Про доверие, психологов и оригами

Арс просыпается от дикой сухости в горле, а ещё от боли в нём же, было ощущение, словно всю ночь кто-то тёр наждачкой по его гортани. Пить хотелось невыносимо, глаза резало болью от сухости, губы потрескались, в груди всё жгло. — Как ты? — взволнованно спрашивают сбоку. Арс чуть дёргается, выдыхает через мгновение облегченно, вспоминая вчерашний вечер. Антон сидит на кресле напротив дивана, смотрит взволнованно, кусая губы, а на коленях у него сидит Граф. — Вижу, вы подружились, — хрипит Арс. — Если честно, я боюсь двигаться, — говорит шёпотом Антон. — С утра я покормил его, а потом он сел мне на ноги, а как только я пытался до него дотронуться, он начинал шипеть и бить меня лапой. Мне вдохнуть лишний раз страшно. — Продажная морда, — фыркает Арс. — Он спал возле тебя всю ночь, — честно говорит Шаст. — Лечил тебя. — Ты же в курсе, что коты не лечат, а просто лежат с болеющим человеком, потому что он горячий, они просто греются. Знал ведь? — Да, конечно. — Впервые слышишь? — усмехается Арс, видя как Шаст отводит глаза в сторону. — Впервые в жизни, — усмехается тут же Шаст. — Правда, как ты? — Лучше, чем вчера вечером, но намного хуже, чем вчера утром. — Значит, к вечеру станет ещё хуже, — потирает пальцами устало переносицу Шаст. — Да не трогаю я тебя! — восклицает Антон на рычащего кота, отреагировавшего на движение. — Ты не спал? — Нет, не могу, не получается в незнакомых местах, — жмёт плечами Шаст. — Может, пару раз вздремнул в кресле за ночь. — Прости, — снова извиняется Арс. — После такого я обязан позвать Вас куда-то вечером? — усмехается Арс, цитируя Шасту его же слова. — Я бы сходил, — отвечает с улыбкой Шаст. — Но, боюсь, твой кот сожрёт меня, если я сдвинусь хоть на сантиметр. Померь температуру. Арс, не говоря ничего лишнего, дотягивается до градусника, лежащего на столике перед диваном, включает его, засовывая под майку. Арс ничего больше не говорит, только рассматривает Антона, который, кажется, точно так же рассматривает его. Ну, Шаст, скорее, рассматривает его как пациента врач, ищет какие-то новые симптомы на его лице, пытаясь оценить самочувствие Арсения. Арс же его разглядывает с любопытством, всё пытается оценить психолога для себя, и если внешне он уже дал психологу оценку, признав для себя и его привлекательность, и красоту, и эстетичность, то со вчерашнего вечера и по сей момент Арс оценивает психолога ещё и как человека, оценивает то, что у него внутри. Арс вспоминает Антона Андреевича — психолога, вспоминает Антона, которого угостил в кафе — ребёнок, и Шаст сейчас — заботливый, обеспокоенный, неравнодушный. Арс не может понять, что из этого настоящее, потому что не может один человек быть таким разным. Арс смотрит на Графа, лежащего у него на коленях, вчера Арс вслух ляпнул про то, что кот отреагировал на Шаста, прямо как на «него». Арс понимает, что он не сказал вслух про то, кем был тот самый «он», но всё равно, это было опасно, к тому же Антон наверняка это припомнит на сеансе, спросит, о ком была речь. И Арс ему ответит… Потому что скрывать это нет никакого смысла, не от человека, у которого рот заклеен пластырем под названием «врачебная тайна», не от человека, который просидел с ним больным всю ночь. К тому же, не такая это и тайна (если проигнорировать кое-какие детали), к тому же, Арс уже заговорил вчера о своей рухнувшей любви, чем открытее, искреннее и честнее он будет, тем быстрее избавится от нужды посещать психолога. Странные мысли, думает Арс, а странными они кажутся, потому что Арс вдруг осознаёт, что от психолога «избавляться» не хочет. Вот и знакомая проблема: вечно у Арса эта болезненная привязанность к людям, которым он успел что-то про себя рассказать, снова не сможет отпустить от себя человека, с которым позволил себе быть честным. А ещё Арс вспоминает, что на «него» Граф всегда шипел, рычал, но к себе его никогда не подпускал, он никогда бы не позволил себе лечь на ноги так, как лежит сейчас на ногах у Шастуна. Говорит ли это о чём-то? С другой стороны, «он» никогда Графа не кормил, не порывался даже, ему было плевать на этого кота, «он» считал, что следить за ним — это абсолютная обязанность Арса, как его хозяина, и даже когда Арса не было дома пару дней или когда он болел, «он» никогда не порывался позаботиться о питомце вместо Арса. А вот это уже, наверно, многое говорит о человеке… — Градусник, — вырывает из мыслей Арса голос Антона. — Что? — Арс окончательно возвращается в реальный мир, слышит, как пищит термометр. — А, — Арс быстро достаёт градусник. — Ты словно заснул с открытыми глазами, — улыбается Шаст без насмешки. — Задумался? — Угу, — Арс вздыхает тяжело, видя показатели температуры. — Тридцать восемь, ровно. — С самого утра, — хмурится Шаст. — Это плохо. Надо вызвать врача… — А ты? — У меня нет медицинского образования, — кривится Шаст. — Я психолог, а не психиатр. — А, да, прости… — Почему ты постоянно извиняешься? — хмурится недовольно Антон. — Тебе не нужно просить прощения за то, что ошибся с моим образованием. Не нужно извиняться за то, что я захотел остаться и присмотреть за тобой. — А ты захотел? — улыбается Арс, пока Шаст смущенно отводит взгляд в сторону. — Было бы обидно потерять клиента, — напущено ехидничает Шаст. — Да-да, — фырчит Арс, вылезая из-под одеяла. — И дело не в том, что я тебе нравлюсь, — ухмыляется Арс нагло, проходя на кухню. — Мне бы твою самооценку, — кривится Шаст. — Нравлюсь, — хрипит Арс с кухни со смехом. Шаст только раздраженно прикусывает щёку изнутри. «Нравится». Нет уж, может, и приплыли, но ещё не до такой степени. Восхищает, распаляет — да. Нравится? Пошёл к чёрту. — Находишь меня симпатичным? — явно язвит Арсений. — Ты напрашиваешься на кулак в лицо… — Как не профессионально, — смеётся раскатисто Арс, тут же закашливаясь. — Так и мы не на сеансе, — морщится Антон. — Как долго ты обычно терпишь, когда тебя пытаются склеить клиенты? — ухмыляется нагло Арс, садясь обратно на диван напротив Шаста с кружкой морса. — Меня не пытаются склеить клиенты, — краснеет Шаст. — Уверен, это неправда, — хмыкает Арс, пробегаясь глазами по Шасту от пят до макушки, и Шасту от этого открытого оценивающего взгляда становится ощутимо жарко. — Тебе… нравятся мужчины? — Шаст, правда, старается не звучать как испуганный ребёнок при этих словах, не сглатывать так тяжело слюну, не таращиться на Арса во все глаза. И у него почти получается. — Не только, — жмёт плечами Арс, напуская на себя такой непринуждённый вид, словно они говорят о пирожных, а не о сексуальной ориентации. — А тебе? — Девушки, — твёрдо отвечает Шаст. — И ты знаешь, что я занят. — Только девушки? — прячет разочарование за любопытством Арс. — Только. — Я не верю в это, — отвечает Арс спокойно, заворачиваясь в одеяло. — В то, что мне нравятся только девушки? — возмущенно вздыхает Шаст, нервно потирая лоб двумя пальцами. — В то, что кому-то, в принципе, нравится только один пол, — уводит глаза в сторону Арс. — Я не верю в сексуальную ориентацию. — В каком смысле? — хмурится Шаст, Граф спрыгивает с его коленей, перебегая к Арсу на диван, и он наконец чувствует, что может свободно двигаться, не боясь, что животное нападёт на него. Шасту почему-то в голову приходит, словно кот перебежал к Арсу, потому что согласен с его точкой зрения, но отмахивается от этой нелепой мысли. — В том, что ориентация… она как ограничитель, который нам прививают с детства, кто-то эти ограничения разрушает с возрастом, кого-то изначально воспитывают так, что… это либо вообще не проблема, либо ужасное табу. — И как воспитывали тебя? — спрашивает без промедления Шаст. — Ну, просто об этом никогда не говорили, — опускает глаза Арс. — Никогда не говорили, что это норма или такие люди есть, не то время, чтобы о таком говорить. Но при этом… Мне никогда и не говорили, что это плохо. Что таких людей не должно быть или что они больны, что их надо сжигать на костре, не говорили, что это неправильно. Просто молчали об этом, что дало мне возможность в нужный момент оценить всё это абсолютно самостоятельно. — И ты считаешь, что это нормально то, что тебе может нравиться человек вне зависимости от его пола? — Шаст ловит на себе резкий взгляд Арса и тут же добавляет, объясняясь: — Я не к тому, что я такое не признаю, я современный психолог, а не Зигмунд Фрейд. Для меня ориентация, какова бы она ни была, это норма. Я просто… пытаюсь понять, почему ты считаешь, словно её вообще не существует. Есть гетеро, гомо, бисексуальность, ради Бога. Но оно есть. Это не ограничители, это не какие-то контроллеры, просто это то, что тебе нравится. — Тебе нравится рис? — вдруг спрашивает Арсений, щуря глаза. — Э-э, нет, — мотает головой Шаст. — Тебе он не нравится, потому что не нравится или потому что у тебя из-за него проблемы со здоровьем из-за аллергии? — Не понимаю, к чему ты это… — Есть вероятность того, что тебе нравится рис на вкус. Но ты не будешь его есть, потому что у тебя существует ограничение, твой организм реагирует на него аллергией. Но если бы аллергии не было, не было бы этого ограничения, ты бы ел рис? — Так, — вздыхает Шаст, протирая пальцами устало глаза. — Я понял. Рис — потенциальный сексуальный партнёр, аллергия — взгляды общественности и воспитание, привитое с детства. Метафора просто ужасная, но допустим. А что если мне просто не нравится рис? — Откуда ты знаешь, если ни разу его нормально не пробовал? Я вот как-то раз съел клубнику, вроде, всю жизнь ел и всё нормально, а в тот раз меня высыпало, и больше я к клубнике не прикасаюсь. — Я ничего не понимаю… Арсений с Шаста только смеётся. И Антону от этого неловко становится, чувство, будто его из хищника превратили в подопытного кролика, и что за опыты на нём ставит Арс вообще неясно. — Я думаю, что всем могут нравиться все, — говорит Арс с мягкой улыбкой. — А я думаю, что всё же ориентация как явление существует и никуда нам не деться, природа определяет, кто нам нравится, — щурится опасно Шаст. — Природа… А откуда ты знаешь, что не борешься со своей природой каждый день? — Тебе так хочется видеть меня геем? — не выдерживает Шаст, роняя лицо в раскрытые ладони. — Мне не нравятся парни. — Спорим? — ухмыляется Арс. — На что тут спорить??? — распахивает глаза Шаст. — Спорим, что кого угодно можно влюбить в себя вне зависимости от пола? — И кто же этим будет заниматься? — смотрит широко открытыми глазами Шаст на Арса, поджимая губы. — Ты? — Я, — кивает Арс. — Это только спор, никаких высоких чувств. — То есть факт того, что у меня есть девушка, вообще никак не волнует? — Никаких высоких чувств, — пожимает плечами Арс. — Просто спорим на то, что ты признаешь, что тебя может тянуть к мужчине. — Ну, с чего мне на такое спорить? — То есть, доказывая мою неправоту, ты готов скинуть меня с крыши, но доказывая свою, не готов рискнуть гетеросексуальностью? — Хорошо, — резко соглашается Шаст, выпрямляясь по струнке. — Спорим, а ещё на то, что ты сможешь закончить терапию. — Хм, — ухмыляется Арс немного раздражённо. — Ладно, — кивает он, — спорим, — Арс протягивает ладонь, Шаст принимает рукопожатие. Шаст разбивает спор второй рукой. — И каким образом ты будешь мне это доказывать? — поднимает одну бровь Шаст, обозначая скепсис. — Засосёшь? — Если захочешь, — щурит презрительно глаза Арс. — Тебе нравится девчонка и ты сразу лезешь к ней целоваться, чтобы произвести впечатление? — Я тебе нравлюсь? — тут же распахивает широко глаза Шаст. — Я не это сказал, — вздыхает Арс. — Спасибо тебе большое, что… помог, присмотрел. Но тебе бы домой, проспаться, а то у тебя явно не варит голова. — Я с недосыпом, ты с температурой, — хмыкает Шаст. — Завтра мы пожалеем об этом споре, — разводит руками Антон, после чего всё же соскребает себя с кресла. — Да? — Определенно, — кивает Арс. — Серёжа бы сказал: лучше жалеть о том, что сказал и сделал, чем о том, что не сделал и не сказал. После этого Шаст одевается, благодарит за ужин, который он нашёл ночью у Арса в холодильнике, желает выздоровления, а так же просит, чтобы в случае реального ухудшения самочувствия Арс обязательно ему звонил или писал. Арс улыбается ему бесконечно тепло и мягко, уже фактически выпроваживая из квартиры, подталкивая в плечи. Остаток выходных Арс лечится, в понедельник выходит на работу с всё ещё саднящим горлом, но хоть температуры не было, Серёжа пытается вытолкнуть его на больничный, говоря, что оплатит его, Арс только отмахивается, говорит, что чувствует себя вообще-то прекрасно и даже лучше, чем в своём обычном состоянии при здоровье. Серёжа смотрит на него не то, что с недоверием, а с открытым подозрением, он напрягся ещё в прошлый раз их разговора с Арсением, когда тот расплылся в той самой своей улыбке, которую Серый множество раз до этого видел. И прекрасно знал, что за ней следует, только вот радостного в этом было ничего. Если Арс влюбится в психолога, это будет пиздецом по всем пунктам: это его психолог, у него есть девушка, да и Шаст… Серёжа на секунду представляет Арса и Шаста в отношениях, нет, это однозначно пиздец, нельзя Люциферу с Лилит мутить. Думает об этом Серёжа достаточно долго, думает чисто теоретически, а потом… — На что ты с ним поспорил?! — орёт Серёжа, когда они с Шастом встречаются на неделе. — Не ори, — морщится тут же Шаст. — Я сам сейчас не понимаю, на кой хуй я ввязался в это. Жилось мне слишком спокойно, видимо. Но это ведь не важно? Мне девушки нравятся. — Знал бы ты, блять, сколько раз я это слышал, — вымученно стонет Серёжа, роняя лицо в ладони. — Пиздец, Шаст, умывай руки, откажись от спора, как угодно вывернись из этого. — Что ты хочешь мне этим сказать? — хмурится Шаст. — Ты же сказал мне ничего про него не рассказывать, — смотрит раздражённо Серый. — Давай представим, что есть некий парень А, этот парень со средней школы получал того, кого хотел, вне зависимости от его пола, ориентации, возраста, положения. Он мог влюбить в себя кого угодно, просто умел подстроиться под любого, а потом подчинить себе, сердца — трофеи. Парень А был тем ещё мудаком, который просто игрался с людьми. И в один день его конкретно так разъебала реальная жизнь. Что и стало причиной того, что он стал плюс-минус человечным. А потом жизнь разъебала его второй раз. И парень А стал… таким, каким остаётся по сей день. — Как..? — Шаст прикусывает язык, он не должен спрашивать ничего об Арсе и всё, что ему сейчас рассказал Серёжа, ему тоже следует выкинуть из головы, словно он этого не слышал. — Просто держись от него подальше в таком плане, Шаст, — говорит Серёжа, чуть ли не сквозь зубы. — Если не хочешь собирать своё сердце полжизни по крупицам. А потом Серый уходит. Шаст понятия не имеет, что делать с этой информацией, с этим предостережением, что делать с этим проклятым спором, может, стоит надеяться на то, что Арсений точно так же уже о нём жалеет и Шасту удастся его уломать на разрыв этого всего, он ведь был не в себе из-за температуры. Сейчас Шаст снова себя обрывает, нет, Арс точно был в себе, к тому же он чуть ли не с первой встречи стрелял в Шаста глазами, только вот при этом он и зубы показывал, а сейчас, хоть он и продолжает язвить, огрызаться и паясничать, что-то изменилось. И не только в Арсении… Но после чего? — Крыша, — выдыхает Шаст, в его глазах блестит озарение и понимание. Шаст, едва заскакивает в свой кабинет, прикрывает плотно дверь, тут же открывает нижний ящик шкафа ключом, заглядывает в своё подобие архива, бегает пальцами по папкам в ящике, выхватывает нужную, тут же её открывая, достаёт несколько нужных файлов, в которых хранились записи с сеансов с Арсением, дополненные некоторыми мыслями и наблюдениями, которые были сделаны Шастом в тот день, когда он повёз Арса домой. — Проблемы с доверием, — бегает глазами по собственным строчкам. — Боль в кисти, психосоматическая боль. Стокгольмский синдром? Почему именно это пришло ему в голову? — хмурится Шаст, то стуча ручкой по столу, то принимаясь её грызть. — Стокгольмский синдром. Сильная эмоциональная связь, сочувствие или даже влюблённость в своего захватчика. Синдром часто формируется специально, — задумчиво тянет Шаст, вспоминая лекцию ещё со времён учёбы. — Переговорщики часто пытались спровоцировать у заложников стокгольмский синдром, чтобы они сочувствовали террористам, потому что это снижало риск того, что заложники попытаются напасть на террористов, а это, в свою очередь, снижало вероятность того, что заложники пострадают. А террористам пытались внушить симпатию к заложникам, обратный — «лимский» синдром… Почему именно это пришло ему в голову… Шаст курит на крыше, всё пытается свести то, что никак не сводится в одну картину. Набирает номер одного своего старого знакомого, ждёт терпеливо. — Алло! — Шаст вдыхает полной грудью, считает в уме до трёх, спокойнее. — Привет, да, слушай, я рад поболтать, но звоню по делу, — Шаст игнорирует все слова по типу: у Антона по-другому и не бывает. — Прошу тебя, это важно, — фокусирует внимание собеседника Шаст. — Я сейчас дико жалею, что отдалился от всех знакомых психиатров, но мне очень-очень нужна твоя помощь. Скажи, прошу, скажи, что у Вас есть какая-то общая цифровая база со всеми, кто стоял на психиатрическом учёте. — Такой нет, — отвечает старый друг Шаста. — Общей нет, у каждого учреждения своя база и в большинстве русских они до сих пор бумажные, только архивы, Шаст. — Блять, — Шаст выдыхает резко сигаретный дым, — херово. Я не могу послать запросы во все клиники и ждать вечность! — Думаешь, у тебя кто-то, кто стоял на учёте? — У меня закрадывается подозрение… — Шаст, — обрывает с тяжёлым вздохом друг. — Для подачи запроса на открытие тебе архива и тем более личного дела пациента у тебя должны быть реальные, веские основания, не просто предчувствие херовое, твоя чуйка никого не убедит. — Моя чуйка никогда меня не подводила, — огрызается Шаст. — Однажды подведёт, — спокойно отвечают с другого конца. — Ты можешь подать запрос, в конкретную клинику, но, я так понимаю, что ты не знаешь, в какой клинике искать. — А если я даже не хочу знать про клиента, а про кого-нибудь из его родственников к примеру? — Тогда вообще без шансов, Шаст, — отрезает друг. — Ладно, я понял, ладно, — Шаст тушит сигарету в снегу. — Что-нибудь придумаем. — После этой фразы не следует ничего хорошего… Шаст сбрасывает вызов, возвращается в кабинет. — Опять без куртки? — Господи Боже!!! — хватается за сердце Шаст, пригибаясь к полу, отворачиваясь резко. — Что Вы тут делаете?! — Опять на «Вы»? — вскидывает брови Арсений. — Что ты тут делаешь? — повторяет вопрос Шаст, сгребая со стола записи об Арсе. — Ну… Я пришёл на сеанс, как и обычно в субботу, — Шаст смотрит на него совершенно непонимающе. — Что? — не понимает Арс. — Сегодня разве не пятница? — Нет, — качает головой Арс, пока его брови так и сползаются к переносице, пока выражения лица становится жалобным. — Ты нормально себя чувствуешь? — Да, да, конечно, — Шаст трёт глаза, — просто иногда теряюсь в днях, ничего особенного, заработался, — смеётся как-то нервно. — Дни в один непрерывный сливаются. Всё никак не остановится, хах… — Знаешь, — Арс склоняет голову набок. — Когда я пришёл к тебе в воскресенье после того, как ты чуть не уронил меня с крыши, я подумал, если ещё раз увижу его таким уставшим, заберу домой, как брошенного щенка, откормлю, уложу спать, поставлю на ноги. — Избавь меня, — закатывает глаза Шаст, усаживаясь наконец в кресло. — Хм… — Что? — Шаст убирает старые записи в папку. — Ты думал, что сегодня пятница, — Шаст кивает, — то есть по твоему сбитому понятию времени я должен был прийти завтра. Но ты пересматривал записи. — Я часто пересматриваю записи, — ведёт плечом Шаст. — Особенно, когда дело касается сложных клиентов. — Я сложный? — у Арса брови взлетают в показательном удивлении. — Все, кто закрывается и не говорит правду, сложен, — смотрит строго Шаст. — Я открыт. «Ложь», — думает Шаст. — И я честен. «А вот это вообще пиздёж». — Как ты относишься к ограничению свободы? — вдруг спрашивает Шаст. Арс старается не выглядеть удивлённым, у него получается. — Смотря в какой мере, смотря кто и кому ограничивает, смотря при каких обстоятельствах, — почти не задумываясь, отвечает Арс, складывая руки на груди. Защитная поза, жест, говорящий о том, что эта тема некомфортна. — Захватчик. Заложник. Насилие, — три слова, а у Арса мурашки по спине, глаза прикрываются, пока дыхание перехватывает. — Давай сыграем в ассоциации, — вдруг говорит Шаст. — Я буду говорить слово, ты — одно в ответ, первое, что придёт в голову. Не задумывайся ни на секунду, попытаешься соврать, секунда промедления — я это увижу. — Арс вымученно вздыхает, но кивает в знак принятия правил. — Хорошо, начинаем. Дом. — Крепость, — быстро отвечает Арс. — Детство. — Двор. — Семья, — продолжает быстро говорить Шаст, записывая каждое своё слово и ответ Арса. — Правда. — Юность. — Глупость, — хмыкает Арс. — Грех. — Вера, к чему это? — вздыхает Арс. — Свобода, — продолжает настойчиво Шаст. — Иллюзия, — мотает головой Арс, продолжая эту странную игру. — Зависимость. — Норма. — Насилие. — Причина. — Лишение свободы. — Это два слова, — отводит глаза в сторону Арс. — Да, ты прав, — улыбается мягко Шаст, отступая, пока внутри всё бьёт тревогу, чуйка так и сходит с ума. Шаст услышал достаточно, и последнее: уход от ответа сказал Антону гораздо больше, чем предыдущие ответы вместе взятые. — Давай обсудим твои ассоциации. Дом — крепость, тут и говорить нечего, но тем не менее ты меня впустил в свою крепость, это снова было доверие в разумных пределах? — Нет, это было доверие другого толка, — вздыхает Арс. — Как доверие к человеку, который удержал тебя над двадцатиэтажной пропастью. — А ты уверен, что доверился мне именно потому, что я тебя удержал? — хмыкает Шаст, пронзая холодным взглядом. — Ты уверен, что ты не доверился мне именно потому, что я тебя чуть не угробил? — Это было бы странно, — говорит абсолютно безэмоционально Арс, а Антон видит, как какой-то огонёк раздражения бегает в голубых глазах. — Странно, — тянет задумчиво Антон, пробегаясь кончиком языка по губам, поднимая глаза к потолку. — А многие находят это горячим, знаешь, влюбиться в человека, который в любой момент может забрать твою жизнь, — Шаст бросает мимолётный взгляд на кисть Арса: сжата… Судорога. — Кто-то считает романтичным исправить злодея, обуздать его характер. — В этом нет ничего романтичного, сексуального или привлекательного, — шипит Арс, массируя второй рукой свою кисть. — Это идиотизм, самопожертвование и мазохизм. — Рад, что ты это понимаешь, — губы Антона дёргаются в нерешительной улыбке, в которой нет и намёка на искренность, только мелкое послевкусие жалости. — Давай дальше, — опускает глаза к записям Шаст. — Детство — двор. Что-нибудь разъяснишь, добавишь? — Арс только пожимает плечами, встречаясь с психологом глазами, что тут ещё объяснять? Двор и двор. Старое футбольное поле, порванная сетка ворот, железки, к которым прилипали зимой языками, ржавая горка и вечный поиск того, чем себя занять с друзьями. — Хорошо. Семья — правда, что ты хотел этим сказать? — Это ведь игра в ассоциации, — жмёт плечами Арс, — это просто то, что первым пришло мне в голову. Наверно, потому что они всегда были честны со мной. Родители, сестра. Они никогда не врали. — Тем страннее твоя проблема сейчас, — поджимает губы Шаст. — Очень часто проблемы с доверием идут из детства. Ложь и тайны в семье, скандалы и ругань в доме, развод, измены, переменчивое поведение родителей. В первую нашу встречу ты сказал, что не хочешь говорить о детстве, почему? — Я сказал: не о чем там говорить, — поправляет Арс, — и сказал я это, потому что чётко понимаю, что если и идут откуда-то мои проблемы, то только не с детства, не семьи. С ними у меня всё было и есть нормально. — Ты слишком резко менял тогда тему, игнорируя слишком много моих вопросов, поэтому мне было сложно оценить, о чём ты не хотел говорить и о чём говорить просто не счёл нужным, — говорит Шаст без какой-либо претензии, абсолютно спокойно. — Хорошо. Юность — глупость, — Шаст только усмехается, — если бы я писал песни, я бы несомненно это использовал, а так, только и могу что спросить, что ты хотел этим сказать, — снова у Арса этот взгляд, мол, это же абсолютно очевидно, что он хотел этим сказать. Все в юности абсолютные идиоты, и он не был исключением. — Ладно, понял, — кивает Шаст, словно прочитав мысли. — Грех — вера. Почему? — Потому что нет ничего губительнее, — говорит Арс тихо, в момент как-то помрачнев. — Нет ничего страшнее человека, который искренне верит, каждой своей клеточкой тела верит, что он делает что-то во благо всех. Нет ничего губительнее, чем вера в миссию, вера в себя, в своего человека, вера непозволительна. Надейся, сколько хочешь, верить — забудь. — Да… Ты совсем меня не пугаешь, — выдыхает рвано Антон, делая пометку в записях. — Почему свобода — иллюзия, а зависимость — норма? — Одно из другого следует, — смотрит прямо в глаза Шаста Арсений. — Свобода — это отсутствие ограничений, а зависимость — это ограничение. У всех есть зависимости, соответственно, никто не может быть свободен, а значит, свобода — иллюзия. — Допустим, я курю, — пожимает плечами Шаст. — А твоя зависимость в чём? — Курение — это не то, про что я говорил. Курение, наркотики, алкоголь — это всё химия, это искусственные зависимости, которые мы себе привили. Ты не родился с этим, ты пичкал себя сигаретами, первое время ведь ты делал это через силу, давясь дымом, но продолжал травить себя через кашель, чтобы привыкнуть, чтобы начать получать от этого кайф. Это не то. Я говорил про наши внутренние зависимости. То, что сформировала в нас наша жизнь или среда… Что-то… Какое-то событие, может… Перевернувшее жизнь. — Например? — Шаст прекрасно понимает, о чём Арс говорит, но ему надо больше услышать именно от Арса, чтобы было больше сведений, чтобы картинка в голове начала складываться чётче. — У каждого своё, — опускает глаза вниз Арс. — Зависимость от острых ощущений, зависимость от чувства новой покупки, зависимость от внимания, зависимость от чужой оценки. Каждому своё. — И что ты бы присвоил мне? — улыбается мягко Шаст, он встаёт с кресла, заваривает Арсу кофе и себе чай. — Не знаю, — честно отвечает Арс, — пока не понял. Но обязательно пойму. — Хорошо, а ты? — переводит всё-таки стрелки Антон. — Я сомневаюсь, что в тебе есть жажда острых ощущений и внимания. — Это-то во мне как раз-таки есть, как мне кажется, или было, сложно сказать, было точно, — вздыхает Арс. — Сейчас — не знаю, может, это осталось во мне в какой-то мере, не в той, что было во время учёбы в школе или в институте. — И какой ты был в это время? — улыбается мягко Шаст. Арсений не может отделаться от ощущения, что психолог пытается вывести его на какое-то конкретное откровение, что не просто так это всё, ну, разумеется, что не просто так. Эти ассоциации, как попытка влезть глубже Арсу в голову, только если в предыдущие их разговоры Арсу казалось, что Шаст просто пытается узнать его, то сейчас ему кажется, что Антон пытается узнать что-то конкретное. — Я был… Пожалуй, я был невыносим, многие люди бы охарактеризовали меня так. — Я бы охарактеризовал тебя так и сейчас, — хмыкает Шастун с усмешкой. — Но это неважно, я хочу услышать, как ты сам себя определил бы в то время. Не то, как ты себя чувствовал тогда, а как ты сейчас чувствуешь того себя. — Высокомерный, — отвечает Арс, почти не задумываясь. — Самонадеянный. Упрямый. — То есть немного изменилось, — усмехается Шаст. — Я использовал людей в своих целях, — опускает глаза в пол Арсений. — Я… Не придавал значения чужим чувствам. Я заботился о себе, может, о Серёже, но ни о ком больше. — Это нормально, — говорит с каким-то сожалением Антон. — Заботиться о себе и своих близких. — Нет, — закусывает изнутри щёку Арс. — Я помыкал и манипулировал людьми, которые были в меня влюблены. Использовал тех, что меня любили. Влюблял в себя из любопытства… Азарта. Чтобы кто-то написал за меня курсовую, чтобы препод поставил высший балл за экзамен. — Ты спал с преподавателями..? — Я этого не говорил, — стреляет в Шаста глазами Арсений. — Но это вытекает из того, что ты сказал. — Знаешь, чем проще всего управлять людьми? Что использовать? — резко спрашивает Арс, заглядывая психологу прямо в глаза. — Можно достичь гораздо большего, не давая что-то человеку, а заставив его думать, что ты можешь это дать ему. Использовать это. — И что ты можешь дать мне? — вздёргивает бровь Шаст, смотря холодно. — Что? — теряется Арс, моргает часто. — Тот спор, ты помнишь, что поспорил со мной? — Шаст дожидается нерешительного кивка со стороны Арса. — Так что ты можешь предложить мне, чтобы я понял, что меня может тянуть к мужчине? — Это другое, — мотает головой Арс, прикрывая веки. — Ты меня не понял, — Арс дотягивается до квадратиков бумаги, принимаясь тут же сгибать фигуры. — То, что происходит сейчас, это другое. Мне от тебя ничего не нужно, мне просто нравится с тобой общаться, с тобой интересно, — Арс поджимает губы, проводя твёрдо пальцами по линии сгиба, в груди всё спирает от боли. — Я не хочу тобой воспользоваться, потому что мне нечего у тебя взять… Нет, не так... Потому что я больше не такой человек. Шаст слушает абсолютно молча, ему не нравится вид, с которым Арс говорит об этом, Шасту в принципе не нравится вот этот режим Арса. Антон не знает, как это назвать, но замечает это не в первый раз: когда Шаст задевает что-то, что Арс, очевидно, не хочет, чтобы задевали, он становится противоречиво честным, начинает говорить то, что думает, открывает какие-то факты о себе, сбивая с толку их количеством и откровенностью. Шаст никак не может отделаться от ощущения, словно Арс пытается пустить его по ложному следу, кажется, эта честность касательно чего-то о себе отвлекает Шаста от какой-то проблемы, которая по-настоящему заслуживает его внимания. С того момента, как Шаст пересмотрел записи, он не может отделаться от чувства какой-то иррациональной тревоги, плохого предчувствия, только вот Шаст знал, что, так называемое, плохое предчувствие или интуиция имеет научное объяснение — это сверхбыстрая обработка какой-то информации мозгом, настолько быстрая, что ты не успеваешь её осознать, но мозг что-то понимает и начинает посылать вот это чувство тревоги, нервозности. Шасту бы понять, что его мозг переварил без его осознания. — Я не хотел тебя как-то обидеть, — говорит Арс, понурив голову, делает последние сгибы, поправляет оригами в виде цветка. — Прости, если тебя задел этот спор, — снова он извиняется, почему он постоянно извиняется? — Я просто… Я ведь сказал: никаких высоких чувств. Просто доказать тебе, что тебе могут нравиться и парни. Я не спорил на твоё сердце. — Почему тогда у меня ощущение, что именно это ты и сделал? — вскидывает резко подбородок Шаст. — Этот спор. Был ошибкой. Я повёлся как идиот. Это было непрофессионально. И отвозить тебя тогда не должен был. — Ты так говоришь, будто ты со мной переспал, а не позаботился обо мне с температурой, — возмущается Арс. — Это не важно! То есть, хорошо, конечно, что всё не так запущено, но, — Шаст резко отводит лицо к стене, кусая щёки изнутри, пытается подобрать слова. — Я не знаю. Ты то и дело делаешь что-то такое, что формирует между нами личные отношения, а не врачебно-клиентские. Ты не должен делать мне массаж, звать в кафе, пытаться меня склеить, пусть и на спор или в шутку! Я не должен был везти тебя домой и сидеть ночь с твоим котом, не должен был соглашаться на этот спор. Ты мой клиент, я твой психолог. Перестань стирать эту грань. — Ладно, — пожимает плечами Арс. — Я тебя услышал. Отношения: клиент-психолог и точка. Тебе нравятся только девушки, у тебя есть девушка и всё у вас с ней хорошо, — изгибает губы в дёрганой ухмылке Арсений. — Никакого взаимодействия вне сеансов? — Да, — кивает Шаст, пока в его глазах горит решительность. — Если пересечёмся где-то вне этого офиса — мы не знакомы. Разговор в течение часа сеанса. — Ага, — хмыкает Арс, а Шаст не очень хорошо понимает его эмоции сейчас. Кажется, он расстроен… — Психолог-клиент, разговор — сеанс, улица — незнакомцы. Предельно ясно. — Хорошо, — кивает медленно Шаст, бегая глазами по чужому лицу. — Прояснили. Теперь давай вернёмся к ассоциациям. Насилие — причина, что это значит? — И-и-и-и, — тянет Арс, смотря на часы, — время вышло, — улыбается натянуто он, тут же подскакивая с кресла и уходя за курткой. — Арс! — окликает Шаст почти обречённо. — Разговор — сеанс, а сеанс закончился, — пожимает плечами Арс, улыбаясь с поджатыми губами. Шаст скрипит зубами. — До встречи. Наверно. — Блять, — шепчет Шаст, падая лицом в собственные ладони, когда Арс уходит. На душе у самого как-то паршиво, кажется, он его обидел… Шаст смотрит на обведённые в кружок «Насилие — причина???». Шаст не знает, что это значит. Шаст не знает, что дальше делать.