Столько сказать

Последний десяток лет своей жизни Гример посвятил борьбе за права детей. После падения Берлинской стены последователи Бонапарты расползлись по Европе, как черви, и Гриммер поклялся уничтожить остатки системы, превратившей его в монстра. С тех пор все дела, за которые он брался, отзывались в нем отголосками 511-го детского дома. Жестокое обращение. Эксплуатация детского труда. Навязывание разрушительной идеологии. Легче всего ему давались дела о коррупции. Их Гриммер щелкал как орешки; можно сказать, они были его коньком. Там не хватило денег на оснащение школьных кабинетов. Тут ребенок не получил должного лечения, из-за чего погиб. Коррупция легко выявлялась, легко доказывалась и, как правило, не делала из него живую мишень. Да, власть имущие очень неохотно расставались с насиженными местами, но кусались не больно, и Гриммеру всегда удавалось ускользнуть от их вялых ударов. Коррупция сама по себе была в его глазах чем-то вялым и нерешительным, и, не смотря на все ужасы произвола, которые она порождала, Гриммер довольно спокойно относился к продажничеству в среде должностных лиц. В конце концов, люди всегда были жадными – еще с тех пор, когда ходили в шкурах животных и забивали соседей палками. Однако даже в рамках этих спокойных, на первый взгляд, расследований Гриммер мог наткнуться на нечто такое, с чем он не хотел бы иметь дело и о чем в последующем пытался забыть. Это были вещи, выходящие за пределы его представления о грехе и справедливости; темные, грязные, чудовищные злодеяния. Человеческая торговля. Детская проституция. Развлечения, поражающие своей жестокостью и извращенностью. Гриммер и раньше не слишком-то любил быть замешанным в подобных делах, а за последний год у него и вовсе развилась странная паранойя, и он как чумы стал избегать случаев, от которых дурно попахивало. Один намек на то, что в процессе расследования он мог выйти на подобного рода грязь или подвергнуться излишней опасности, – и Гриммер умывал руки. Все наработанные материалы тут же передавались в полицию, – анонимно, разумеется, – а сам Гриммер потихоньку сматывал удочки и переключался на другое расследование. Он понимал, что ведет себя как последний трус, и корил себя за это, однако что-то нашептывало ему, что если он ввяжется в дело, которое заставит его кровь закипеть или, наоборот, похолодеть, то это плохо для него кончится. Не для всех. Только для него. Гриммер вился ужом, пытаясь избежать опасности, но иногда с ним случались прецеденты. Когда он спускался в подвал тем вечером, он даже не подозревал, что его там ожидает. Он бродил по коридорам, прислушиваясь к эху собственных шагов, и что-то привлекло его внимание. Какой-то звук, или след, или запах… Спустя ряд заброшенных, казалось бы, переходов, Гриммер открыл дверь, и его взгляду предстал настоящий притон с неоновыми светильниками, ширмами из стеклянных бус и тошнотворным запахом благовоний. Маленькие дети затравленно косились на него из углов, пока он со сжимающимся желудком обходил коридоры. Одного человека (если только того можно было назвать человеком) он уложил у входа, второй съездил ему по уху, но Гриммер все же сумел припечатать его об стену, а затем до крови разбил ему лицо. Дети визжали, пока он делал это, а одна девочка тоненько, жалобно заплакала, и Гриммеру показалось, что его сейчас вырвет прямо на окровавленное месиво, кажущееся почти черным в неоновом свете. Ему было стыдно смотреть этим детям в глаза, как будто он лично предал их в лице всех взрослых, которые надругались над ними. Все было слишком розовым, а благовония мешались со сладковатым запахом гнили и вонью человеческих испражнений. В одной из комнат он нашел груду мяса, в которой едва ли можно было угадать мужчину лет сорока. Груда сопела и кряхтела, занятая девочкой лет пяти, и Гриммер отвлеченно поразился, как эту свинью не потревожили крики из соседней комнаты, а потом разбил ему об голову светильник со стеклянным абажуром. Гриммер глубоко вдохнул, запрокинув голову на спинку кресла. Он уже принял душ и постирал свои вещи, но запах благовоний, маскирующих смерть и разложение, продолжал преследовать его. От этого ему было сложно дышать. Гриммер еще раз попытался вдохнуть полной грудью, но не сумел и сильно нахмурил брови. Ему нужно было как-то отвлечься от увиденного, хотя бы на пару дней. Обычно он просто садился за стол и изливал свои мысли на бумагу, но на этот раз он не мог написать ни строчки. Пустой лист давил на него почти физически, буквы никак не хотели складываться в слова, а слова в предложения. Он не хотел писать об этом месте. Гриммер еще раз вздохнул, а затем тщательно высушил волосы полотенцем, которое повесил себе за плечи, поднялся с кресла и пересел за стол. Из сумки он вытащил плотный чехол, а из чехла – портативный компьютер. Гриммер и сам толком не понимал, как это произошло, как он решился на эту покупку. Тогда ему удалось продать сразу несколько своих статей, в том числе старых, и его кошелек значительно потяжелел. Потом он стоял посреди улицы, разглядывая карту города, абсолютно бесполезную для его целей, и вдруг осознал, что ему надоело каждый раз выискивать библиотеки, университеты и интернет-кафе, чтобы получить доступ к компьютеру. Гриммер тут же зашел в ближайший магазин электроники, а вышел оттуда уже с этой несуразной пластиковой книжкой под названием "ноутбук" и портативным модемом к нему. В конечном итоге он не пожалел о своем приобретении. Ему нравилось искать литературу в интернете, он с удовольствием записывал ее на дискеты и иногда даже перепечатывал в лаптоп свои записи. При этом он все еще не доверял компьютеру в полной мере и старался сделать так, чтобы вся интересующая его информация была продублирована на бумажный носитель. Гриммер открыл ноутбук и уставился на экран, слушая, как нечто внутри него натужно поскрипывает. Ему нравился этот звук. Когда компьютер прогрузился, Гриммер запустил текстовый редактор и уставился на мигающий бегунок. Затем занес пальцы над клавиатурой и напечатал слово, но, поколебавшись, тут же его стер. Бегунок продолжал мигать, и, глядя на него, Гриммер подумал, что не хочет, чтобы хоть одна живая душа узнала о существовании того места. Оно было слишком грязным, слишком человечным, и воспоминания о нем заставляли Гриммера ставить под вопрос вся существование человеческого рода. Он прикрыл глаза, слушая гудение компьютера. Свет в номере был приглушен, и его лицо казалось белым в лучах экрана, с темными, глубокими тенями под глазами и носогубной складкой. Гриммер резко втянул воздух, а затем открыл электронную почту. Щелкнув на создание нового письма Гриммер привычным жестом проставил дату и написал: Дорогой Генрих, Бегунок остановился, выжидающе мигая. Гриммер облизнул губы, прокручивая в голове варианты того, о чем он мог написать. Затем два раза прожал "Enter". У меня все хорошо. То расследование, которое я вел в последнее время – знаешь, я даже говорить о нем не хочу. Меня продержали в участке три часа. Как важный свидетель я не имею права выезжать за пределы города, но мне плевать. Все равно я не дал им свое настоящее имя. Подумав, Гриммер яростно стер все, кроме первого предложения. Затем покачал головой. Об этом не стоило говорить. А о чем стоило? Его пальцы вновь забегали по клавиатуре. Когда Генрих впервые увидел, как Гриммер печатает, он ужаснулся. По крайней мере, Гриммеру так показалось. После этого Генрих усадил его за стол и прочитал ему целую лекцию о разнице между клавиатурой и печатной машинкой. Гриммер бы соврал, если бы сказал, что ему не было стыдно после этого. Усмехнувшись, он продолжил печатать, стараясь нажимать, а не бить по клавишам, чем он, увы, временами грешил. У меня все хорошо. Правда, я не уверен, что в ближайшее время смогу приехать в Дюссельдорф. Расскажи, как у тебя дела? Как дочь, как внук? Как твои успехи на кулинарном поприще? На днях я много думал о том, как кулинария работает с точки зрения химии – то, что ты рассказывал мне тогда за пивом. Это довольно точная наука, не правда ли? Я подумал, что это очень интересно, и я хотел бы Гриммер цокнул языком и зажал "Backspace", чтобы стереть все написанное, а затем захлопнул ноутбук. Обычно Генрих отвечал на его е-мэйлы довольно быстро, но часы показывали полдвенадцатого, а это значило, что Гриммер мог не дождаться ответного письма до следующего вечера. Слишком долго… Отодвинувшись от стола, Гриммер встал и пошел включать свет. Номер озарился, и повсюду проступили детали: атласная, но с зацепами сидушка стула, ниточки-завязки на льняных занавесках, грязь на обоях, потрескавшаяся дверь в ванную комнату. Гриммер подошел к кровати, куда бросил ремень, и вытащил из чехла мобильный телефон. Он чуть сжал его в руке, а затем решительно направился к креслу. Опустившись в него, Гриммер выдохнул и запрокинул голову на спинку. Посидев так некоторое время, он поднес телефон к лицу, нажал на несколько кнопок и прижал динамик к уху, зажмурившись. Послышались гудки. Гриммер насчитал пять секунд, прежде чем трубку взяли. "Да?" донеслось оттуда. Гриммер улыбнулся через боль и ущипнул себя пальцами за переносицу. – Это я, – проговорил он. – Привет. Надеюсь, я тебя не потревожил. "Вольфганг," поприветствовал голос. "Рад тебя слышать. Что-то случилось?" – Да, я… – Гриммер усмехнулся, сжимая переносицу сильнее. – Просто хотел поговорить с тобой. Узнать, как у тебя дела. Как ты там, что у тебя нового и… все в таком духе. На другом конце повисла пауза, и Гриммер закусил губу. Он знал, что Рунге не нужно было видеть его, чтобы уловить его настроение, и уже с первых слов ему стало понятно, что тот догадался о причинах его звонка. Однако он все равно надеялся, что Генрих не будет задавать лишних вопросов. В противном случае ему пришлось бы бросить трубку. Спустя несколько секунд Рунге заговорил: "Сегодня после работы я ходил на Рыночную площадь. Я часто туда хожу после того, как сошел снег. Разговаривал с мясником. Он рассказал, что на юге несколько стад полегло от сибирской язвы. Это показалось мне любопытным, но он не знал подробностей. Он много жаловался на приезжих из Восточной Германии." – Да, они любят это делать, – Гриммер опять издал смешок и уронил руку. От слов Генриха у него будто отлегло от души. – Лавочники, я имею в виду. Ты часто с ними разговариваешь? "Да," подтвердил Генрих. "Если выдается возможность. Иногда они дают полезные советы. Одна женщина научила меня хранить спаржу. Спаржа деревенеет, если не приготовить ее в течение нескольких часов после сбора, но есть пара способов сохранить ее свежесть на более долгий срок." – Да? – Гриммер приложил ладонь ко лбу. Он чувствовал, как ему становится легче. Размеренные беседы с Генрихом всегда расслабляли его. – И как же? Заморозить, наверное? В трубке утвердительно замычали. "Да. Но предварительно ее бланшируют." – Что это? – Гриммер рассмеялся, ощущая себя полным дураком. – Blanchir, что это значит? Что ее отбеливают? Моют? "Почти," поправил его Рунге. "Обдают кипятком." – О-о-о, – протянул Гриммер глядя в потолок. Тому бы не помешала побелка. – Это совсем не то. Она белеет после термической обработки? "Нет. Но бланширование помогает предотвратить почернение спаржи при заморозке." – Опять мимо, – задумчиво проговорил Гриммер. – Хм-м… Получается, ты начинаешь готовить ее еще до того, как она попадает в блюдо. "Да. Так и есть. После разморозки спаржа всегда мягкая." – Жаль, – Гриммер улыбнулся и прикрыл глаза, бездумно выводя пальцем узоры на подлокотнике. – Мне нравится, как она хрустит. "Если свежую спаржу обернуть во влажное полотенце, она может пролежать в холодильнике несколько дней." – Это хорошо, – пробормотал Гриммер. Повисло секундное молчание, и, спохватившись, он попросил: – Расскажи мне еще что-нибудь. "У студентов скоро начнутся семестровые каникулы," чуть подумав, сказал Рунге. "Эти девушки и молодые люди невыносимы. Есть и подающие надежды, но в большинстве своем они просто невыносимы. Я обнаружил, что если воспринимать их как своеобразных преступников, то с ними еще можно иметь дело. Правда, их манипуляции довольно примитивны. Очень жаль. Ни толку от них, ни развлечения." – Да? – Гриммер издал смешок. Он почти что видел перед собой этот скучающий взгляд. Ну конечно, Рунге был разочарован не тем, что его студенты плохо учатся, а тем, что они не могут бросить ему достойный вызов. – И что же такого они делают? Рунге хмыкнул. "Живут," ответил он. "Существуют. Получают удовольствие. Развлекаются. Налаживают связи. Добиваются своих целей. За этим довольно скучно наблюдать." – Что-то мне подсказывает, что прилежные ученики в первую очередь вызывают у тебя скуку, – пошутил Гриммер. Он не думал, что Рунге подтвердит его заявление. "Это так," сказал тот, и от неожиданности Гриммер рассмеялся. "У некоторых студентов наблюдаются откровенные преступные наклонности. Еще несколько человек посчитали своим долгом записать меня в список своих врагов. С этими интересно иметь дело. Да, пожалуй, именно они забавляют меня больше всего." – Невероятно, – Гриммер беззвучно смеялся, зажав переносицу. Он почти забыл, где он находится и почему. – Ты худший профессор на Земле. Худший! Чтобы стать твоим любимчиком, недостаточно хорошо учиться, нужно еще и представлять из себя преступный элемент и мастерски играть в игры разума. Понимать криминальную психологию на личном уровне, так сказать. "Ты ведь знаешь, что это неправда," терпеливо возразил Рунге, и это удивило Гриммера. Обычно в таких ситуациях Рунге просто молчал, как бы давая Гриммеру понять, что бессмысленные пререкания ниже его достоинства. Однако на этот раз он решил поспорить, и в его словах отчетливо прозвучал упрек. "Все студенты равны в моих глазах. Никто из них не является моим любимчиком… гм. Хотя, допускаю, что некоторые из них хотели бы таковыми быть." – Правда? – переспросил Гриммер, пытаясь за легкостью скрыть недоумение. – О чем это ты? Опять они пытаются подкупить тебя пивом? "Ты удивишься, насколько часто меня пытаются подкупить пивом. Это… почти оскорбительно." – Ну-ну, – Гриммер похлопал по подлокотнику. – Это же дети. Ты должен быть к ним снисходительным. "Я снисходителен, насколько мне позволяет вежливость и здравый смысл." – Они тебя достали, – Гриммер опять прыснул, прижимая ладонь к лицу, чтобы не смеяться слишком громко. – Они тебя достали, и ты их ненавидишь. "Вольфганг." – Расскажи мне еще что-нибудь, – быстро попросил Гриммер. По тону Рунге он понял, что тот намеревается задать вопрос, и вынужден был его остановить. В первую очередь потому, что он больше не был уверен, что сможет вот так просто взять и повесить трубку. На другом конце провода послышался вздох. "Хорошо," наконец ответил Рунге. Гриммер услышал, как тот устраивается поудобнее. "О чем ты хочешь, чтобы я тебе рассказал?" – О чем угодно, – пробормотал Гриммер. Он знал, что просто тянет время, и что рано или поздно Рунге все равно попытается расспросить его. Он также знал, что сможет уйти от ответа, и что Рунге опять позволит ему сделать это. "Хорошо," Гриммер снова услышал, как Рунге вздохнул, и это его отрезвило. Он не мог объяснить это словами, но он просто знал некоторые вещи касательно Рунге, как будто они были записаны у него на подкорке. Гриммер знал, например, что он мог бы часами держать того на проводе, вынуждая переливать из пустого в порожнее, выжимая из него бесполезные факты о кулинарии и истории про академию, и не встретить никакого отпора. Рунге потакал ему, как обычно потакают избалованным детям. Гриммер мог, например, попросить его о любом блюде, которое бы только взбрело ему в голову, и по приезде обнаружить его на столе. Он мог в три часа ночи внезапно заявить, что хочет вайссвурст, и Рунге тут же отправился бы искать бар, в котором им бы ее подали. Самым странным здесь было то, что Рунге по-прежнему обладал большой физической силой, острым умом, великолепной памятью, быстрой реакцией и железными нервами, но стоило Гриммеру проявить малейшую волю, как тот становился беспомощным перед ним. Невольно у Гриммера в голове прозвучали слова доктора Гиллена: "Вам нравится чувствовать свою власть над таким человеком?" Гриммер сжал свободную руку в кулак. Нет, не нравилось, ему это определенно не нравилось. "В этом году выпало не так много снега," проговорил, тем временем, Рунге. Когда ему нужно было в чем-то убедить собеседника, то его слова звучали веско и отчетливо, но когда он говорил о чем-то малозначительном, то начинал бормотать. Громовые раскаты против шуршания гальки под ногами. "Зима девяносто девятого была довольно снежной. И семидесятого. Но больше всего на моей памяти снега выпало в шестьдесят пятом. Мне тогда было пятнадцать лет. Я забирался на крышу сарая и падал в снег спиной вперед… Мы жили недалеко от Рура, и я часто ходил туда после занятий. Я стоял на берегу и смотрел, как бежит черная вода, а на противоположной стороне темнеют кусты. Это большая река, поэтому она начинает замерзать только при очень низких температурах, от минус тринадцати и более. Я ни разу не видел на Руре льда. Отец говорил, что видел это лишь раз, в двадцать восьмом году. Я запомнил это. Каждую зиму я езжу на Рур и смотрю на воду. Мне интересно, увижу ли и я когда-нибудь на нем лед." Рунге замолчал. Гриммер слушал его, прижав ладонь ко рту, и пытался сдержать слезы. Почему-то образ мальчика, выходящего к реке, чтобы посмотреть на ее течение, отозвался в его сердце невыносимой, трогательной нежностью. Он знал, что с точки зрения Рунге все это было лишь пустой болтовней, словами, лишенными смысла, и это тоже причиняло ему боль. Как будто Рунге извлекал из-за пазухи драгоценные клочки своей души и ссыпал их перед ним, равняя с мусором. Как будто они ничего не значили. Как будто лучшее, на что они годились, это быть фоновым шумом, слова ради слов, пока Гриммер слушал его голос. Гриммер хотел поймать эти клочки. Он хотел собрать их воедино и отчитать Рунге за то, что тот так небрежно бросает их, но не мог вымолвить и слова. Кроме того, отчасти Рунге был прав. Гриммер действительно хотел услышать его голос. Может быть, ужасная правда заключалась в том, что Гриммер не только мог бы, но и хотел часами держать Генриха на телефоне, изо всех сил прижимаясь ухом к динамику. Рунге молчал. Гриммер тоже. "Вольфганг," осторожно позвал Рунге. Гриммер не ответил. Он знал, что это был его шанс опять попросить Рунге рассказать ему о чем-нибудь, но он не мог воспользоваться им. Ему было тошно от одной мысли об этом. "Я не буду тебя спрашивать," мягко сказал Рунге. От этого Гриммер почувствовал, как у него на глазах выступили слезы, и он крепко зажмурился, вмазывая ладонь в губы. Ему показалось, будто гадкий, мокрый холодок пробежал у него по спине. Все его мысли о том, как он мог бы использовать Рунге, внезапно отозвались в нем диким приступом отвращения. Как он мог думать об этом, когда Рунге, понимая его без слов, каждый раз уступал перед ним? Как он мог использовать ради отвлечения человека, который так заботился о нем? "Я давно не видел тебя в Дюссельдорфе," тем же мягким, тихим голосом произнес Рунге. Гриммер сглотнул и силой заставил себя отнять руку от лица. – Да, – прохрипел он. Затем стыдливо прочистил горло. – Около... двух недель. "Десять дней," поправил его Рунге. Гриммер опять зажмурился, позволяя слезам течь по его щекам. С каждым словом Рунге его все больше обуревала тоска, которую ему сложно было объяснить. Между ними опять повисла пауза. Гриммер глотал слезы, пока Рунге размышлял. "Где ты сейчас находишься?" наконец спросил он. Гриммер пожал плечом. – Я, – он опять беспомощно дернул плечом, как будто Рунге мог его видеть. – В Гревене. Рунге вдумчиво замычал. "Это недалеко," заметил он. Потом, помолчав, добавил: "Ты сможешь приехать сейчас?" То, как он сформулировал свой вопрос, отозвалось в Гриммер новым приступом тоски. Рунге предусмотрительно оставил для него лазейку, и стоило Гриммеру сказать "нет", как он тут же бы отступил. Невольно Гриммеру пришло в голову, не известно ли Рунге о подписке о невыезде. Однако это было абсурдно. Рунге был проницательным, а не всевидящим. – Да, – поколебавшись, хрипло произнес Гриммер. Рунге помолчал, оценивая ситуацию. "Ты уверен?" спросил он, и Гриммер опять подумал о стылом полицейском участке, где он, сидя на шатающемся стуле, вписал в бланк фальшивое имя и адрес. – Да, – повторил он. Внезапно его охватили сомнения. – Тут… ехать около трех часов. Если не попаду на поезд, придется ловить попутку или брать машину в Мюнстере. Если я выеду прямо сейчас, то буду у тебя поздней ночью, и я не… "Вольфганг," твердо остановил его Рунге. "Это все не важно. Приезжай, как сможешь, я в любом случае буду тебя ждать." – Хорошо, – пробормотал Гриммер. Не выдержав, он добавил: – Завтра четверг. Ты ведь не выспишься. "Я не высплюсь, если ты сейчас не приедешь ко мне. Ты чего-нибудь хочешь?" Гриммер стиснул зубы. Опять это напоминание. Неужели он мог достичь такой степени морального разложения, чтобы ночью выпрашивать у Генриха жаркое или какой-нибудь сытный кухен? – Я хочу увидеть тебя, – вместо этого заявил он, и по тому, как тоскливо отозвалось на это его сердце, Гриммер понял, что сказал правду. На другом конце провода повисла секундная пауза. "Тогда тем более тебе стоит приехать," проговорил Рунге. Его голос звучал приглушенно, как будто ему было трудно говорить. "Я буду тебя ждать. Прошу, береги себя." – Хорошо, – ответил Гриммер и завершил вызов. Поднявшись с кресла, он окинул комнату невидящим взглядом и начал собираться.