Про доверие, психологов и оригами

Арса изнутри разрывает злостью. И самое мерзкое, что он не может понять, не может определить этой злости источник, причину, почему он вообще начал её чувствовать. Да, сначала слова психолога о том, что их отношения должны оставаться сугубо за гранью «клиент-психолог» его и расстроили, может даже разочаровали, но потом Арс почувствовал очень сильное раздражение, не такое, как было прежде на Шастуна, не дразнящее, не азартное, а настоящее раздражение, сопровождающееся неприязнью, только вот с чего бы? Такое он чувствовал раньше… Когда у Арса забрали «его». Арсений не замечает, как доходит от остановки до своего дома, как поднимается в квартиру, всё это проходит как-то мимо него, он моется в душе, врубая чуть ли не кипяток, пытается согреться, пытается отвлечься от собственных мыслей, от воспоминаний. От этого мерзкого чувства, разъедавшего грудь изнутри. — Они разные, они совершенно разные, — говорит себе Арс, а в собственные слова поверить не может, всё равно видит в Шастуне «его», слышит его голос, видит его переменчивость, чувствует «его» в поступках, решениях Антона. Арс понимает, что действительно хотел получить Шастуна, в том самом смысле получить, потому что он слишком напоминает того, по кому Арс скучает безумно, кого он больше не имеет права видеть. Арсу было абсолютно плевать на девушку Антона, плевать было, кажется, и на самого Антона. Арсу бы закрыть чем-то эту зияющую пропасть внутри, закрыть её кем-то похожим, и хоть Арс повторяет себе в сотый раз, что они совсем не похожи, всё равно убедить себя не может. Он хотел Шастуна, хотел воспользоваться им. И отказ Шаста взбесил, как и взбесила пришедшая с ним трезвость ума, когда с разочарованием пришло и понимание, что Арс всё так же продолжает использовать людей в своих целях, разбивает сердца, чтобы исцелить своё. Арс чувствует раздражение, чувствует злость и почти что гнев. Только вот чувствует он всё это на самого себя. — Ты какой-то грустный, — говорит Ира Шасту, когда тот, вернувшись с работы, сидит на кухне с кружкой чая. — Что-то случилось? Шаст плетётся кое-как от стола к дивану, заваливается рядом с Ирой, прижимаясь лбом к её плечу. — Что такое, Тош? — мягко спрашивает Ира, гладя по растрепавшимся из-за ветра волосам. — Я не знаю, — вздыхает Шаст тяжело. — Кажется, я обидел одного своего клиента… — Обидел? — хмурится Ира. — Разве это происходит не регулярно с тем, как ты им говоришь всё в лоб? Тош, пообижается немного, а потом поймёт, что ты был прав и успокоится. — Тогда почему я чувствую себя так, словно только что разбил любимую мамину вазу? — зажмуривается резко Шаст, обнимая Иру двумя руками. — Это что за чувство такое? — улыбается девушка. Шаст не понимает, почему Ира вдруг стала такой тёплой после неизвестно скольки недель, месяцев холода и полного игнорирования Шаста. Шаст думает, что тут только два варианта: либо у них наконец начало всё налаживаться, либо Ире от него что-то нужно. Ире на самом деле от Шаста ничего нужно не было, просто она слишком давно не видела вот такого Антона. Она видела его периодически злым, раздражённым, уставшим, обиженным, но не грустным, не тосковавшим словно бы. Ира искренне беспокоится, потому что не помнит, когда последний раз видела у Антона эту печаль и лёгкую разбитость. — Словно я сделал случайно что-то такое, что сделает больно человеку, который мне дорог, — поджимает губы Шаст. — Но он же тебе не дорог? — Нет. Не знаю. Он… Он мне нравится. Но при этом он меня пугает, потому что он… Я не знаю, как это сказать, Ир, ты же знаешь, я не могу говорить с тобой о клиентах. — Вряд ли мы когда-то с ним пересечёмся, — улыбается мягко Ира, подмигивая. — Всё равно не могу, — прикрывает глаза Шаст. — Я просто чувствую, словно… Он меняет меня… — В хорошую или плохую сторону? — спрашивает тихо Ира, гладя по плечам. — Ты же знаешь, какой я у тебя шабутной, — улыбается мягко Шаст, перехватывая её руку, прижимаясь губами к ладони. — Ещё как знаю, — улыбается тихо она. — Но рядом с тобой я становлюсь спокойнее, — говорит шёпотом Шаст, кладя ладонь Иры в своей руке к себе на грудь. — Ты словно заземляешь моё электричество, в хорошем смысле. С тобой я не бьюсь током, не врежу окружающим, не искрю так сильно. А с ним… Ир… Я будто распаляюсь в тысячу раз сильнее, чем мог бы, — говорит Шаст, смотря в потолок, Ира хмурится, разглядывая его лицо. — Он прямо раздраконивает меня, распаляет, а я только и рад вестись. Я становлюсь каким-то идиотом рядом с ним. Подчиняюсь любопытству, безумию, озорству. Вот-вот оступлюсь, идя за ним, надо бы вернуться в безопасность, а потом и заметить не успел, как уже прыгаю через пропасть прямо за ним вслед. — Звучит, не очень хорошо, Тош, — поджимает губы Ира. — Может, тебе стоило бы передать его Диме? — Не хочу, — дуется Шаст. — Ты как ребёнок, который не хочет делиться игрушками, — говорит строго Ира. — Они не игрушки, мои клиенты, — хмурится Шаст. — А я не ребёнок. Просто я хочу сам понять, что он скрывает. — Ребёнок, — улыбается мягко Ира, оставляя поцелуй на щеке. — И что, по-твоему, он такого скрывает, что тебя это так держит? — Не знаю, но… мне кажется… — Чуйка, — догадывается Ира, улыбаясь. — Ты же знаешь, что она меня никогда не подводила, — Шаст выворачивается в её руках, чтобы заглянуть в глаза. — И мне кажется, я не знаю, как это объяснить, но его поведение, словно он знаком не то, что с процессом у психологов, такое ощущение, словно он знает, что нужно мне говорить, чтобы я по психиатрическим алгоритмам делал вывод, что с ним всё хорошо. — Не совсем понимаю… — Как-то мы с Димой подняли тему, как себя вести, чтобы психиатр не заподозрил, что у тебя какие-либо отклонения, — начинает Шаст. — А я думала, вы футбол обсуждаете, — вздыхает тяжело Ира. — И это тоже, но не всегда ведь, — улыбается ей Шаст. — Он рассказал мне, как ведут себя люди, которые лежали в клинике и, каждый день работая со специалистами, научились, приспособились вести себя так, чтобы не вызывать у психиатров никаких волнений, чтобы, не знаю, им там не выписали новые таблетки или чтобы их пораньше выпустили из лечебницы. Обычно они могли быть очень замкнутыми, а как только разговор заходил о чём-то травмирующем, они тут же становились слишком открытыми. Знаешь, начинали говорить всё, что приходит в голову, как бы обезоруживая врача своей честностью. Но на самом деле, они уводили разговор в другое русло, психиатр даже не замечал, как пациент сменил тему, ещё и рад был тому, что пациент с ним так безгранично честен. — Тебе кажется, что этот твой делает точно так же? Шаст молчит, кусая губы. Думает ли он, что Арс делает это? Шаст уверен в этом на сто процентов. Вопрос только в том, делает ли Арс это осознанно или нет. Потому что, как сказал Серёжа и как сказал потом сам Арсений, у того есть выдающиеся способности в коммуникации с людьми: влюбить в себя, заставить людей дать тебе то, что тебе нужно, мастерски манипулировать ими. Вспоминаются его слова про то, что главное — вовсе не то, что ты можешь дать человеку, а то, что ты можешь заставить его думать, что ты можешь дать ему. Шасту эта мысль не понравилась, хоть он понимает, что в ней определённо есть смысл, возможно, это и очень действенно, только вот человеческого в этом ничего нет. Только расчёт, холодная рациональность, никаких чувств и эмоций, никакой сентиментальности. Шаст думал, что доверие строится на сентиментальности… А потом Шаст задумывается: а не сделал ли именно это он с Арсом: заставил его думать, что спасёт его, что удержит над любой пропастью, что если Шаст как раз-таки заставил Арса думать, что вытащит его из того болота, в котором тот сейчас тонет. Нет, это другое, одёргивает себя Антон, потому что он не манипулировал, потому что он действительно хочет Арсу помочь, и он ему поможет. Это его работа. — Ты слишком много думаешь о нём и об этом случае, — Ира вскарабкивается на Шаста всем телом, обвивая руками его шею, вовлекает в долгий поцелуй и Шаст очень быстро перестаёт думать об этом, обо всём… Арс чувствует, что злость его не отпускает, а теперь она ещё и подпитывалась какой-то иррациональной обидой. Сначала этот человек рискует его жизнью (не важно, что там был этот чёртов выступ балкона!), а потом едва ли Арс начинает общаться с ним открыто, проявлять своё доверие, он на него злится, говорит, что их отношения должны оставаться за чёткой гранью, переступать которую Арсу строго запрещено. Психолог-клиент. Охеренные отношения. Арс начинает злиться просто на слово «клиент», он так часто повторяет его у себя в уме, что абсолютно теряет смысл этого слова, это просто какая-то мешанина звуков. Что-то похожее на «клей» и «пациент». Арсу почему-то паршиво так, как давно не было. Он не может сидеть на одном месте, ходит по квартире из угла в угол как неприкаянный, не знает, чем себя занять. Графа, кажется, это его метание по квартире немного пугает, он смотрит на Арса во все глаза, только и успевает следить взглядом за хозяином. Арс думает, что давненько он не убирался, пылесосит дом, моет пол, протирает пыль, кухня натёрта до блеска, все зеркала вычищены, раковина и ванна блестят. Пока руки и мысли Арса были заняты уборкой, всё было относительно хорошо, голова была пуста, сердце немного успокоилось. Как только с наведением марафета было покончено, Арсений валится на диван рядом с Графом, который только недавно вылез из шкафа, там он прятался от пылесоса, Арс чувствует, как внутри всё снова начинает жечь. И Арс, кажется, понимает почему. Каждый раз, стоило Арсу начать с кем-то флиртовать, провоцировать на что-то, добиваться внимания человека, ему всегда отвечали заинтересованностью, охотно, его всегда одаривали вниманием и поддерживали этот его игривый флирт, и Шаст поначалу был таким же. Он вёлся на эти поддразнивания, смеялся с них, отвечал колкостью на колкость, язвительностью на язвительность, шутливым заигрыванием на флирт. Он играл с ним в эту игру «Кто первый засмущается и сделает шаг назад». Он вёлся на провокации Арса и провоцировал в ответ. Арс так распалялся, он словно нашёл человека, который находил во всём этом такой же азарт и удовольствие. Но Шаст так резко оборвал его, на ровном месте. Этот сеанс был странный, Шаст был странный, точнее, он был странным для себя, он был не таким, каким был с Арсом на предыдущих сеансах, он будто стал обычным психологом, который просто хотел вывести его на откровение. Шаст не провоцировал, не язвил. Что это было за выражение лица, как будто он Арса жалеет? Он так резко оборвал Арса, причём, Арс ведь в тот момент даже не делал, не говорил ничего такого, Шаст сам вспомнил про этот спор, сам поднял эту тему. И Арс почувствовал себя… сложно сказать, сложно описать это. Чувство похожее на то, как когда посреди урока так расходишься, шутишь шутку за шуткой, все смеются, учитель тоже, ты продолжаешь шутить, а он вдруг останавливает тебя резко: «Всё, Попов, достаточно, угомонитесь». И начинаешь думать: но Вы ведь смеялись только что, Вам же нравилось то, как я шучу, почему Вы в секунду так похолодели? И ты начинаешь грызть себя: а что я не так сделал, я что-то не то сказал? Становится неловко, стыдно, а ещё разочаровываешься в человеке, потому что не понимаешь, почему он так в момент изменил к тебе своё отношение, точнее, почему так резко изменилось его настроение. С Шастом было то же самое, он ему подыгрывал постоянно, смеялся с ним, спорил с ним, а потом в момент отстранился: это неправильно, у меня девушка, ты клиент, а я психолог — «Всё, Попов, достаточно, угомонитесь». Граф залезает к Арсу на колени, укладывается на грудь, словно бы пытается отвлечь от всех мыслей. Арс гладит его, вызывая тут же довольное мурчание, но из собственных мыслей так и не вылезает… — Ты в порядке? — это первое, что спрашивает у Арса Серёжа в понедельник, как только они пересекаются по обыкновению на рабочей кухне. Серёжа рассматривал Арса какое-то время, а тот заметил его присутствие только сейчас. Кажется, Арс впал в свою обычную отстранённость, которая, может, и отпустила его на прошлой неделе по каким-то причинам, но вернулась к нему вновь. Арс не отвечает ему, только смотрит долго, словно анализирует что-то, всё никак не выныривая из собственных размышлений. — Арс, — зовёт терпеливо Серёжа. — Почему ты со мной дружишь? — вдруг спрашивает Арсений. — Э, не знаю, а что, обычно у людей есть какие-то причины, по которым они дружат с кем-то? Просто так получается, — пожимает плечами Серёжа. — Дружба, она ведь, не про смысл и логику, она выше всего этого. — Но… почему? Должна же быть какая-то причина, — не унимается Арс, Серёжа не может перестать думать, что выглядит он сейчас как-то разбито. — Арс, — Серёжа обнимает его одной рукой за плечи. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, как говорится, ты бесишь меня больше, чем это возможно в принципе, но я люблю тебя, вот, всем сердцем, веришь? Я видел тебя счастливым, разбитым, человечным, влюблённым, я видел тебя конченым мудаком и готовым на вселенские жертвы ради родных. Ты был рядом, когда мне было херово, ты меня веселил, когда мне было грустно, ты разминал мне шею, когда я спал на полу у кого-то в гостиной, ты держал мне волосы, когда я блевал на втором курсе, — Арс смеётся тихо и Серёжа думает, что это уже небольшая победа. — Ты орал на меня, когда я делал какую-то хуйню, ты не позволял мне отступить, когда я хотел всё бросить. Арс наконец смотрит прямо ему в глаза, так бесконечно тепло, но при этом ностальгия и любовь в его глазах была словно отравлена какой-то болью, каким-то сомнением. Арс выглядит так, словно хочет сказать «спасибо за всё» и прыгнуть с крыши. Арс выглядит раздавленным и отчаявшимся. — По твоим словам, я не такой уж и плохой человек, — хмыкает Арс, продолжая смотреть на Серёжу с тоской. — Ты… Арс, ты не плохой человек, — Серёже тяжело это говорить, потому что это слишком напоминает ему другой такой разговор с Арсом, тогда ещё… Когда всё пошло по наклонной. — Ты бываешь полным придурком, бываешь и мудаком, но лишь бываешь, ты не по жизни такой. Я думаю, у всех нас в жизни были моменты, когда мы были мудаками по отношению к кому-то. У всех были тяжёлые времена, плохие дни. Ты не всегда поступаешь херово, Арс, ты лишь бываешь мудаком, но не мудак постоянно. Ты не плохой человек, Арс. И я никогда тебя таким не считал. Я всегда был на твоей стороне, на твоей стороне и остаюсь. — Тогда почему ты пошёл против меня в тот день? У Серёжи сердце замирает испуганно. Арс смотрит с таким открытым обвинением, укором и болью. Серёжа не может смотреть так же открыто в ответ, поэтому ему остаётся только опустить глаза в пол и тяжело вздохнуть. — Это было неправильно, Арс, — находит в себе силы Серёжа. — То, что у тебя было. — С чего ты взял, что имел право решать? — наклоняется к Серёже Арс так, что у Серого в поле зрения остаётся только безумный огонь и боль, плещущиеся в синем. — Кто дал тебе право забирать это? — Я знаю это настроение, — говорит Серёжа, загораясь чужой злостью. — Что, кто-то напомнил тебе снова, что ты неспособен получить абсолютно каждого, кого тебе хочется? — А я знаю это настроение, — кривит губы Арс, видя как карий превращается чуть ли не в красный. — Пытаешься задеть меня, потому что нечего ответить? — У меня никогда не было цели тебя задеть, — чуть ли не рычит Серёжа, — я всю жизнь только и делаю, что защищаю тебя. Защитил от него, защищу тебя и от тебя самого. То, что я сделал тогда, я бы сделал это снова. — Мальчики, вы чего? — Арс с Серёжей резко поворачиваются, возле входа стоит Оксана, которая чуть ли не дрожит, крепко вцепившись пальцами в кружку. Арс скрипит зубами, выдавливая из себя улыбку. — Ничего, Окс, — мягко касается плеча девушки Арс, пропуская её на своё место. — Просто Серёжа не хочет переместить моё рабочее место на верхний этаж офиса. А ты знаешь, какой я капризный. — Верхний этаж, — тут же улыбается озорно Оксана. — А может сразу тебя в госдуму посадить, Арс? — Не, там мне делать нечего, я буду скучать по этим огромным серым глазам, — подмигивает девушке Арс, выходя с кухни. Серёжа скомканно улыбается ей, вылетая из кухни то ли вслед за Арсом, то ли в свой кабинет. — Ты правда считаешь меня такой тупой? — улыбка сползает с лица Оксаны. — Придумал бы ложь поубедительнее… В среду на работе Шаст всё чаще ловит себя на том, что он слишком рассеянный, ему стоит внимательнее слушать клиентов, участливее выглядеть в их глазах хотя бы и определённо лучше думать над вопросами, которые он им задаёт. Потому что сейчас у него в голове просто каша. — Я не могу справиться с этим своим состоянием, я просто ничего не могу делать. Мне тревожно из-за того, что я ничего не делаю, но из-за того, что мне тревожно, я ничего не могу делать, — говорит ему одна из его клиенток. — Откуда в тебе это чувство тревоги? — пытается сконцентрироваться Шаст. — В детстве ругали родители, когда ничего не делала? Или ругали, когда что-то сделать забывала? — Я помню, как иногда меня загружали работой по дому, — говорит девушка, потирая нервно ладонь. «Судорога в кисти. Психосоматика?». Шаст дёргает головой. — Уходили, а пока их не было, я садилась за то, чем заняться хотелось. А потом я забывала. Помню, как слышала звук открывающейся двери и с ужасом вспоминала, что у меня была работа по дому, которую я должна была сделать к их приходу. — Тебя ругали за это? — Очень сильно… Мне нельзя было ничего не делать, — она мнёт салфетку пальцами нервно. «Оригами. Нервный жест или символический отклик какого-то события, стоит посмотреть, что символизируют те оригами, которые он делал». Шаст жмурится, потирая устало пальцами глаза. Не то. Не то. Думай о том, кто перед тобой. Клиенты сменяются один за другим, а у Шаста один в голове. Как же бесит. — Я поняла, что не могу нормально есть, — говорит женщина. — Я пытаюсь, но еда так и застревает в горле. Мне проще вообще не есть. Я трачу полвечера на готовку, а поесть не получается, это бессмысленно! «Он явно привык готовить не на одного человека, у него был тогда ужин на двоих. Он привык готовить на двоих. Долгое время жил с кем-то». — Она просто меня не замечает, я не знаю, что со мной не так, — сокрушается его постоянный клиент. — Она словно не видит во мне ничего, кроме кошелька. Никакой заботы! «А он был заботлив ко мне. Он уже тогда думал о том, чтобы что-то доказать мне? Уже тогда начал флиртовать со мной или эта забота — его реальная составляющая?». — Я слышу голоса, — нервно качается в стуле его «сумасшедшая» клиентка в пятницу. — Они заставляют делать меня плохие вещи, — она теребит растрепавшиеся волосы. — Нет, не заставляют, — с тяжёлым вздохом отвечает Шаст, закатывая глаза. — И голоса ты не слышишь. Ты просто нашла способ привлечь родительское внимание, не надо отыгрывать сумасшедшую при мне, можешь притворяться такой при них, раз это единственное, что может вызвать в них беспокойство, — резко отвечает Шаст, — но при мне не надо, я психолог, я вижу, что ты играешь. — Нет-нет-нет, — мотает головой девушка, расширяя глаза. — Я слышу голоса. — И что они говорят? — натянуто улыбается Шаст. — Чтобы я воткнула Вам ножницы в глаз, — говорит это рвано. — Так, — у Шаста брови взлетают до середины лба. — Завязывай, я вижу, что ты играешь! Поверь, есть гораздо более безопасные и хорошие способы привлечь родительское внимание! Займись танцами, вокалом, стань отличницей! Привлекать внимание надо хорошими поступками, а не, — Шаст обозначает кавычки, — поехавшей кукухой. — Но голоса… — Я видел настоящих психов, — говорит холодно Шаст, пронзая клиентку глазами. — Шизофреников, биполярников в маниакальной фазе, психопатов в камерах строгого режима наблюдения. Я знаю, как выглядит тот, у кого голоса в голове, — кивает Шаст, глядя на девушку, не моргая. — Я прошёл практику в чёртовой лечебнице имени Кащенко и не такое… Шаст осекается резко, бегает глазами по полу, прикрывая рот. «Ничего, кроме того, что это в Санкт-Петербурге, что этому учреждению уже больше века, что оно было первой психиатрической клиникой во всей Московской губернии. Кроме того, что оно огромно и включает в себя больше ста зданий на площади двести пятидесяти гектаров, кроме того, что было центром съездов и учений огромного количества психиатров в прошлом веке. А так, да, ничего не знаю». Шасту не нужно оформлять запрос на открытие архивов всех клиник в России, потому что Арсений сказал ему прямо, даже не осознавая этого. Откуда он так много знает о лечебнице, в которой Шаст проходил практику? Он не мог ведь посмотреть это на сайте перед встречей с психологом, а потом рассказать всё вот так, чтобы произвести впечатление. Шаст уверен, что Арс не такой. К тому же, это не то чтобы информация для общего развития, разве что Арс знает всё это, потому что… — Малышка, — говорит мягко Шаст, замечая, что девочка тринадцати лет, его клиентка, как-то вся сжалась, перестала теребить волосы и расширять глаза, играя чокнутую. — Ты же не хочешь в психушку? — девочка мотает головой, поджимая губы. — Ну, вот. Я… Не знаю, как сильно надо отчаяться, чтобы притворяться сумасшедшей, чтобы на тебя обратили внимание родные. Давай не будем решать придуманные проблемы с голосами в голове, давай решим, что тебе делать с твоей семьёй, которая не хочет тебя замечать, хорошо? — говорит мягко Шаст, пододвигая к девочке тарелку с конфетами. Она кивает ему активно, пока по щекам слёзы текут. Шаст улыбается ей мягко, смотря максимально тепло и нежно и наконец слушает то, что говорит ему клиентка. Вечером того же дня Шаст оформляет официальный запрос в клинику, где он проходил практику. Ему это кажется всё каким-то сюрреалистичным совпадением, сейчас он готов отступиться от своего чутья и интуиции, потому что если окажется, что Арс стоял на психиатрическом учёте в том же месте, где для Шаста началась его профессиональная жизнь, Антон поедет крышей. Потому что мир не настолько тесен, потому что это странно, чёрт возьми! Шаст не суеверный, он не верит в гороскопы, гадания и предназначение, не верит в судьбу, что кому-то предначертано встретиться с кем-то, но и в случайности Шаст не верит… — Антон!!! — приветственно орёт в трубку главврач больницы, звоня Антону в субботу утром, Шаст только расплывается в улыбке. — Здравствуйте, — улыбается Шаст. — Получили от тебя запросик, — Шаст улыбается только, у главврача такая забавная привычка добавлять уменьшительно-ласкательные суффиксы. — Ну, вот скажи, ты не мог просто мне звякнуть и попросить? — Так ведь нельзя, — хмурится Антон. — Такой ты у нас правильный, Антося, — журит мужчина. — Ну, хотел правильно, теперь ожидай ответик официальный, всё как надо, со всей проверочкой документиков, что ты прислал, с полной сборкой и проверкой архивчика. Получишь полным письмецом официально. Хотя не факт, что человечек у нас был. Но тебе ж надо было всё сделать правильно, вот теперь жди ответик по всем правилам, — смеётся главврач. — И сколько ждать?.. — Ну, от двух недель до месяца, — Шаст страдальчески вздыхает. — А ты что хотел, Тоська? — Ну, Вы можете хотя бы сказать мне, был ли он на учёте? — Пока нет, — говорит мягко мужчина. — Хороший мой, я их потороплю, но ничего не обещаю. Шаст поднимает глаза от стола, видит Арсения, стоящего в дверях, Шаст кивает ему на кресло, тут же вставая со своего места. Выходит из кабинета, чтобы закончить разговор, и пока проходит мимо Арса, вешающего в шкаф куртку, дотрагивается до его пояса. Арсу кажется, что сзади было достаточно места, чтобы пройти, не пододвигая его, а значит, это было просто прикосновение. Зачем оно было, непонятно, может, хотел почувствовать, напряжётся ли Арс, чтобы оценить, в каком он сейчас настроении по отношению к психологу. — Спасибо большое, Владислав Георгиевич, Вы не представляете, как меня выручаете, — говорит Шаст, выходя, ему кажется, что Арс как-то выпрямился сразу, словно навострил уши. Когда Шаст возвращается в кабинет, он застаёт немного странную картину. — Это… похоже на нервный срыв, — говорит Шаст изумлённо, разглядывая с десяток оригами, которыми был уложен стол. — Ты не против, что я перевожу бумагу? — поднимает к нему глаза Арсений. — Ты её не переводишь, — говорит тихо Шаст, разглядывая скульптуры из бумаги. — Тут так много цветов… А это что? — Каштан, — смотрит пусто Арсений. — Каштан, — повторяет глухо Шаст. — Должен ли я говорить, что это похоже на… Просто трапецию? — Но, тем не менее, это каштан, — кивает Арс. — Ла-а-адно, — моргает часто Шаст. — А в прошлый раз, это была роза? — Цветок шиповника, — отвечает шёпотом Арс. — Но они ведь цветут розами? — Вроде того, — пожимает плечами Арс. — Арс… Слушай, — начинает Шаст нерешительно, — мне не нравится, как закончилась наша предыдущая встреча. Я не хотел тебя обидеть, — Арс смотрит прямо в глаза, снова у Антона взгляд пронизан какой-то жалостью. — Я, мне кажется, я был слишком резок. — Более резок, чем когда толкал меня с крыши? — усмехается невесело Арс. — Да, — кивает медленно Антон. — И, слушай, я всё ещё остаюсь при тех словах, считаю, что нам действительно надо сохранять такие отношения, но мне стоило сказать это мягче. — Может и стоило, — пожимает плечами Арс, пока на душе становится как-то легче. — Ладно, — качает головой Арс, вздыхая, — забей, проехали. — Не могу, я был не прав в подаче своей мысли, так говорить было непрофессионально. — Боже, — вздыхает Арс раздражённо. — У тебя какая-то травма с признанием твоей профессиональности или что? — взвинчивается Арсений. — Почему ты постоянно говоришь об этом? Профессионально, непрофессионально, доказывая свою профессиональность. Почему ты это постоянно повторяешь? — Может, потому что я чувствую, что я без своей работы ничего из себя не представляю, — говорит открыто Шаст, смотря на Арса с неприкрытой тоской. — Может, потому что чувствую, что это единственное, что у меня есть. Арсу за свой наезд становится неловко, но ещё сильнее становится грустно. За Шаста, за его жизнь, Арсу прекрасно известно, что значит не представлять свою жизнь без чего-то или без кого-то, Арсу это слишком знакомо, поэтому он тут же сбавляет обороты. — Теперь ты меня прости, — говорит Арс, опуская глаза. — Мне не стоило так говорить. — Значит, квиты? — улыбается грустно Шаст. — Квиты, — улыбается Арс точно так же. — Всё, — Арс прочищает горло, — хватит на меня смотреть как щеночек, а то правда ведь заберу домой, давай улыбайся, язви, что ты там ещё делаешь, — машет ладонью от себя Арсений. — О да, я ведь только этим и занимаюсь, — смеётся Шаст, сохраняя на лице лёгкое возмущение. — Разве что-то ещё? — щурится Арс. — Хм, я не заметил, — качает он головой с крайне задумчивым выражением лица. — Козёл, — вырывается у Шаста. — Охо-хо-хо! — у Арса возмущённо подлетают брови, пока на губах так и расплывается широченная улыбка. — Как непрофессионально, Антон Андреевич, — качает головой Арс. Шаст только ухмыляется неверяще, закусывая изнутри щёку. Как же он всё-таки его бесит, но по-хорошему как-то, по-доброму. Распаляет, всё-таки. — Хорошо, — качает головой Шаст. — На чём мы остановились в прошлый раз? — Ассоциации, — кривится Арс недовольно. — Можно что-нибудь другое? — Не будь ребёнком, Арс, — качает головой Шаст, открывая записи. — Сказал человек, который на прошлом сеансе съел за час двадцать семь конфет, — морщится Арс. — Как ты тогда сказал, — Шаст делает вид, словно задумывается, припоминая, — ах, да. Твоя проблема, раз такое считаешь, — улыбается Шаст, поджимая губы. Арс только возмущенно надувает щёки, пока Антон посмеивается себе под нос. — Ну давай, огрызнись, — щурится Шаст и Арс тут же захлопывает рот, надувая губы, Шаст снова смеётся. — Всё, к делу. В тот раз ты просто мастерски ушёл от ответа, но сейчас до конца сеанса почти сорок пять минут, так что времени у нас хватает. Последняя ассоциация: насилие — причина. Что скажем по этому поводу? — Не знаю, — разводит руками Арс. — У любого насилия есть своя причина? — Это не так, Арс, — мотает головой психолог. — Какая причина у среднестатистического домашнего насилия? — Причина: херовый человек в твоём доме, — пожимает беспечно плечами Арс. — Ха, — Шаст поднимает глаза к потолку, обдумывает эту мысль минуту. — Ну, — наклоняет голову вбок Шаст, — звучит разумно, конечно, но это… Нет. — Так разумно или нет? — хмыкает Арс, бегая глазами по всей фигуре психолога. — Ты меня путаешь, — хмурится Шаст, а Арс с него только смеётся. — Причём постоянно. — Ух ты, — посмеивается Арс, — что, заставляю усомниться в своей профессиональности? — Козёл, — снова фыркает Шаст, качая головой. Арс только громче смеётся. У него необычный смех… Глубокий, забавный, приятный… — Что? — не выдерживает паузы в разговоре Арс, когда психолог какое-то время его разглядывает молча. — Ничего, — мотает головой Шаст, приходя в себя. — Сколько бы примеров насилия я не привёл, ты найдёшь какую-то «причину»? Кстати, мне кажется, — Шаст пробегается языком по губам, щурясь, — что причина: херовый человек, это не причина. Слишком поверхностно. Ну, вот, не знаю, ограбление, какая там причина проявления насилия? — Шаст возвращает свой взгляд к Арсу и мурашки по спине бегут: у него глаза стеклянные. — Арс? — Что? — Арсений прячет лицо за ладонью, в глазах плывёт, пляшут белые размытые пятна оригами. Кисть сводит сильнее обычного. — Я не… — Арс… — Шаст присматривается к нему внимательнее, это что-то новое, такого Шаст у Арса ещё не видел, это новая реакция. — Давай сходим подышим, — улыбается скомканно Арс, поднимаясь с кресла. — Что? — теряется окончательно Шаст, вставая вслед за Арсом, руки так и тянутся придержать за пояс, потому что Арс, кажется, немного покачивается. — Пойдём, покуришь, я постою рядом, — Арс залезает быстро в свою куртку, уже чуть ли не выходит из кабинета, как Шаст хватает его за рукав, утягивая обратно, прикрывая дверь. — Ты, вроде, хотел, чтобы я курил поменьше, — спокойно говорит Шаст, но глаза, тревожно бегающие по лицу Арса, выдают его волнение с головой. — Что я не так сказал? Или что так сказал? Что тебя задело? — Ничего, — мотает головой Арс, — ничего, просто, не знаю, тут душно, а у меня с утра давление низкое, голова закружилась. — Давай я открою окно, — предлагает Шаст, хоть и ни на секунду Арсу не верит. Тут и психологом быть не надо, чтобы видеть, что Арса именно что-то зацепило и он буквально пытается убежать. — Ладно, хорошо, — кивает как-то порывисто Арсений. — Хорошо. Да. Шаст отпускает руку Арса, бегает глазами по всей его фигуре, это была не реакция на что-то, смежно напоминающее о травмирующем событии, это была реакция на прямое напоминание чего-то очень плохого. Шаст видел похожую реакцию у одного своего клиента, когда они затронули тему его покойной дочери. Потерять ребёнка — одна из самых ужасных психологических травм, одно из сильнейших эмоциональных потрясений, это нельзя сравнить со смертью друга или родителя, даже со смертью любимого человека, потому что связь родитель и ребёнок гораздо глубже. Это очень сильная боль, от которой нет лекарства, и очень немногие могут жить после такого нормально дальше, очень немногие справляются с этой болью. Шаст уверен, что у Арса такого не было, но реакция столь же болезненная. Но что он такого сказал? Ограбление? Что Арса так напугало в этом? Может, Арс пережил что-то такое и у него посттравматическое расстройство? Может, отсюда и проблема с доверием? Кто-то ворвался в его дом, проявил силу и теперь Арс никого к себе не впускает? — Всё нормально, — говорит глухо Арс, кладя ладонь поверх руки Шаста, который, как оказалось, так и не убрал с него руку, пока думал обо всём этом. — Правда. «Нет, не правда, — отрицает в мыслях Шаст. — И не нормально ничего. Я не знаю, что именно тебя так зацепило и вижу, что ты не готов к этому разговору, но ты ведь понимаешь, что нам придётся к нему вернуться? Тебе всё равно придётся всё мне открыть, Арс. Мне остаётся лишь надеяться, что ты сделаешь это по своей воле, а не мне придётся давить это из тебя силой». Шаст проводит Арса, усаживает обратно в кресло, словно тот не смог бы дойти до него сам. Открывает окно. — Я сделаю тебе кофе, чтобы немного поднялось давление, — говорит Шаст приободряюще. — Хоть это и будет работать слишком короткое время, но хоть как… У меня нет никаких таблеток, да и давать таблетки людям я не имею права. — Э, ну, ты же не антидепрессанты из шкафчика достаёшь, не думаю, что есть что-то плохое в том, чтобы дать кому-то анальгин, — Арс успокаивается, отвлекаясь на этот непринуждённый разговор, отдалённый от всего, что тревожит душу. Шаст видит это и решает, что пока лучше так, говорить ни о чем, чтобы стабилизировать пока состояние Арса. — Нет, вообще никто не должен делиться с другим человеком никакими таблетками, — говорит Шаст, насыпая заварку в кофе. — Ты не знаешь противопоказаний человека, может, у него на какой-то компонент в лекарстве, что ты дашь, аллергия. Поделишься таблеткой, а человека на скорой заберут, а ответственность на тебе, — говорит Шаст абсолютно спокойно, наблюдая краем глаза за тем, как Арс выстраивает в линеечку свои оригами на столе. — Одно дело, когда человек говорит: «А у тебя нет анальгина, голова болит сильно», он сказал конкретное название препарата, значит уже пил его, значит, всё будет нормально, в таком случае я, конечно, анальгином поделюсь, мне не жалко. Но совсем другое, когда чел тебе говорит: «Дай какой-нибудь обезбол, а то бошка раскалывается», ты дашь ему свой аспирин, а он уже через пятнадцать минут валяется с удушьем и сыпью. — Мне нравится твоя ответственность и забота о людях, — говорит с едва заметной улыбкой Арс спустя пару минут молчания. — Спасибо? — смущается Шаст, ставя перед Арсом его кофе и оставляя на столе пару мандаринок. — Слушай, Шаст, — Антон смотрит так удивлённо и Арс только через несколько секунд понимает, что назвал его вслух так впервые. — Ой, прости, просто Серёжа тебя так называет… — Да, нет, ничего, я не против, — мотает головой Шаст. — Просто удивился. И перестань за всё извиняться, — тут же хмурится Антон. — Точно, ты говорил уже, прости, — улыбается мягко Арс, но тут же стушёвывается под резким взглядом Антона. — Я опять это сказал? — прикрывает глаза Арс, чувствуя себя идиотом. — Да, — кивает Шаст, сохраняя на лице возмущение. — Сказал. Так, что ты хотел спросить? — Ну, не то чтобы спросить… Скорее, увидеть твой взгляд на ситуацию. У тебя есть лучший или близкий друг? — Есть, — кивает Шаст. — Ты желаешь ему исключительно лучшего? — Конечно, — хмурится Шаст. — Как с друзьями иначе? — А если бы… твой друг нашёл счастье и покой в чём-то, что казалось бы тебе… неправильным? — Шаст разглядывает Арса внимательно, пока тот, расставляет фигурки из бумаги по росту. — Ты бы забрал это у него? — Мне бы не помешала конкретика, — резонно отвечает Шаст. — Что в понятии друга… в чём заключается его счастье и покой? — Ну, предположим, он встречается не с тем человеком, — Арс обозначает кавычки пальцами, — или ввязался в нелегальную деятельность, которая не так серьёзна, не знаю, чёрная букмейкерская контора? — Вот это ты как вообще примеры приводишь? — качает головой Шаст. — Это два совершенно разных случая. В случае незаконной деятельности, я не знаю, я бы не сдал друга полиции, но я бы попытался вправить ему мозги и, поверь, я бы вправил, — Арс только усмехается. — А в случае «не того человека» тут тоже бы какой-то конкретики. Что значит не тот человек? — Ну, тебе кажется, что твой друг не должен встречаться с таким человеком. — Почему? Что именно меня смущает в том, с кем начал встречаться мой друг? — Шаст уверен на сто процентов, что говорят они об этом сейчас не чисто гипотетически, а ещё он уверен, что речь идёт о каком-то конфликте между Арсом и Серёжей. Понять бы, кого там Серёжа от Арса прогнал или Арс прогнал от Серёжи. — Он… оступился, — говорит Арс и то, с какой тоской он это говорит, уверяет Шаста в том, что прогнал кого-то именно Серёжа от Арса. «Он не был со мной рядом, когда был нужен мне». Шаст подумал, что Серёжи физически не было рядом с Арсением, когда тот в нём нуждался, но, выходит, Арс имел в виду психологически, он имел в виду «он не был на моей стороне, когда мне это было нужно». А ещё Арс говорил тогда, что случилась любовь, которую у него забрали. Серёжа забрал у Арса любовь? Нет, он сказал, что Серёжа прогнал того человека, а любовь у него забрали. Или именно это он и имел в виду? И что там за человек такой, что Серёжа был так против их отношений, что влез в них и, возможно, даже разрушил. — Как оступился, Арс? — склоняется Шаст, ставя локти на колени, сгорбившись. Шаст смотрит прямо в глаза и Арс понимает, что этот вопрос, что этот разговор, который Арс затеял, был ошибкой, потому что, он видит это ясно, Шаст понял, что речь об Арсе, скорее всего, понял, что и о Серёже. Арс видит, что Шаст срастил что-то у себя в голове, а значит вот-вот может прийти к открытию, к которому Арс не хочет, чтобы он приходил. — Оступился, ошибся, — пожимает плечами Арс, смотря как-то равнодушно, — это ведь так, чисто теоретически. Все мы однажды оступаемся. Я вот как-то обворовал соседскую яблоню, когда мне было ещё двенадцать и жил в Омске. А потом продал эти яблоки на базаре, а деньги потратил на новые кассеты с фильмами. «Снова, — думает Шаст. — Он уводит моё внимание в сторону. Снова вкидывает какой-то поражающий факт о себе, лишь бы избежать развития темы». — Ай-ай-ай, Арсений Сергеевич, — посмеивается Шаст, качая головой, делает вид, словно не замечает этой смены темы и ведётся на уловки Арса. — А ты как будто святой, Шаст, — ухмыляется Арс нагло. Шаст вообще-то думает, что не стоит Арсу его так называть, потому что с сердцем что-то странное происходить начинает, но не говорит об этом вслух. — Ну, если не считать скидывания с крыши клиентов, я не такой уж и грешник, — улыбается обезоруживающе Антон. «А теперь сам пиздишь, — вздыхает про себя Шаст. — С кем поведёшься...». — Ну должно же быть что-то, — щурит хитро глаза Арсений. — И-и-и, время, — показывает на часы Шаст, ухмыляясь. — Козёл, — вырывается теперь у Арса и Шаст смеётся в голос. — Злопамятный козёл. — Я не злопамятный, — улыбается Шаст. — Просто я злой и у меня хорошая память. — Я это запомню, — щурит глаза Арс, соскребая себя с кресла, и принимаясь одеваться. — Я не сомневался, — журит Шаст. — Ах да, Арс! — зовёт Шаст, дожидается, пока Арс повернётся к нему. — На следующих выходных не сможем встретиться, мне надо съездить к маме, в Воронеж. Следующий раз — через две недели будет, тебя устроит? — Да, без проблем, — пожимает плечами Арс. — С мамой всё в порядке? — Да, — у Шаста от этого небезразличия и опять же заботы внутри лёгких воздух спирает. — Всё хорошо, просто семейный сбор, спасибо, что спросил, — улыбается Шаст, немного краснея. — Семейный сбор? — вздёргивает бровь Арс. — И много вас в семье? — Да нет, — пожимает плечами Шаст. — Я и мама с бабушкой. — Так тебя вырастили две женщины, — посмеивается под нос Арс. — Это многое объясняет. — Что это объясняет? — хмурится Шаст. — Время, — кивает Арс на часы с улыбкой, — разговор — сеанс. Я не злопамятный, просто я злой и у меня хорошая память, — подмигивает Арс, пока Шаст скрипит зубами. — До встречи, Шаст. — Через две недели, — кивает Шаст, — до следующего раза, Арс. Арс уходит, оставляя Шаста одного. Почему-то у них обоих твёрдое ощущение, что встретятся они гораздо раньше.