Мышеловка

— Дом, милый дом. — послышалось флегматичное высказывание с водительского сиденья, стоило вездеходу покинуть тоннель и въехать на территорию базы. Долгих пятнадцать дней прошло с того момента, как разведы покинули Ущелье, и вот, наконец, муторная вылазка позади, и все в ней участвующие вздыхают с облегчением. Вкусная еда вместо осточертелых пайков, горячий душ вместо экстремального обтирания снегом, и мягкая тёплая кровать, на которой можно комфортно развалиться и выспаться вдоволь — вот что ожидало каждого из них по прибытию. Ну и конечно же, соскучившиеся близкие и любимые, хотя с этим уже всё у каждого индивидуально. Но помимо этих стандартных ожиданий, в этот раз ещё кое-что заставляло разведов особо радоваться возвращению домой. С самого начала этой вылазки обстановка была непривычно напряжной, что к её концу немало вымотало всех её участников. Ещё бы, ведь Узуй, что всегда поддерживал в любом коллективе праздную атмосферу, и являлся негласным лидером любых коммуникаций, в этот раз наоборот, источал ауру отчуждённости, то полностью уходил в свои мысли, то раздражался на медлительность и задержки. Даже не склонный к задушевным беседам Томиока изволил прокомментировать взвинченное состояние альфы. Неудивительно, тот в первые дни и вовсе сам на себя был не похож. — Помнится, когда-то мы все потешались над Кёджуро, что извёл весь отряд поторапливанием, когда Танджиро лежал со сломанной ногой. Но вот, смотря на тебя, понимаю, что Ренгоку справлялся ещё вполне сносно. — Танджиро свалился с лестницы, а не рванул на пустоши в одиночку. Как давно это было. Во времена своего появления на аванпосте Камадо, стоило ему немного оклематься и встать на ноги, поставил перед собой цель показать свою полезность. Он постоянно переутруждал себя, помогая в быту и таская огромные тюки с бельём, что конечно же, и привело к несчастному случаю. Но ничего серьёзного, на этом мальчишке всё как на собаке заживало, и тот вновь с горящими глазами хватался за любую работу, не смотря на всё пережитое, страдая непомерным альтруизмом. Хотя, скорее всего, это был его способ побега от мучительных переживаний. — Ну, не ты один хотя бы двинулся на почве беспокойства. — добавил Генья в его оправдание, — Санеми вообще перевоплотился в курицу-наседку, не отлипает от бедной Незуко ни на минуту. У Санеми хотя бы была эта возможность. Да и Незуко явно не назовёшь страдающей от этого внимания. Что важнее — и Шинадзугава, и Ренгоку беспокоились о своих парах. А Узуй… Узуй просто сходил с ума. Ведь иначе это состояние раздражающей неопределенности и разрушительного диссонанса чувств, на которые он даже права не имел, и не назовёшь. Впрочем, за время томления в вынужденном путешествии, Тенгену действительно удалось немного привести мысли в порядок, и если в самом начале вылазки альфа и правда был взвинчен, то к концу всё было уже не так скверно. Можно даже сказать, что он пришел к какому-то душевному спокойствию и более осознанному восприятию, относительно, конечно же. Спрыгнув с вездехода на припорошенную снегом площадку у гаражей, Узуй наконец вздыхает полной грудью. Он дома. И теперь наконец сможет удостовериться в целостности его мышонка. Прошла будто вечность с их последней встречи. — С возвращением. — слышится рядом знакомый мелодичный голос, и опустив взгляд, Тенген обнаруживает неподалеку миниатюрную фигурку, почти полностью укутанную в меховой тулуп. Иногда он действительно забывает, какие крохотные габариты имеет Шинобу Кочо, особенно по сравнению с ним, и прочими рослыми амбалами их небольшого общества. Наверное, этому виной её железный характер, что скрывается за невинной маской и порой даже пугающий расчётливый нрав. С этой маленькой дамой невозможно было не считаться. А ведь Зеницу не сильно выше… Что действительно было важно, так это сам факт её появления. Кочо не делает что-то без причины, и визит к прибывшим из рядовой вылазки разведам точно не исключение. — Что-то случилось? — Почему бы мне просто не выйти встречать дорогих друзей? — с долей укора улыбнулась медик, но встретив всю палитру скепсиса на лице альфы, наигранно разочарованно вздохнула, — Вообще-то, я тут действительно из добрых побуждений. Думаю, тебе особо не терпится узнать кое-какие новости, вот я и явилась тебе с этим помочь. — женщина повернулась в сторону, и приглашающим жестом поманила разведа за собой, — Пройдёмся. Ребята и без тебя смогут закончить выгрузку, верно? — безапелляционно прощебетала Кочо, обращаясь к остальным прибывшим. — Будто у нас есть выбор. — бесстрастно заметил Томиока, сгружая ящики из багажного отсека. — Что, прости? Извини, ты так вяло бубнишь себе под нос, что тебя совсем не слышно. Попробуй говорить чётче, может тогда, если люди будут тебя слышать, тебя перестанут недолюбливать. — с милейшей улыбкой посоветовала Шинобу. — Злобная стерва. — Унылый чмошник. Эти двое привычно обменялись любезностями, и уже как по традиции, напоследок продемонстрировали друг другу определённые жесты с участием средних пальцев. Взрослые, серьёзные люди, ничего не скажешь. После этого незамысловатого ритуала, Кочо всё же последовала к выходу из гаражной территории, и Тенгену не оставалось ничего другого, как вытащить свою дорожную сумку из салона вездехода, и последовать за ней. Что-что, а получение определённой информации сейчас действительно стояло на верхушке его приоритетов. — Что ж, как и ожидалось, Зеницу пролежал у меня около десяти дней. — начала Шинобу, стоило разведу её нагнать, — Сначала мы столкнулись с лихорадкой, но всё уже позади. Да и пальцы удалось сохранить, так что, физически он почти полностью поправился, не переживай. — Что с ним? — Я же только что сказала… — Если бы всё было хорошо, ты бы не употребила “физически”. Напряжение альфы можно было понять, как никак, на данный момент именно ментальное состояние Зеницу, в свете последних событий, вызывало больше беспокойства. Вздохнув, женщина ненадолго замолчала, продолжая неторопливо следовать по припорошенной легким снегом широкой дорожке вдоль складских помещений. — Скажем так, мне кажется, есть кое-какие изменения, как ты, собственно и хотел. — подобрав слова, всё же заговорила Шинобу, — Вот только, пока не могу сказать, в лучшую ли сторону. Пока что, ничего критичного, сам удостоверишься при встрече. Надеюсь только, ты не рванёшь сразу на его поиски, верно? — Так ты за этим здесь? В очередной раз напомнить мне об осторожности? — Напоминать окружающим о разумности — это мой кармический долг. — с долей смирения улыбнулась Кочо. Нет, Узуй не собирался тут же мчаться на поиски. На своих ошибках он учится вполне сносно. Информации, полученной от подруги, хватит для укрощения царапающего нервы беспокойства, и можно будет спокойно заняться обычной рутиной после возвращения — душ, еда, сон. С Зеницу о случившемся он обязательно поговорит, только посвежевший и отдохнувший, а главное, когда мышонок будет к этому готов. Ещё недолго обсудив с Шинобу последние новости Ущелья, и вкратце поведав об итогах вылазки, Узуй вскоре отправился воплощать свой план в действия. Спустя всего час ему удалось выполнить большую часть его пунктов, привести себя в порядок, и нанести визит в общую столовую, где чаяния о горячей и вкусной пище наконец воплотились в жизнь. По пути туда он даже успел прокатить двух мелких радостно голосящих совят на плечах, что просто обожали эксплуатировать Тенгена в качестве самого экстремального аттракциона. Узуй пользовался весомым авторитетом у младших Ренгоку, ещё бы — высоченный харизматичный альфа, что при случае развлекал малышню забавными заварушками, а иногда и вовсе принимал участие в их маленьких шалостях, напрямую или же прикрывая от других более суровых взрослых, неудивительно, что он казался мальчишкам невероятно крутым. Тенгену же было не в тягость уделять внимание детям, в конце концов, не имея раньше ровесников в Ущелье, эти двое зачастую не знали, чем себя занять. Танджиро, конечно же, проводил много времени с сыновьями, да и многие другие жители их поселения, так или иначе, уделяли время малышне, но вот простого детского веселья этой парочке не хватало явно. Впрочем, в этот раз вместе с двумя пламенными мальчишками были замечены и несколько детишек из числа их новых поселенцев. Они были куда тише и скованней местных шалопаев, держались немного отстранённо, и конечно же, на предложение Узуя прокатить и их тоже, ответили скромным отказом. Но тем не менее, хоть и немного поодаль, эти дети заинтересованно наблюдали, и не проявляли первичного опасения, что уже было большим прогрессом. В том, что рано или поздно, юные Ренгоку окончательно растопят сердца этих нелюдимых тихих детёнышей, сомневаться не приходилось. После непродолжительной возни с мелкими, Узуй отведал вкуснейшие яства в компании других пришедших трапезничать товарищей, в процессе ещё раз наслушавшись местных новостей и обсуждений. Ничего весомого за время его отсутствия в Ущелье не происходило, Незуко почти полностью поправилась, и теперь готовится к скорой свадьбе. Её сестра Ханако уже не шарахается от каждого встречного, и благодаря участию своих родственников, наконец начала покидать стены омежьего дома. Это название, похоже, навсегда прижилось к тому зданию, хоть и далеко не все омеги предпочли в нём оставаться. Но были и те, что даже по прошествии месяца всё ещё не могли покидать его пределы. Что ж, как говорила Шинобу, кому-то времени для освоения потребуется больше. Тамаё и её преданный… помощник? В общем, эта парочка полностью освоилась среди местных, и женщина, как и хотела, приступила к обучению детворы основам образования, чем определённо снискала симпатию многих жителей Ущелья. Всё же, столь важное занятие, как воспитание будущих поколений, требовало немалого опыта, организации и нужных знаний, чем среди местных похвастаться мог далеко не каждый. Явление Тамаё вместе с омегами в эту скромную обитель, воспринималось ничем иным, как большим везением. Было ещё множество менее значимых тем для обсуждений, но внимание уже закончившего свой приём пищи Узуя привлекла очередная дама, по всей видимости желающая что-то ему поведать. Да он сегодня прям нарасхват. Впрочем, то, что на благие вести рассчитывать не стоит, Тенген понял сразу же, стоило ему оценить напряженный вид Макио. Не сказать, конечно, что бывшая любовница всегда отличалась спокойным нравом, наоборот с её вспыльчивой натурой проявление нервозности не должно быть чем-то настораживающим, но Узуй сразу почувствовал, что дело в чём-то серьёзном. Может, причина была как-раз в том, что девушка определённо желала поговорить с ним именно тет-а-тет, что не объяснялось какой-то банальной причиной. — Слушай, тут такое дело… — после формальных приветствий начала Макио, стоило альфе остановиться напротив, в стороне от общественных скоплений, — Думаю, тебе стоит об этом знать. К нам на склад приходил Зеницу. Стоило Тенгену услышать, о ком речь, как он сразу полностью сосредоточился на разговоре. Вообще, не было ничего удивительного, что кто-либо приходил на склады, которыми сейчас по большей части заведовали бывшие хозяйки паба. По мере надобности каждый житель Ущелья мог запросить что-то, что ему было нужно, и как правило, если это имелось в наличии, то получить желанное не было проблемой. Местные, пережившие общие лишения и голод во время поисков нового пристанища, не имели тенденции перебарщивать с личными благами. В начале заселения Ущелья у них не хватало буквально всего, и люди настолько привыкли обходиться малым, что даже когда дела наладились, и склады начали заполняться не только жизненно необходимыми припасами, но и вещами для банального комфорта и прочего, поселенцы не спешили разбирать излишки, думая о том, что кому-то из соседей имеющиеся на складе вещи будут явно нужней и необходимей. Доходило даже до того, что девушкам приходилось ходить по домам и лично выдавать каждому что-то из переполняющего склады полезного барахла. Так что да, если кто-либо в чём-то нуждался, ему следовало лишь спросить. Но Макио не стала бы беспокоить Тенгена, попроси мышонок мыло или новые тапочки. — Он спросил, есть ли у нас алкоголь. — подтвердила девушка догадки Узуя, но услышав это, альфа даже подумал, что ослышался. Зеницу и алкоголь? Что-то совершенно тут не вязалось, — И Сума, ты же знаешь Суму, — продолжила Макио с долей раздражения и сожаления, — У неё слезы наворачиваются, стоит ей его только увидеть. Она без вопросов выдала ему пару бутылок. — весь внешний вид шатенки кричал, какого она нелестного мнения об этом поступке, но так же в нём угадывалась и толика вины. Винит себя, что не досмотрела, догадывается Тенген, — В общем, меня это обеспокоило. Он явно не весёлые посиделки с распитием горячительных собирался устраивать. — Когда это было? — Сегодня утром. Может, я зря тебе это сказала… — Нет, всё ты правильно сделала, — вздыхает Узуй, потирая переносицу, — Спасибо, Макио. Я проверю его. И немедля повернувшись к выходу, Тенген направился в своё бывшее жилище, по пути пытаясь проанализировать полученную информацию. Зеницу уж точно не стал бы заваливаться к кому-либо в гости, с предложением выпить. Хотя вообще всё услышанное сбивало с толку. С чего бы вдруг мышонку понадобился алкоголь? До инцидента пару недель назад, он вообще не выказывал интерес хоть к чему-либо. Может, Макио ошиблась? В любом случае, Узуй теперь не успокоится, пока не проверит Зеницу лично. Вернулся в нужное здание он рекордно быстро, и поднявшись по лестнице, остановившись у слишком знакомой местами обшарпанной двери, Тенген услышал ничто иное, как приглушенную музыку. В Ущелье была парочка функционирующих музыкальных проигрывателей, но кто додумался вручить один из них мышонку, что раньше так любил всё, что с музыкой связано? Что важнее, почему Узуй до этого не додумался? Подавив в себе раздражение за очередное своё упущение, он всё же постучал в дверь, на что не последовало никакого ответа. Просто не услышал. Всё с ним в порядке. Уверяя себя в этом, Тенген повторил махинацию, в этот раз в разы громче, на что дверь сама приоткрылась, и изнутри послышалось что-то, похожее на “Да входи уже!”. Мужчина тут же воспользовался приглашением, шагнув в темноту пространства коридора. Внутри музыка раздавалась куда более отчётливее, и в немного шипящей мелодии узнавалось какое-то совсем замшелое западное ретро, впрочем, Узую сейчас было не до распознавания музыкальных композиций. Небрежно скинув обувь в прихожей, он двинулся к единственной в квартире жилой комнате, освещённой тусклым светом. Искомый обнаружился моментально, неудивительно, такую яркую картину в по сути, не такой уж и большой комнате, сложно было бы не заметить. Вольготно развалившись на диване, закинув покачивающиеся в такт музыки худющие ноги на его спинку, хозяин помещения с бутылкой определённо алкогольного содержания в руках, свесил голову с потертых сидушек, и мутным взглядом обнаружив своего нежданного гостя, расплылся в совершенно неопределённого вида ухмылке. — Какие люди. — пьяно фыркнул Зеницу, не удосуживаясь сменить своего положения, и взирая на альфу верх ногами. При этом в его тоне не было уже привычных шипов, что показалось бы Тенгену особенно важным, не будь юноша перед ним очевидно пьян в стельку. Вместо защитных ядовитых огрызаний и ледяной отстранённости, Зеницу совершенно неожиданно выдаёт до боли знакомое, — С возвращением! В сердце словно иглой кольнули воспоминания. На аванпосте мышонок после каждого возвращения альфы с миссий первым торопился встретить его, и всегда повторял эти незамысловатые, но такие родные слова, блестя взволнованными глазами, и искренне улыбаясь. Тогда казалось, что каждое возвращение Узуя для него являлось маленьким праздником, но Тенгена только тешило такое наивное проявление детской привязанности. Всю ценность тех тёплых моментов он, конечно же, осознал лишь тогда, когда был их лишён. Грёбаная закономерность. Конечно, глупо было полагать, что Зеницу как и раньше обрадовался возвращению альфы. Стеклянные от градуса глаза не горели волнением и восторгом, да и ухмылка явно ничуть не напоминала ту, самую сокровенную, полную нежности очаровательную улыбку. Но даже так отличаясь от бережно хранимого образа, перед ним всё ещё был его его мышонок, хоть и в совершенно новом амплуа. Влияние алкоголя легко угадывалось в каждой детали, от покрытых румянцем бледных щёк, что иллюзорно приобрели более здоровый оттенок, до поблескивающего мутного взгляда, что благодаря этому казался более живым, хоть и совершенно не осознанным. Столь расслабленная поза тоже говорила о многом, особенно привлекали взгляд всё ещё задранные на спинку дивана покачивающиеся обнаженные ноги. Их совершенно чрезмерная стройность не могла не вызывать беспокойство, вид одних критически острых, покрытых маленькими шрамами коленок, вызывал у альфы непомерное желание укутать этого хрупкого юношу в тёплый плед, взять его на руки, и больше никогда не выпускать из объятий, согревая и защищая от любой опасности. Ведь казалось невозможным, что имея такое слабое, беззащитное тело, можно выжить в этом грёбаном беспощадном мире, где выживает не каждый здоровый и физически подготовленный человек. Но шрамы покрывают не только бледные коленки, ещё несколько тёмными пятнами проявляются на белоснежной забывшей солнечный свет коже, где-то виднеясь тонкими линиями, где-то ширясь пугающими бороздами. И это рушит иллюзию, в которой Тенген смог бы его защитить. Уже не смог. Зеницу же, оказался способен выдержать намного больше, чем это было для него возможно. Вот только не смог остаться самим собой. Узуй прогоняет мешающие сейчас мысли, и утихомиривает эмоции. Хоть состояние мышонка не мало сбило его с толку, он всё ещё помнит, зачем он здесь. — И чем ты занимаешься? — спокойно без тени осуждения интересуется альфа, проходя глубже в комнату, в конечном итоге облокотившись на островную кухонную столешницу, что находилась совсем неподалёку от боком к ней расположенного предмета мебели, что облюбовал омега. Теперь их разделяло всего метра полтора от силы и подлокотник старого, но всё ещё крепкого дивана. — Экспериментирую. — протянув это слово по слогам, Зеницу демонстративно отпил из бутылки, каким-то чудом не разлив всё содержимое, учитывая в какой позе он находился. При более близком рассмотрении, Тенген обнаруживает ещё одну не мало интересную деталь — на мышонке сейчас светло-серая толстовка, хорошо знакомая альфе, ведь раньше она принадлежала ему. Очень тёплая и мягкая вещь. Именно поэтому, он оставил её среди прочей в спешке подготовленной одежды для Зеницу. Не учёл только, что худощавый юноша буквально утонет в огромной на нём бесформенной худи, что сейчас наводило на мысли, что надел он столь неудобную массу ткани не просто так. Но даже ещё не ясные мотивы мышонка не могли подавить в Узуе невольное чувство удовлетворения от этого зрелища, берущее корни из банальной собственнической склонности альф. Очень неоднозначное заключение. — И в чём суть сего блестящего эксперимента, если не секрет? Серьёзно задумавшись, насколько вообще это может быть возможным в подобном состоянии, юноша выдаёт весьма странное умозаключение: — Проверка… влияние алкогольного опьянения… на реакцию на раздражители. И ты как-раз кстати. — Неужели? — поднимает бровь альфа. — Так я, получается, раздражитель? — Ещё какой! — пьяно хихикает мышонок, и это выглядело бы даже очаровательно, не будь во всём этом столь болезненного подтекста. Получается, и толстовка, что наверняка всё ещё хранила запах альфы, и музыка, что если рассудить здраво, не могла заинтересовать Зеницу в его обычном отстранённом состоянии, всё это часть его странной проверки, — Так что, давай, говори… что ты обычно говоришь… Что хочешь делай. Я внимательно внимаю. — в доказательство юноша даже наконец сменил свою позу, перекатившись в положение сидя. Подогнув под себя ногу и расположившись поудобней, он облокачивается боком о спинку, и наконец поворачивается в сторону своего гостя, с таким видом, будто действительно приготовился выслушивать как минимум внушительную тираду. Всё это сопровождалось, конечно же, пролитием алкоголя, и едва ли не падением с дивана, но сам омега этих тонкостей, казалось, не заметил. Тенген прекрасно понимает, что говорить о чём-то серьёзном, когда его собеседник находится в таком состоянии, затея сомнительная, но с другой стороны, Зеницу впервые настроен так лояльно, без агрессии и колючего холода, сам идёт на разговор. И такую возможность нельзя упускать. — Я бы лучше послушал, что ты хочешь сказать. — внимательно наблюдая за реакцией произносит мужчина. — Я?... — Зеницу замирает, словно действительно совсем не ожидал такого поворота событий. Но несмотря на опьянение, первичное удивление проходит довольно быстро, — Я тебя каждый раз говорю… но ты не слушаешь. — с долей порицания тянет он, словно отчитывая, — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. — каждый слог произносится медленно, с расстановкой, — Что тут непонятного? — И почему ты этого хочешь? Может хоть сейчас удастся докопаться до истины, или хоть немного пролить свет на то, что происходит с мышонком. До этого момента Тенгену приходилось полагаться только на логику и догадки, и как выяснилось, ни то ни другое ничуть не полезны, когда действовать приходится буквально вслепую. Если бы он только знал, что происходит в голове у этого омеги… Зеницу же хмурится, то ли испытывая сложность с подбором слов, то ли и вовсе не желая думать об ответе. Скорее, всё сразу. Но всё же, хоть и явно с неохотой, озвучивает: — Потому что… ты зачем-то пытаешься вернуть то… что было. Изменить меня. И вообще, ты… неважно. Просто перестань. То, что это неважно, как-раз таки имеет большое значение, понятно и без особых логических заключений. Но Узуй догадывается, что попытка выяснить подробности об этом, ни к чему не приведёт. Но есть и другие не менее значимые вопросы. — Но почему для тебя это так важно, не допускать того, чтобы всё было как прежде? — Тенген вновь рискованно пытается копнуть глубже, но при этом тон его голоса всё так же спокоен, внешний вид не выдаёт внутреннего напряжения, и даже если проверить сейчас его сердцебиение, будет слышен только равномерный уверенный стук, — Разве в прошлом всё было так плохо? Разве так ужасно, быть самим собой? Я хочу понять. Буквально на глазах Зеницу словно покрывается коркой льда, глаза наполняются враждебностью, всё тело напрягается, и альфа понимает — эта граница ему недоступна. От досады хочется рычать, но самообладание берёт вверх, на пару секунд он прикрывает глаза и тихо выдыхает. Где-то на фоне начинается новая шипящая композиция, Зеницу же и не собирается отвечать на поставленные вопросы, вместо этого вновь приложившись к бутылке, и кажется, потерял весь интерес к своему гостю. — Хорошо. — после напряжённого молчания вновь разносится голос Тенгена, — Если я больше не буду пытаться напомнить тебе о прошлом, и приму то, что ты навсегда останешся... таким. Ты перестанешь меня избегать? Это не то, чего желал Узуй. Но кому какая разница, чего он желает? Добиться всего и сразу не получится, это очевидно. Но может, если двигаться совсем медленно, по крохотному камешку разбирать ту стену, что стоит между ними… Это всё лучше, чем совсем ничего. Но судя по реакции, даже такие условия не особо впечатлили мышонка. Зато явно показались ему весьма забавными, иначе не объяснишь его пьяный смех. — Да что с тобой не так? — едва успокоившись выдавливает омега, — Зачем я тебе вообще… сдался?... В благотворительность решил податься? Так найди себе какого-нибудь другого уродца, если так приспичило… Скользкая догадка пускает свои щупальца, и Узую жизненно необходимо проверить: — Стоп. Что ещё за уродец? — Ты так прикалываешься… или вдруг ослеп? — хмыкает Зеницу с долей иронии, но увидев, что альфа перед ним лишь ещё больше нахмурился, придвинулся ближе к разделяющему их подлокотнику, и раздраженно прошипел, — Если тебе кажется, что это до хрена как мило… притворяться, что не видишь очевидного… — Что я должен видеть? — грубо прерывает его Тенген. — Грёбаного мерзкого урода ты должен видеть! — озлобленно рычит юноша, указывая на своё лицо, и Узуй цепенеет, потому что чёртова догадка оказалась верна, — Я, по твоему, совсем на голову отбитый?... Мне ли не знать… насколько всё погано. Каждый день часами пялюсь в отражении на это отвратное убожество, чтобы не забыть! — он уже не кажется в стельку пьяным, но и о трезвости нет и речи, вот только презрительно прищуренные глаза горят чем-то одержимым, удушающим. Всё отвращение, ненависть и желчь, всё это время они были направлены не на людей, что сделали с ним это, не на грёбаный окружающий его мир, и даже не на злосчастную судьбу. Он презирал лишь себя. И Тенген этого не замечал… Хотя, казалось бы, уж можно было догадаться. Зеницу всегда был таким неуверенным, закомплексованным, любая, даже самая безобидная шутка глубоко прорастала в него сомнениями, вновь и вновь принося плоды в виде тревожных переживаний. Что говорить о всём с ним произошедшем… — Зеницу, хватит. Ты же должен понимать, что это ненормально. — Ненормально... конечно, это не нормально. Но с чего ты вдруг взял, что лучше знаешь?! Ты даже понятия не имеешь... — мышонок прерывается, не то смеётся, не то психует, и вновь поднимает расфокусированный болезненный взгляд на Узуя, — Зачем ты вообще здесь?.. Неужели непонятно, я омерзительный, жалкий, грязный... Тенген не может больше это слушать. Даже не замечает, как оказывается, ближе, нависая над, казалось, совсем сейчас невменяемым юношей. — Не смей так говорить, слышишь? Можешь презирать кого угодно, ненавидь хоть целый мир, но не смей больше поливать грязью дорогого мне человека, который совершенно не виноват во всём том дерьме, что с ним случилось! Черт, как мне тебе это донести? Я вижу лишь тебя. Никакой грязи, никакой мерзости. — Да что ты? — ничуть не веря кривится в оскале юноша, и снова его слова полны ядом. Пошатнувшись, он поднимается на колени, приближаясь ближе к альфе, и тянет совсем издевательски, — Тогда поцелуй. Чего смотришь? Противно, да... Тенген чувствует, как вздрагивает Зеницу, когда его крупные ладони бережно обхватывают лицо омеги. Пальцы с невероятной нежностью зарываются в немного отросшие, всё такие же мягкие золотые пряди, и сам он медленно склоняется ниже, внимательно следя за малейшей реакцией мышонка. В этот момент Узуй не сомневается ни секунды, всё происходящее наоборот кажется до невозможности правильным, верным. Зеницу не отстраняется, не предпринимает даже попытки остановить грядущее, замерев как неживая статуя, когда губы мужчины касаются неровной поверхности шрама. Время перестаёт существовать для Узуя, как и весь окружающий мир в принципе. Остался лишь непозволительно хрупкий омега в его руках, которому требовалось доказать, насколько он важен, насколько прекрасен в глазах мужчины. Важнее этой задачи не существовало абсолютно ничего. Тенген медленно покрывает чувствительную кожу шрама неспешными поцелуями, со всей нежностью, на которую он был способен касаясь острой скулы, неровной линии рубца вдоль челюсти, задевая левую сторону вздрагивающей нижней губы юноши, с которой и начинался уже заживший разрез. Альфа не пропустил ни одного миллиметра повреждённой кожи, но этого ему показалось недостаточно, разве не заслуживает всё остальное той же ласки? И он продолжает осыпать медленными благоговейными поцелуями лицо Зеницу, что покорной куклой не шевелился в его руках, лишь периодически мелко вздрагивая, когда губы мужчины прижимались к особенно уязвимым участкам. Тенгену кажется, что он сам опьянел от нереальности всего происходящего, он не помнит, когда в своей жизни желал чего-то больше, чем продолжать касаться бледной кожи, продолжать убеждать мышонка каждым поцелуем в его ценности, в конце концов, банально демонстрировать свои чувства. Но дурман тает, стоит губам почувствовать солёную влагу. Отстранившись, Узуй вглядывается в полуприкрытые глаза омеги, но те совершенно пусты, словно совсем не живые, тело неподвижно, и лишь пара робких дорожек влаги на его лице, знаменуют, что он всё ещё здесь. А ведь если подумать, в последний раз Тенген видел его слёзы далёких пять лет назад. Тогда он и подумать не мог, что будет так тосковать по этой неотъемлемой части его мышонка. По всему нему. — Зеницу, — тихо зовёт альфа, соприкоснувшись лбом с опустошенным юношей, — Скажи хоть что-нибудь... Омега не сразу реагирует, но после недолгого молчания, на грани слышимости хрипло шепчет: — Я устал. Не ожидая никакой реакции, он всё с таким же безучастным к реальности видом медленно отстраняется, и слегка покачиваясь следует к приоткрытым раздвижным дверям его крохотной спальни. Стоило омеге забраться внутрь и затихнуть, как Тенген вздыхает, и приблизившись, садится на пол рядом с кроватью, облокотившись на неё боком, и подперев рукою лицо. Он не может оставить мышонка в таком состоянии одного, даже мысль об этом кажется чем-то неправильным. Зеницу же никак не реагирует на подобное своеволие альфы, и завернувшись в одеяло, даже не шевелится. — Если ещё раз я услышу, как ты тускло уничижительно говоришь о себе, или о своей внешности, это снова повторится. — тихо обещает альфа комку из одеяла в самом углу кровати, — И это будет повторяться до тех пор, пока ты наконец не поймёшь, что для меня значишь. Ответа, как и ожидалось, не последовало.