Мрак мертвой вечности

Холодало. Вечер начал брать в свои хрупкие руки время, запрягая его до самой ночи — теперь оно подвластно ему и он может управлять солнцем, медленно опуская его все ниже и ниже за горизонт. Снег окрашивался в алый цвет от пробивающихся необычайно красных лучей, что ласкали поверхности. Эти кровавые снежинки тихонько опускались на крышу кареты, потряхиваемой от неуклюжих коней, путающихся в собственных копытах. Экипаж дернулся еще раз, да так резко, что чуть не перевернулся. Он злостно выплюнул лысенького мужчину с тонкой бородкой седых волос, который был закутан в черное пальто. В его руках звенел дипломат, наполненный различными приборами. Ботинки стучали по ступеням и словно сами отворили дверь не сбавляя шагу. Врач влетел в дом быстро, без раздумий ринулся к вышедшей в коридор Елене. Он сразу обратил внимание на ее окровавленные руки, подумал было, что его так срочно вызвали из-за этого, но нет — Никитина завела его в комнату наполненную запахом засохшей крови, что даже на языке оставался металлический привкус. На кровати все так же обездвижено лежала Аксинья, ее грудь медленно поднималась, раздуваемая легкими, сейчас она выглядела более чем живая, но все еще была без сознания. Напротив в кресле сидел Федор сжимающий кулак одной руки другой и наоборот. Вся атмосфера была нервная и гнетущая, она растекалась, как какая-то липкая жидкость — вязкая, неприятная, она налипала на глаза, отчего шли слезы, чтобы ее смыть, путала пальцы и из-за этого хотелось постоянно их заламывать и трогать, лишь бы выпрямить. Врач будто порхал над Баранцовой, раздувая своими невидимыми крыльями осевшую глубоко в сердцах печаль, он брал то один инструмент, то другой, слушал пульс, ощупывал руку, трогал лоб, а потом прекратил крутиться, достал из кармана наглухо запахнутого сюртука блокнот, что-то быстро чиркнул туда и вновь спрятал его от глаз посторонних. — Ну что? — Первой молчание прервала Елена, что насупившись и скрестив руки на груди, стояла в углу комнаты, как черная тень. — Перелом закрытый, смещения нет. От сильного удара потеряла сознание, но это не смертельно, возможно, сотрясение мозга. Но что меня волнует сейчас, так это то, что Ваша дочка не собирается приходить в себя. От таких травм быстро отходят, полежат-полежат, да встанут, а тут как-то не выходит. Думаю, лучше ее в больницу под присмотр врачей, ибо я абсолютно не имею понятия от чего такое может случиться. Она девочка хрупкая, часто что-нибудь ломала себе? — Врач подтолкнул ближе к маленьким глазкам пенсне и, распрямившись, повернулся к Никитиной, что подошла поближе. — Она не моя дочь, уважаемый, я ничего не могу сказать про такие подробности, Вы лучше отца спросите, — Елена указала на Федора, что был полностью сосредоточен на рассказе, веки его были слегка покрасневшими, но брови сгустились и прикрыли их, от чего создавалось ощущение, что Баранцов не выплакал и слезинки. Сейчас он был очень сдержан и держался молодцом, кажется рассказы о несущественных травмах дочери и правда его успокоили. Но Никитину что-то волновало, она подошла ближе к руке, пощупала вновь и будто не поверила своим ощущениям, — Вы уверены, что смещения не было? — Конечно уверен, его и не могло быть, простой перелом. Гипс используем и все в порядке будет с Вашей барышней. Так, отец, мой вопрос к Вам еще актуален — что скажете? — Мужчина упаковал все свои приборы в дипломат и громко лязгнул металлическим замком. — Нет, это ее первый перелом, она никогда не была хрупкой, так что я даже не знаю почему все так случилось. Я и подумать не мог, что обычное падение с лестницы может сотворить такое, — Федор придумал эту легенду на ходу, нельзя ведь было сказать, что такие травмы Аксинья получила от нападения поехавшего с катушек Константина, который швырнул ее как игрушку. — Вот и я того же мнения! Странная ситуация, но сколько я повидал, любое может случиться. Лестницы слишком травмоопасны. Мне нужно забрать ее в больницу, нужно Ваше письменное согласие и один сопровождающий. Не против, если Ваша жена поедет со мной? Женщины все же лучше реагируют на такое, — Врач достал какой-то бланк из своих закромов и протянул его вместе с пером и чернилами Баранцову, тот быстро поставил свою закрюченную, размашистую подпись. — Я ему не жена, — Елена нахмурила брови и как-то угрожающе это прошипела, ее выводило из себя, что каждый, кто видит мужчину и женщину вместе так и норовит обозвать их женатыми, какого бы статуса они не были, потом взяла себя в руки и продолжила более спокойным тоном, — Не лучше отцу поехать? Мне кажется это правильнее. Федор встал с кресла и под локоть увел Никитину подальше от врача, в самый крайний угол комнаты: — Я не могу. Сегодня, буквально через пятнадцать минут, прикатывает царская проверка. И так уже опаздываю, к сожалению. Представляешь какой скандал будет, если меня — главу союза! — не найдут на месте. Нам всем оторвут головы. Я был бы только рад поменяться с кем-нибудь, да сопроводить Ксеньку, потому что сам ужасно переживаю за ее состояние, но хоть убей не могу, прости. — Не извиняйся. От Царя никому не хочется получать, с нас все привилегии снимут. Поезжай, я провожу ее. И сам не унывай сильно, все в порядке будет, — Елена кивнула головой и оставила Баранцова в углу, что засыпал ее благодарностями и пообещал сразу же приехать, как освободится от дел. — Вы все решили? Кто же девушку сопроводит, уважаемые? Мне записать надо, — причесав рукой хилую бородку врач помял в руках бумаги, которые быстро выхватила Никитина и без слов записала свои точные данные, — за исключением даты рождения — поставила подпись и вручила документ обратно. Лекарь хлопнул в ладоши, попросил позвать слуг, что положили на носилки Аксинью и потащили ее в экипаж. Кони вновь неуклюже преодолевали препятствия в виде снега: где-то перескакивали, заламывая копыта, где-то утопали, застревая в сугробах. Из-за этого возничего чуть не сбрасывало с козел, а внутри кареты все ходило ходуном и приходилось вдвоем удерживать носилки, на которых до сих пор бессознательно лежала Аксинья. Елена находилась у ее изголовья и придерживала ручку с этой стороны, врач же крепко вцепился в ноги. — И все же, Вы точно уверены, что смещения нет? — Никитиной приходилось чуть повышать голос из-за постороннего шума и завывающего ветра. — Конечно уверен, сударыня, я же все-таки врач. Как может быть иначе? Рука же почти ровная, только слегка видно, что что-то не так. — Лекарь поправил пенсне, оно у него вечно падало или спускалось на кончик носа, отчего ему приходилось постоянно отвлекаться и он становился чуть нервным. — Допустим. Я точно его видела, мои глаза меня не могут обмануть, поверьте. Но сейчас и я нащупать его не могу. — Могу сказать со стопроцентной уверенностью, что Вы были попросту в состоянии шока и все. Женщины более подвержены такому, знаете, море крови, странно выглядящая рука — все воздействует на нервную систему, отчего Ваши органы чувств работают несколько неправильно, — снова поправил пенсне. — Я похожа на паникера? Моему спокойствию стоит позавидовать, я точно была полностью в осознанном состоянии. Ничего меня не могло обмануть. Смещение было — точно было. А теперь пропало, что очень странно, — Елена убрала волосы, перекинувшиеся ей на плечо, за спину и почесала шею, чуть ли не раздирая ногтями кожу. Ее волновало, почему же смещение пропало, врач ей не верит и будто сводит все к ее “женской” глупости. Он вызывал у Никитиной только отвращение — какой-то неприятный сморщенный старикашка. Так еще будто нарочно приехал в экипаже с хромыми конями или неумелым возничим, а просит такие деньги за прием, что мама не горюй. Шатающийся экипаж подъехал к зданию больницы, выплюнув в этот раз троих. Носилки тащить взялась Елена, ее абсолютно не волновали причитания врача, о том что она женщина и носить такое не должна. Но уж лучше она с прокуренным возничим сейчас, чем двое каких-то молодых практикантов потом. Они быстро пронеслись сквозь толпу врачей, что-то бурно обсуждающих в коридорах. Старенький лекарь расталкивал их в бока, чтобы пропустить носилки и путал их по лестничным пролетам и бесконечно одинаковым проходам с белыми дверями. Наконец одна из дверей протиснулась внутрь под напором врача и Елена с возничим прошли к кровати, куда бережно переложили Аксинью. Ее нужно было умыть от крови и переодеть в больничную одежду, провести еще ряд процедур, заковать руку в гипс и все-таки разобраться что с ее затылком не так — почему она до сих пор без сознания? Никитину оставили в палате, а возничего отправили восвояси, она была нужна, чтобы собрать вещи Баранцовой, пока врачи ее переодевали и протирали от крови, Елена не особо засматривалась на распластавшееся раздетое тело Аксиньи, ее все еще волновал загадочный перелом руки, он просто не давал покоя. Потом молодая медсестра, одна из немногих женщин, что смогла получить диплом об образовании и начать работу в этой сфере, подозвала к себе Никитину, бросила на руки платье и прочие вещи гардероба, а потом попросила постоять тут, пока она сходит за ширмой. Самое странное в этом всем было то, почему Елену в принципе допустили наравне с врачами что-то делать, пускай держать вещи или сторожить у кровати, но это не отменяло тот факт, что это делала женщина без должного образования и полномочий. Старикашка-врач давно ушел и в палате было лишь трое девушек, одна из которых вежливо прикрыта Никитиной одеялом, дабы она не лежала обнаженная на виду у всех. Волей не волей, приходилось смотреть на окровавленную и голую Аксинью, от чего Елену почему-то что-то слегка будоражило и смущало. На ее памяти — это вторая подобного вида девушка, что лежала перед ней, одна из них была мертва и Никитина всеми силами старалась надеяться, что подобного не повторится. Медсестра наконец-то притащила ширму, прикрыла Баранцову и сама спряталась за ней, а Елену попросили удалиться, но не выходить из палаты — вдруг понадобится ее помощь. — Знаете, почему я оставила Вас тут? — Голос из-за ширмы был слегка напряженным, его перебивали звуки падающих капель от намоченной тряпки, которой протирали от крови Аксинью. — И почему же? — Елена понимала, что это риторический вопрос, но повисла какая-то тишина, что стало казаться, будто ответ на терзающий ее вопрос надобно выудить самой. — Вы заметили наверное этого старикашку? Он врач-то хороший, давно у нас работает, не самый лучший, конечно, но один из. Так вот поговаривают о нем всякие гадости, мол, с девушками, что к нам привозят, такие зверства творит, что подумать страшно. Не доверяю я ему, знаете ли, эта девочка еще молодая, куда ей попадать в лапы этого извращенца, повезло ей, я рядом оказалась, а будь кто другой, так и пропала бы… Да уж… Я это к чему, что Вы-то способны меня понять, ибо сама женщина, а то я тут одна, помочь мне некому, а так хоть Вы, потому что другие врачи и с мнением моим считаться не хотят, — медсестра закончила протирать Аксинью, бросила окровавленную тряпку в тазик и взяла другой, в котором были замочены какие-то бинты. Она достала их и начала медленно обвязывать сломанную руку, фиксируя ее в полусогнутом положении, — Меня зовут Ирина, если что, Вы обращайтесь так. — Приятно познакомиться, Елена. Этот врач мне изначально показался каким-то странным, доверие у меня к нему полностью пропало. К слову, что Вы скажете по поводу перелома? Смещение есть? Мне это нужно, чтобы узнать насколько он и во врачевании плох. А с его биографией я попозже разберусь, обязательно, — Никитина присела на стул и положила вещи к себе на колени, она и позабыла, что сама вымазалась в крови с ног до головы. — Смещения точно нет, это я могу сказать с уверенностью. Перелом странный, но с виду абсолютно обычный, закрытый и не опасен. Откуда крови столько-то… — Ирина заканчивала с рукой и переключилась на затылок, осматривая его и прощупывая пальцами на наличие каких-либо ярко выраженных трещин, но ничего не нашла, поэтому натянула на Аксинью белую рубашку в пол, накрыла ее одеялом и отставила ширму подальше. — Ясно, я поняла. Рука Вам тоже кажется странной, подумаю об этом позже… А на счет головы можете что-нибудь сказать? — Украдкой Елена посмотрела на абсолютно спокойную Баранцову, которую не волновало более ничего в этом мире, она покоряла очередной океан спокойствия, а ветер с громким свистом “свобода” хлестал паруса. — Тоже ничего такого, выглядит будто сильный ушиб, но от такого не отключаются так надолго, нашатырем водить бесполезно — ее надо сразу в сон, — аккуратно вводя шприц в вену, Ирина пустила дозу снотворного, от которой Аксинья постепенно менялась в лице, все больше и больше расслабляясь и отключаясь от внешнего мира. Медсестра позвала Елену с собой и та последовала в конец коридора погружаясь в размышления, так ничего и не ответив. Ее быстро привели в себя, указанием куда сложить вещи пострадавшей и предложением от которого она не смогла отказаться: — Если хотите, я сейчас Вам выпишу разрешение на то, чтобы Вы остались в палате на ночь — сделать это? Или Вы отправитесь домой? А ещё, помойте руки, Вы тоже вся в крови. Сидя на стуле у кровати Аксиньи, Никитина глядела в окно, где уже сгущались сумерки. Она вспоминала свой дом, кота, что подобрала сегодня и надеялась, что Андрей увидит записку в комнате для слуг на большом листе, где не менее огромными буквами было начиркано: “Налей молока в блюдце и поставь в мою комнату, а так же попроси кухарок отложить какого-то мяса, кота покормить.”, события сегодняшнего дня мелькали, как быстро сменяющиеся картинки на уголке тетрадки — только неправильно двинь пальцем и он застрянет на одном. Так она и застревала, то на нервирующем, то на расслабляющем, то на будоражащем, то на уничтожающем. Все это лезло в голову и мешало расслабиться, казалось, сейчас только спокойно сопящая Аксинья вдалеке от этих глупых забот, что только травят душу. На маленькой тумбочке лежала какая-то Богом забытая книга, а рядом стопка бумаги с пером, видимо, чтобы больной написал завещание. Елена взяла это все, но с другой целью: книгу использовала как подставку для листа, чтобы тот не гнулся и начинала писать, протягивая резкие петли левой рукой: “01.01.1890 Сегодня день чудес или несусветного бреда, тяжело находиться в обществе, когда тебя окружают одни маньяки и убийцы. Ужасно взбесил Шувалов, что так легко сбежал от меня, нервничаю теперь по каждому поводу. Раздражает. Были и хорошие новости, ко мне прибился какой-то кот, удивительно похожий на того, что подарила Аксинья. Все это, конечно, прекрасно, но с моим образом жизни, боюсь, он найдет кого-то более домашнего, чем я. Пока на праздниках — в усадьбе и то постоянно выпархиваю из гнезда на очередную стычку с Константином, а потом еще больше буду отсутствовать. Печально. Но вся эта позитивная часть перекрывается обветшалым зданием больницы, с осыпавшейся везде штукатуркой… Здесь в палате лежит Аксинья, без сознания и со сломанной рукой. Рука это вообще является верхом загадок, что вертятся у меня в голове. Есть некие доводы, но озвучивать их слишком рано… Да и как Шувалов вообще посмел позволить себе сотворить с ней такое? Она человек и даже не нападала на него (Я надеюсь). Во всяком случае, месть ему стала более личного характера и теперь я буду бороться до конца, во чтобы-то не стало. Уничтожу. Подводить итоги дня такая глупость и заниматься этим не хочу, жаль, что пишу не в дневнике, а тут — на каком-то оборванном старом листе, что валялся тут незнамо сколько. Прощаюсь.” Перед глазами немного плыло из-за того, что писала Елена практически в кромешной тьме. Конечно, вампиры видят ночью намного лучше людей, но не до такой степени, чтобы пытаться что-то выводить на бумаге, хотя этот факт ее не останавливал. Она пыталась найти что-то, чем можно занять свои руки, поэтому перевернула лист, где на обратной стороне проглядывалось слово “уничтожу”, что было написано с большим нажимом, чем остальные, и просто начала что-то вырисовывать пером, абсолютно не задумываясь об этом. Какие-то волнистые линии, переходящие в более плавные, где-то резко скалились углами, а где-то нежно вились, словно ветви винограда. Некоторые оставляли кляксы, которые обязаны были здесь быть, а некоторые не нарочно проходились маленькими точечками и кружками, как будто рюшами опускаясь на ворот. Спина предательски заболела и по всему телу отдавалась маленькими уколами усталость. Из-за отсутствия прямой осанки, позвоночник ломило ещё сильнее, поэтому Никитина решила поменять положение и встала со стула, положив на него книгу с бумагой. Прошагав до окна Елена обнаружила там дверь, которую сразу же открыла и оказалась на заснеженном балконе, что не был застеклён. Холодный воздух хлестал по щекам, как хорошая пощёчина и норовил скользнуть под рубашку, что пузырями раздувалась во все стороны. В кармане юбки лежали два свертка, небольших и продольных, нащупав их пальцами можно было сразу понять, что это сигареты. Достав одну такую, Никитина запустила ее в рот, попутно поджигая спичками, что лежали рядом. В воздух уползала маленькая струйка дыма, что все больше и больше расползалась, перебиваясь кольцами или бо́льшими клубами. Яд расползался по организму и целился прямо в мозг, норовив его уничтожить и поглотить, подмять под свою власть и управлять им. — Выделили такую палату, — дым снова полетел ввысь, — словно дочь Царя. У кого ещё увидишь балкон, да одиночную спальню? Обманывают, как могут. Видят, люди при деньгах. Не представляю какой потом счёт выставят за все эти удобства. Идиотизм, — сделав две последние затяжки, Елена воткнула окурок в снег на периле заборчика, ограждающего ее от падения вниз. На улице было жутко холодно и тоскливо, даже луна скрылась за тучами и мягкий серебристый свет не ласкал кожу. Может в силу физиологии, а может просто так, но для Никитиной этой чарующий диск был куда привлекательнее расплавляющего все на своем пути солнца. Его лучи не были такими мягкими, они не гладили по волосам, перебирая каждый отдельно, не убаюкивали как родное дитя. Только сжигали и без того бледную кожу Елены до состояния красных набухающих пятен и более ничего. Тихо захлопнув дверь Никитина вернулась на свой стул, попутно сбрасывая с плеч снежинки. Она вновь водрузила себе на ноги книгу и продолжила царапать пером бумагу, периодически опуская его в чернильницу. Из-за темноты было сложно разобрать очертания, казалось, это просто какие-то витиеватые, неразборчивые линии, что скользили вдоль листа. На кровати почувствовалась какое-то шевеление и Елена мгновенно повернула голову, устремив свой взгляд на Аксинью. Ее глаза нервно шевелились под веками, оказалось — это просто сон, что мешал ей спокойно отдыхать. Но, на удивление, это радовало намного больше, чем отсутствие движения и молчание, прерываемое тихими вздохами. Теперь, она даже подавала голос — слегка шевелила губами. Сквозь них просачивалось какое-то имя, но Никитина отчаянно не могла понять какое из-за тишины звуков издаваемых Баранцовой. Ее голову начало слегка покачивать из стороны в сторону, она была вся на нервах, дыхание участилось. Не зная что делать, Никитина подсела чуть ближе, слегка хлопнув ножкой стула об пол, она заглянула в лицо Аксиньи, но так и не увидела там признаков того, что та проснулась. Нужно было как-то ее успокоить, иначе она могла повредить сломанную руку, так содрогаясь. Наконец-то, речь стала более понятной, тихий шепот стал доноситься до острого уха Елены и с каждой секундой ее брови от удивления ползли вверх все выше и выше, Баранцова, перемешивая со словом "помоги", говорила ее имя. Причем, без отчества и без официальности, просто "Лена". Что нужно было сейчас придумать? Как спасти ее? Что за просьба пробивающаяся сквозь карканье воронов на ветках? Все это мешалось в голове, не давало покоя. Как же? И тут решение само пришло в голову, как-то спонтанно и совсем не свойственно. Никитина не любила касаться кого-то, не любила когда трогают ее. От этого по всему телу ползли мурашки и начинался непонятный зуд. Каждый физический контакт был словно ад, но в некоторые моменты подобного не было. И она четко помнила, что когда обнимала Федора это ощущение даже не подавало признаков существования. Прямо сейчас, она вложила свою холодную руку в кисть Аксиньи, что невольно ее сжала, будто передавая тепло. Сон Баранцовой стал спокойнее, дыхание вновь выровнялось и она перестала что-то шептать и метаться по кровати. Ладонь остудила ее пыл, спасла от пугающих фантазий разума. Наступила полная тишина. Опять. Но почему-то от этого не было тревожно и страшно за жизнь Аксиньи, стало так спокойно и приятно. Когда Елена держала за руку Баранцову, на удивление становилась более отстраненной от забот, словно таким образом она передавала их Аксинье, что по доброй воле взяла часть на себя. Никитина сжала пальцы покрепче, поглаживая большим теплую ладонь. Ее бледная кожа практически затухала на фоне более оранжевой и словно горящей. Она долго рассматривала их и удивлялась, какая мягкая рука у Баранцовой. Конечно, Елена держала ее не первый раз, тогда ещё на катке они ездили за руки, но это было совсем другое, толстые варежки закрывали доступ и это тепло было ей недоступно. Но сейчас, она почему-то не могла перестать разглядывать сцепившиеся ладони. Отчего-то именно это дарило ей покой. Дрёма медленно опускалась на глаза и застилала обзор, и без того темная комната становилась ещё темнее, а веки будто под весом тяжелейших наковален опускались вниз. Все тело ослабло, Никитина погрузилась в сон, но рука все ещё держалась за другую, теперь они делили сновидения на двоих: смакуя и отбирая ненужные и неприятные, оставляя лишь самые хорошие, чтобы с утра с наслаждением вспоминать именно их.