я произошедшее точно не планировал. Не могу ручаться за… свою реакцию в подобных ситуациях. Шинобу вздыхает, и с долей иронии замечает: — Что один себя не контролирует, что другой… И что с вами делать? — Дистанциалезировать. — угрюмо хмыкает омега, и сам удивляется, как в нынешнем помутнении смог выговорить это с первого раза. — Да уже. Он уехал, на пару недель. Агацума на это ничего не ответил, предпочитая на этом закрыть тему. — Я знаю, это не то, что ты бы хотел обсуждать, — звучит непривычно осторожно для Шинобу, что явно не сулит ничего хорошего, — Но это не только ради тебя. Я не прошу тебя попытаться понять Тенгена, и уж тем более, дать ему шанс быть ближе, но я просто хочу, чтобы ты знал — я, как его друг, вижу насколько его ломает. И я действительно боюсь за него, за вас обоих, потому что это может разрастись до очередной критической ситуации, и не факт, что в следующий раз всё обойдётся. — тихо говорит Кочо, опуская взгляд, — Если бы ты смог дать ему хоть небольшое послабление, показал, что твоё нынешнее состояние… тебе не несёт вреда, может, это бы как-то его успокоило. Ведь всё его упёртое переживание вызвано лишь тем, что он боится вновь тебя потерять, пойми. — Шинобу… Честно говоря, я сейчас немного не в состоянии… Понять вообще хоть что-то. — немного приукрашивает Агацума, но по сути, его заплетающиеся слова не далеки от действительности. — Кажется, это твоё обезболивающее вещь вообще заборная, так что, давай потом… Нет, ну правда, думать омеге сейчас было действительно сложно. К тому же, впервые за долгое время ему всё так индифферентно, что даже упоминание Тенгена не вызывает привычного опасения. Неужели такой замечательный момент нужно портить очередными драмами? Потом, всё потом… — Как скажешь. — по-доброму снисходительно улыбается Кочо, и уже вновь от несвойственной ей уязвимости не остаётся ни следа. На пороге появляется ещё одна его знакомая, несущая небольшой поднос, и Зеницу даже находит смутное сходство у этих двоих. Серьёзно, почему он раньше не замечал, что искусственная приклеенная к лицу улыбка Канао чем-то похожа на идеальную маску Шинобу? Вот уж кто точно найдёт общий язык. — Что ж, — поднявшись, Кочо небрежно поправила свою одежду, — Я зайду к тебе позже, обновить перевязку. Обязательно поешь и выпей лекарство, иначе мне придётся кормить тебя с ложечки. — угрожающе улыбнулась женщина, и по спине омеги пробежали мурашки. Что-то определённо подсказывало, что после такого кормления, он как минимум получит в копилку своих помешательств ещё и рпп. Кочо же кивнула уже подошедшей Канао, и направилась по своим делам, оставив омег наедине. — И с каких пор ты прислуживаешь великой и ужасной? — хмыкнул Агацума, отстранённо наблюдая как девушка прикладывает все усилия, чтобы не опрокинуть свою нехитрую ношу. — С тех самых, как твои тщедушные мощи оказалась в этих палатах. — в своём амплуа бесстрастно молвила Канао, конечно же, неизменно растягивая свои губы в искусственной улыбке, — До омег дошла весть, что ты попал на больничную койку, и мы, конечно же, поспешили нанести визит, проверить твоё состояние. — поднос был успешно помещён на прикроватный столик, что вообще-то, было своеобразным небольшим достижением, — Кочо уверила нас в твоей жизнеспособности, и после спросила, нет ли желающих помочь ей. Ну и я вызвалась, как-то так. Зеницу неопределённо хмыкнул, не без помощи Канао усаживаясь в более вертикальную позицию. Обедать одной рукой, конечно, будет не так уж и просто, но на самом деле его больше беспокоило покосившееся пространство, после резкой смены положения. Это нормально, что у него всё плывёт перед глазами? Ещё и пятна цветные… Цуюри тем временем уже успела поставить перед ним небольшой кроватный столик, и осторожно расставляла на нём тару с бульоном и прочим. С её то ловкостью, вообще было чудом, что она ничего не разлила и не перевернула до этого момента. — Знаешь, Кочо осмотрела мои руки, — словно читая мысли Агацумы, поведала брюнетка, — И… Она может провести операцию. Конечно, ожоги никуда не денутся, но можно вернуть немного больше подвижности, и даже разделить эту парочку, — ничуть не меняясь в лице безуспешно попыталась пошевелить своими спёкшимися пальцами омега, — Если это удастся, я смогу и дальше помогать здесь. Это было бы… интересно. А ведь если действительно присмотреться, то в Канао всё же различались мельчайшие перемены. Словно, она стала на капельку больше… живой? — Ты стала куда разговорчивей здесь. — отрешённо отмечает влияние Ущелья Зеницу, силясь совладать с ложкой. — А ты куда глупей. — как нив чём не бывало парировала начинающая медсестра, усаживаясь рядом с койкой больного, — Собрался на пустоши в одиночку, да ещё и без топлива, серьёзно? Пожалуйста, не позорься так больше, это же надо было учудить… Слушая причитания Канао, Зеницу невольно расплывается в глупой улыбке. Её своеобразное беспокойство почему-то казалось смешным и неуклюжим. Вот будь здесь Даки, та бы точно разразилась скандалом, в красках описывая какой он конченый тупица и куда ему следует засунуть свои психозы. Впрочем, даже истерики Даки были бы основаны лишь на её переживании за “бровастого придурка”. Позже, когда Агацума всё таки одолеет свой нехитрый обед, примет отвратное лекарство, и даже вытерпит перевязку от вернувшейся Шинобу, все наконец оставят его в покое, оставляя наедине со своими нечёткими размышлениями. Думать о случившемся до его попадания на больничную койку совершенно не хотелось, благо, на чём-либо сосредоточиться действительно было сложно, что спасало его от нежеланных дум. Вообще, это был просто огромный плюс его нынешнего состояния. Теперь омеге понятно, почему так много людей в прошлом спивались, и всячески по другому бежали от реальности. Что говорить, если уж даже после неожиданного контакта с детьми, у Зеницу не возникло уже привычной реакции, то и все остальные раздражители его спокойствия не должны представлять ему сейчас опасности. Кто знает, может он даже смог бы в таком состоянии поговорить с Тенгеном, как того и желала Кочо. Забавно. Вот только омега не тешил себя прекрасными иллюзиями. Он вылечится, и чудодейственные обезболивающие уже не будут доступны. И вновь придётся столкнуться с реальностью, в том виде, конечно, в котором он себе позволяет её лицезреть. И что-то подсказывает ему, что после такого перерыва, это окажется весьма неприятным процессом. Может, всё же найдутся какие-то альтернативы? К чёрту, думать об это сейчас бесполезно — мысли растекаются окончательно, и его словно обволакивает сладкая дрёма забвения. Он обязательно подумает об этом… Позже…