Столько сказать

– Я не хочу тебя принуждать, – произнес Гриммер. Рунге сидел рядом с ним на диване, опустив глаза. – Но это может тебе помочь. Ранее этим днем Гриммер вышел из поезда, неловко задрав голову. С неба лил дождь, и платформа была темной и блещущей от воды. – Вот дела, – проговорил Гриммер, оглядываясь кругом. У него всегда щемило сердце при виде дождя. – Здесь льет намного сильнее. Его рука потянулась к сумке, и Гриммер поспешил под навес. Он уже знал, что не будет идти пешком и поймает такси. Но докуда? Он не был уверен, даже когда забирался в салон, но, к счастью для него, зазвонил телефон. Гриммер тут же взял трубку. – Да? – произнес он, усаживаясь на заднем сидении. “Ты еще едешь? На улице сильный дождь.” – Нет, я уже в Дюссельдорфе, – Гриммер мельком глянул на водителя. Тот терпеливо ожидал его команды. – Решил взять такси. “Замечательно. Я буду тебя ждать.” – Может, мне лучше сначала заехать в гостиницу? – Гриммер ощупал рубашку. Та была мокрой. “Нет. Поезжай сразу ко мне. Я тебя жду.” – Ладно, ладно, скоро буду, – пробормотал Гриммер. В трубке удовлетворенно хмыкнули, и линия оборвалась. Подняв взгляд, Гриммер обнаружил, что водитель выжидательно смотрит на него с переднего сиденья. – Куда едем? – спросил тот. Гриммер назвал адрес и откинулся на сиденье, прикрыв глаза. Уже на подходе к дому Гриммер заметил Рунге. Тот стоял в гостиной, наблюдая за улицей из окна. Такси заскрипело по асфальту, останавливаясь, и в этот же момент Рунге развернулся, скрывшись за шторой. Гриммер был уверен, что тот пошел встречать его. – Приехали, – голос таксиста вырвал его из размышлений. Гриммер тут же встрепенулся, ощупывая себя в поисках кошелька. – Да-да, сейчас… – пробормотал он, вытаскивая купюру. Когда он расплатился и вылез из такси, то обнаружил, что Рунге уже ждет его у двери. Гриммер остановился. – Так не терпелось меня увидеть? – пошутил он. За его спиной такси двинулось дальше по улице. Рунге покачал головой. – Заходи, – он отступил от двери, приглашая Гриммера в дом. – Ты мокнешь. – Я уже промок насквозь, – Гриммер широко улыбнулся, проходя мимо него. – Я могу принять у тебя душ? – Разумеется, – Рунге закрыл за ним дверь и направился к лестнице. – Пойдем. Гриммер, однако, замешкался у подножия. Это не укрылось от внимания Рунге, и тот остановился, глядя на своего гостя сверху вниз. – Пойдем, – повторил он более настойчиво. Гриммер застенчиво потер затылок. – Я бы не хотел подниматься на второй этаж, – признался он. Рунге прищурился. – Тебе придется, – холодно произнес он. Гриммер покосился на него, морща лоб, но Рунге был непоколебим. – Нет, Вольфганг. Я не позволю тебе ходить по дому в мокрой одежде. В обычное время ты можешь не подниматься в жилые комнаты, если у тебя нет такого желания, но сейчас обстоятельства требуют от тебя переступить через свой ребяческий принцип и принять душ в комнате для гостей. – Это не обстоятельства заставляют меня, а ты, – пробормотал Гриммер, но все же опустил голову и побрел вверх по лестнице. Рунге лишь хмыкнул, ведя его за собой. На лестничной площадке Гриммер не выдержал и подал голос: – Я не думаю, что мне уместно появляться здесь… – Это мой дом, – отрезал Рунге. Он показывал путь, и Гриммер волей-неволей был вынужден идти за ним. – Кроме меня здесь больше никто не живет. А из тех, кто жил раньше, уже никто не вернется. Так что, пожалуй, я единственный вправе решать, что здесь является уместным, а что нет. Ты согласен? С этими словами он распахнул дверь в комнату для гостей. Гриммер отметил про себя, что это движение вышло у него уж очень отрывистым, но решил не заострять на этом внимание. Он огляделся. – Здесь очень красиво, – проговорил он. Комната была обставлена в светлых тонах: белая обивка мебели, светлая лакированная древесина под дуб. И большое окно. Гриммер продолжал глазеть, пока не услышал щелчок дверной ручки. Рунге стоял возле двери, ведущей в санузел. Та была приоткрыта. – Прошу, располагайся, – проговорил он, направляясь к противоположной двери, которая вела на лестничный пролет. Гриммер обернулся, чтобы проследить за ним взглядом. – Надеюсь, одежда не будет тебе мала. С этими словами он закрыл за собой двери. Гриммер еще немного постоял, кусая нижнюю губу. Рунге был явно чем-то расстроен, но пока Гриммер не знал даже, как к этому подступиться. Очень осторожно он поставил сумку на паркет, чтобы она не касалась ни ковра, ни других предметов интерьера, снял обувь и направился в ванную.

***

В итоге Гриммер обнаружил себя на диване, с мокрыми волосами, одетый в чужую рубашку, джемпер и брюки свободного кроя. Эта ситуация напоминала ему о событиях в Праге, когда Тенма в спехе раздобыл ему одежду на два размера больше той, которую он обычно носил. Однако сейчас обстоятельства были совсем иными. На этот раз он не был перепачкан кровью, и ему не нужно было никуда спешить. Он был в безопасности. Как только Гриммер спустился, Рунге поймал его и едва ли не силой впихнул в него картофельную запеканку и кусок сырного пирога. Гриммер съел все беспрекословно. Рунге молчал, подчеркнуто погрузившись в газету, так что во время еды Гриммер обдумывал свой дальнейший план действий. Слова доктора Гиллена никак не шли у него из головы. – Ужасная погода, – пробормотал Рунге, перелистывая газету. Гриммер вопросительно поднял голову, и Рунге встретил его взгляд. – Тебе ведь все еще не нравится дождь? – уточнил он. Гриммер повел плечом. – Нет, – сказал он, переводя взгляд за окно. Рунге последовал его примеру. Дождь лил как из ведра, покрывая стекло каплями и потоком воды, так что видны были только очертания улицы за окном. Гриммер поежился. Он был рад тому, что находился внутри, а не снаружи, что на нем была сухая, теплая одежда, а в руках – кружка кофе. Немного подумав, он также признал, что предпочел бы дом Рунге любому другому дому или отелю. – Останешься здесь, пока не закончится дождь, – проговорил Рунге, не поворачивая головы. Гриммер опять глянул на него с вопросом. – Если понадобится, переночуешь. Раньше я тебя не отпущу. – Спасибо, – Гриммер чуть улыбнулся. Рунге покачал головой. – Не стоит. Гриммер опустил взгляд на свою пустую тарелку. – Это ведь ты приготовил? – спросил он. Рунге издал подтверждающий звук. Гриммер опять улыбнулся и подпер щеку рукой, водя большим пальцем по ободку тарелки. – Это было очень вкусно. Как у тебя получается так вкусно готовить? – Этому не так сложно научиться, – ответил Рунге. Он продолжал смотреть в окно. – Кроме того, у меня много свободного времени. Гриммер усмехнулся, так, что возле глаз у него пролегли морщинки. – Если так и дальше пойдет, то скоро я буду называть тебя шефом Рунге. – Тогда мне лучше остановиться, пока не поздно, – тут же откликнулся Рунге, на что Гриммер ответил смешком. В конце концов они оказались на диване. Гриммер хотел сесть в кресло, но потом передумал и устроился рядом с Рунге. Он твердо решил с ним поговорить. По правде говоря, он не был уверен, к каким последствиям это приведет и приведет ли вообще, но он готов был попробовать. – Конечно, я не профессиональный психолог, – говорил он, – но доктор Гиллен дал мне несколько подсказок. Что-то я все-таки понимаю в устройстве человеческой души. Рунге молчал, глядя себе под ноги. Его поза не выдавала никакого беспокойства, однако Гриммер чувствовал, что тому потребовалось большое усилие, чтобы сохранить эту внешнюю невозмутимость. Он наклонился, стараясь заглянуть Рунге в глаза. – Если я правильно понимаю, то основная проблема заключалась в том, что ты занимал оборонительную позицию, когда Гиллен задавал тебе вопросы, –начал он. – И это совершенно нормально. Ты не можешь доверять незнакомому человеку, я бы на твоем месте тоже не стал этого делать. Но что, если те же самые вопросы буду задавать я? Ты ведь не будешь обороняться от меня, верно? Рунге наконец повернул к нему голову. Гриммер моргнул, глядя ему в глаза. – Разумеется, – ответил Рунге. Его взгляд, однако, говорил о том, что он не стал бы защищаться, даже если бы Гриммер вдруг решил избить его палкой. Прочитав это откровение на его лице, Гриммер нахмурился. – Так не пойдет, – быстро проговорил он. Он отвернулся, прикрыв рот рукой. Ему страшно не понравился этот взгляд. – Я не собираюсь на тебя нападать. Ты можешь полностью доверять мне. Ты ведь знаешь, что… Гриммер запнулся. Он не мог сказать "я не причиню тебе никакого вреда", чтобы не задеть гордость Рунге. "Я не позволю никому причинить тебе вред" звучало не намного лучше, даже, пожалуй, хуже. Гриммер почесал голову. – Я всегда на твоей стороне, – наконец сказал он. Краем глаза он видел, что Рунге чуть наклонил голову набок. – И я не буду тебя осуждать, даже если посчитаю, что ты неправ. Я просто скажу тебе, что я думаю. И… мне не все равно. Ты ведь знаешь, что мне не все равно. В конечном итоге я просто хочу тебе помочь. Он покосился на Рунге. Тот смотрел на него очень внимательно, с какой-то нечитаемой эмоцией в глазах. Гриммер бессильно пожал плечами. – Ты можешь воспринимать это как обычную беседу, – предложил он. – Это не сеанс и не допрос, просто… – Контролируемый разговор, – спокойно закончил за него Рунге. По его ответу было понятно, что он не питает никаких иллюзий относительно тона их беседы, и Гриммер со вздохом уронил голову на ладони. – Мы можем не делать этого, – проговорил он. Спустя секунду Рунге ответил: – Хорошо. – Хорошо? – Гриммер поднял голову. – Хорошо, ты можешь задавать мне свои вопросы, – пояснил Рунге тем же ровным голосом. Пошевелившись, он устроился на диване в более удобной позе. – Ты ведь ждал, что я дам тебе свое согласие, верно? Гриммер промолчал. Своим вопросом Рунге будто давал ему понять, ему совсем не обязательно было просить разрешения, и Гриммеру это было совсем не по нутру. Повернувшись, он обнаружил, что Рунге сидит, запрокинув голову на спинку дивана, и ожидает его. – Это действительно не допрос, – помявшись, Гриммер протянул руку, чтобы положить ее на плечо Рунге. – У тебя есть выбор. Но я бы очень хотел, чтобы ты честно отвечал на мои вопросы. Рунге выдохнул через нос. – Ты ведь знаешь, что это самое сложное, – пробормотал он и смежил веки. – Спрашивай. Гриммер убрал руку. Еще несколько секунд он молчал, пытаясь собраться с мыслями. Происходящее необъяснимым образом казалось ему похожим на предательство, и ему отчаянно хотелось как-то оправдать себя перед Рунге, но он не мог найти подходящих слов. – Я и сам хотел бы узнать, – наконец произнес он. Корпусом он подался вперед, чтобы опереться на колени локтями. – Я ведь не так много знаю о тебе. Рунге никак не отреагировал на это. Выдержав паузу, Гриммер продолжил: – Я помню, ты говорил, что рос в сельской местности. Ты можешь рассказать мне об этом подробнее? Рунге тяжело вздохнул. Он сделал это почти беззвучно, но так сильно вобрал в себя воздух, что его грудная клетка поднялась на пару сантиметров. Гриммер напряженно наблюдал за ним. Немного подержав воздух, Рунге медленно его выдохнул. Когда он заговорил, его голос звучал глубоко и ровно. – Я родился осенью тысяча девятьсот пятидесятого года, – начал он, – в Эссене, в семье зажиточного фермера. Моего отца звали Густав. Мать, Михаэла, в девичестве Смолак, умерла от заражения крови, когда мне было пять лет. У нее было красивое лицо и худые, жилистые руки. Я помню ее руки. У меня до сих пор сохранился ее портрет. Еще до похорон отец запретил мне плакать, и я ни разу не видел, чтобы он сам горевал по ней. Но с тех пор в доме больше не было женщин, не считая одной приходящей служанки. Второй раз он не женился. Гриммер слушал очень внимательно, нахмурив лоб. Он заметил, что во время рассказа Рунге даже не порывался "печатать". Похоже, он все же сумел избавиться от этой привычки. Когда тот делал паузу, Гриммер спросил: – Ты скучал по матери? – Да, – ответил Рунге после недолгого размышления. – Конечно. Любой ребенок будет скучать по почившей матери. Мне жаль, что я почти не помню ее. Гриммер понимающе покивал и отвернулся от Рунге, чтобы уставиться перед собой. – Я бы хотел увидеть ее портрет, если это возможно, – сказал он. – Я покажу ее тебе, – ответил Рунге, – когда будет время. Напомни мне. Его глаза были по-прежнему закрыты. Гриммер сделал паузу, чтобы обдумать свой следующий вопрос. – Твой отец еще жив? – спросил он. Рунге едва заметно покачал головой. – Нет. Он умер в семьдесят пятом году. До этого я не виделся с ним пять лет. В этом же году родилась Агнес. – До или после его смерти? – После. – У тебя есть другие родственники? Некоторое время Рунге размышлял. Гриммер опять повернулся, чтобы посмотреть на него. – Сложно сказать, – наконец ответил Рунге. – Вероятно, что есть. Но мне не известно, кто они. Я никогда их не видел и не искал встречи с ними. Гриммер всмотрелся в его черты. Портрет, который рисовал ему Рунге, принадлежал очень одинокому человеку, однако его обладатель, похоже, был совершенно равнодушен к этому факту. Его поза оставалась спокойной и даже расслабленной, а лицо не выдавало никаких признаков расстройства. – Ты можешь поподробнее рассказать про своего отца? – немного подумав, попросил у него Гриммер. – Кажется, он был очень строгим человеком. – Строгим, – повторил за ним Рунге, будто пробуя это слово на вкус. – Да, пожалуй, его можно было назвать строгим. – У тебя есть другое слово, чтобы описать его? – мгновенно уточнил Гриммер. Он знал, что нащупал что-то, но пока не знал, как это извлечь. – Какое слово бы ты использовал? – Слово, – опять эхом откликнулся Рунге. На этот раз Гриммер заметил, что тот едва заметно нахмурился. – Не думаю, что одного слова хватит, чтобы описать его. Он замолчал. Гриммер пораскинул мозгами. – Ты любил его? – спросил он. – Нет, – ответил Рунге твердо, но не слишком громко. – Презирал? – Нет. – Боялся? Ненавидел? – Отчасти, – Рунге поджал губы, но почти сразу вернул лицо в прежнее, расслабленное состояние. – О таких людях, как он, обычно говорят: "У него каменное сердце". У моего отца было каменное сердце. Он сам был как каменный идол. И какой бы ужас или ненависть ни вызывал в тебе идол, он все равно останется идолом и будет взирать на тебя сверху вниз. Ты лишь песчинка в его глазах. Камню нет дела до твоих чувств, и все, что тебе остается, это либо уйти, либо преклониться перед ним. Гриммер нахмурился. Слова Рунге вызывали у него смутное беспокойство, которое он пока не мог облечь в какую бы то ни было форму. На ум сразу пришел Вим. Гриммер задержался на этой мысли. – Отец бил тебя? – спросил он. Рунге понимающе хмыкнул. – Нет, – ответил он. – Существуют более эффективные способы наказать ребенка, если тот провинился. – Например? – Гриммер перекинул ногу на ногу, сцепив на колене пальцы. Он прекрасно понимал, что Рунге имеет в виду под этой формулировкой. "Есть более эффективные способы причинить ребенку боль", вот что он на самом деле имел в виду. Это не могло не тревожить, но Гриммер постарался пока не думать об этом. – Я бы предпочел, чтобы он бил меня, – задумчиво проговорил Рунге. – За рукоприкладством кроется бессилие, и у жертвы есть хотя бы шанс возвыситься над агрессором в этот момент. Отец не мог этого допустить. Это было бы ниже его достоинства. Зато он умел смотреть, и делал это, как никто другой. Это сложно описать словами, то, как один-единственный взгляд может пригвоздить к полу или выбить весь воздух из легких. Однако я всегда мог прочесть у него в глазах, что он думает обо мне. Гриммер еще раз прокрутил у себя в голове эту фразу. Получается, Рунге имел определенную способность к эмпатии? Он никогда не задумывался об этом. Гриммер прочистил горло. – Он… делал что-нибудь? – неловко спросил он. Рунге помолчал. – Он мог делать вид, что не видит меня, – начал он. – Мог запереться у себя в комнате и не выходить оттуда днями. В такие моменты я не знал наверняка, жив он или мертв. Один раз я забрал утенка из птичника. Заявил, что теперь он будет жить со мной в доме. Отец ничего не сказал. Тогда это показалось мне победой. Спустя четыре месяца он заставил меня убить эту утку, а затем разделать тушку. Я не смог отрубить голову с первого раза. Потом отец запек ее с яблоками. Он ел ее неделю, а я в это время сидел и смотрел на него. – Звучит ужасно, – пробормотал Гриммер. Он невольно сжал руки перед собой, вдавливая их друг в друга до побелевших костяшек. Рунге слегка пожал плечами. – Я тоже так думал, – ответил он. – Но спустя много лет я пришел к выводу, что он просто хотел преподать мне урок. – И что это за урок? – Гриммер мельком глянул на Рунге. С этого ракурса его черты выглядели острее. Рунге опять глубоко вдохнул, вздымая грудную клетку. На выдохе он произнес: – Что любовь причиняет боль. Гриммер отвернулся. Ему тяжело было слышать подобную фразу из уст Рунге, и он едва сумел совладать собой. Спустя несколько секунд Рунге добавил: – Обычно уток забивают уже на второй месяц. Я так и не понял, почему он позволил мне держать эту так долго. Может быть, он не мог решиться на задуманный шаг. Может быть, он хотел, чтобы я привязался к ней сильнее. Трудно сказать. – Твой отец был ужасным человеком, – хрипло проговорил Гриммер. Он потер лицо, пытаясь собраться с мыслями. – Почему ты решил поступить в полицейскую академию? Рунге чуть вытянул губы вперед, раздумывая над ответом. – Отец как-то сказал, что я слишком хилый для того, чтобы выполнять тяжелую работу, – ответил он. – Кроме того, он считал меня трусом. Что же лучше подходило для того, чтобы доказать ему обратное? Мой выбор пал на полицейскую академию. В конечном итоге он остался доволен этим. – А кем ты на самом хотел стать? – Гриммер всмотрелся в лицо Рунге, и вдруг заметил, как дрогнули мускулы на его щеках. Он привстал. – Генрих? – Инженером, – ответил тот. Он будто говорил через силу. Гриммер видел, как под тонкой кожей его скулы ходят ходуном. – Я хотел заниматься электроникой. Но отец сказал, что для того, чтобы быть изобретателем, мне не хватает искры. По той же причине я не мог стать художником. – Почему ты не попытался его переубедить? – Гриммер смотрел на него во все глаза. Рунге покачал головой. С каждой секундой ему было все труднее контролировать лицо. – Потому что, – Рунге мотнул головой, поджимая губы, – потому что в глубине души я знал, что он прав. – Что за глупости? – Гриммер неверяще усмехнулся. – И это говоришь ты? Я в жизни не видел более целеустремленного человека, чем ты. Это большая редкость. Ты большая редкость, Генрих. Иногда мне кажется, что ты можешь достичь чего угодно. – Это все бесполезно, – Рунге наконец открыл глаза, чтобы посмотреть на него, и Гриммера пробрала дрожь. Это был пустой, страшный взгляд. – У меня нет таланта. – Таланта? – Гриммер не знал, что творится с его собственным лицом. – Таланта? Я не могу поверить, что ты мне это говоришь. О каком таланте идет речь? Это совершенно абстрактное понятие. Кто-то бы даже сказал, что никакого таланта не существует вовсе. Как ты, из всех людей, можешь так уверенно говорить об этом? Он внушил тебе, что у тебя нет таланта? Что ты не особенный? – Пожалуйста, Вольфганг, – остановил его Рунге с такой болью в голосе, что у Гриммера мгновенно сжалось нутро. – Не заставляй меня это говорить! Он свесил голову. Гриммер замер, пытаясь усмирить мысли и бешено колотящееся о ребра сердце. – Ты говоришь об этом так, будто считаешь это нормальным, – наконец произнес он. Рунге апатично перевел на него взгляд. – В какой момент ты перенял его взгляд на вещи? – Ты хочешь сказать, что в итоге я стал таким же, как он, – понимающе заметил Рунге. Он даже слегка улыбнулся. – Для меня это было бы комплиментом. Однако ты ошибаешься. По сравнению с ним я лишь бледная тень. То, что я сижу сейчас здесь, как нельзя лучше доказывает это. Гриммер поджал губы. Значит, преклонись или умри? Ему хотелось вырвать этого каменного божка из сердца Рунге, но он понятия не имел как. – Ты обращался с дочерью так же? – вместо этого выплюнул он. Рунге посмотрел на него исподлобья. Гриммер чувствовал, что на этот раз вопрос обидел его. – Нет, – ответил он. – Мне не хватило бы сил. Я мало проводил с ней времени. По большей части ее воспитывала Ханна. – Ты любишь свою дочь? – в упор спросил Гриммер. Рунге молчал всего несколько секунд, но они ощущались как вечность. – Нет, – ответил он, и Гриммера поразила уверенность, с которой он это сделал. Как будто Рунге твердо знал, о чем говорит. Гриммер помешкал. – А свою жену? Ты любил свою жену? – Может быть, в самом начале, – Рунге поморщился, и на челюсти у него заиграли жвалы. Гриммер не мог поверить собственным глазам. – Это не продлилось долго. – Как… – Гриммер силился подобрать слова, но они ускользали от него. – Я ведь не оставил их, – Рунге говорил тихо, но от этого тона мурашки пробежали у Гриммера по спине. – Я сделал все, что должен был сделать. Разве нет? Я вырастил дочь. Я обеспечил им с Ханной спокойное, безбедное существование. Мне жаль, что я не смог дать им то, чего они от меня хотели. Но я дал им все остальное. – Ты продолжаешь видеться со своей дочерью, верно? – еле слышно спросил Гриммер. Рунге изо всех сил боролся с собой, это было видно по тому, как он яростно сжимал руки и челюсть. – Я не видел ее два месяца, – отрывисто произнес он. Гриммер открыл было рот, но Рунге не дал ему ничего сказать. – Она отказывается говорить внуку, что я его дедушка. Я не смог переубедить ее в этом. Однако новый муж Ханны… великодушно предложил представить меня своим братом. В этот момент он резко поднялся с дивана. Гриммер уставился на него, и в два порывистых шага Рунге очутился возле комода, схватил свой семейный портрет и запустил его в стену. Хрустнуло стекло, и портрет упал на пол лицом вниз. Гриммер тоже вскочил на ноги. – Генрих? – попытался он, но Рунге уже направился в столовую. Гриммер замер в проходе, наблюдая, как Рунге с ожесточением выдергивает из шкафа книги и разрывает их пополам. Он ломал переплет, рвал и комкал страницы, а затем бросал книгу на пол и приступал к следующей. Гриммер не мешал ему. Он разглядел название одной из книг – "Благословение небес", и догадывался, что то были любовные романы его жены. Рунге не раз выражал свое недовольство ими, но Гриммер даже не догадывался, насколько сильно тот на самом деле их ненавидит. Покончив с книгами, Рунге вернулся в гостиную. Гриммер последовал за ним и обнаружил, что теперь Рунге пытается передвинуть стеллаж. Тот скрипел, оставляя следы на полу, а Рунге с чудовищной силой толкал его, стиснув от напряжения челюсть. Когда он закончил, то оперся на него, тяжело дыша. Гриммер рискнул подойти ближе. – Генрих, – опять позвал он. Рунге будто не услышал его. Отдохнув, он подошел к двери, ведущей в столовую, и с неожиданной яростью ударил ее кулаком. Затрещала древесина. Рунге ударил еще раз, и тут уже Гриммер решил вмешаться. Подбежав к Рунге, он обхватил того поперек торса, прижав, таким образом, обе его руки к бокам. Рунге рванулся к свободе, но Гриммер не выпустил его. – Тише, Генрих, – проговорил он. Рунге взбрыкнул и попытался ударить его головой, но Гриммер сумел увернуться. – Пожалуйста, успокойся. Я не позволю тебе разрушать дом. Тише… Рунге последний раз судорожно дернулся, а затем осел у него в руках. Гриммер не дал ему упасть. – Вот так, – с трудом произнес он. Рунге цеплялся за него, и Гриммер позволил им обоим опуститься на пол. – Вот так, Генрих. Все хорошо. В ответ тот развернулся и мертвой хваткой вцепился в его предплечье. Стараясь не морщится, Гриммер обнял его. – Все хорошо, – прошептал он. Рунге ничего не ответил. Казалось, каждый мускул в его теле был напряжен до предела. Гриммер видел его обнаженные зубы и то, как по его лицу текут слезы, однако сам Рунге оставался недвижим. За все время, пока Гриммер держал его, он ни разу не всхлипнул и не издал ни единого звука. Его выдержка ужасала, и сердце Гриммера разрывалось от сострадания к нему. В этот момент Рунге ничем не отличался от ребенка в его глазах – отчаявшегося, нелюбимого мальчишки, которым, несомненно, Рунге оставался где-то глубоко внутри. Гриммер обнял его крепче, пытаясь своим объятием защитить его от внешнего мира и забрать у него хотя бы частичку той боли, которая его мучила. Постепенно Рунге расслабился, осев у него на груди. Его хватка тоже ослабла, и Гриммер отметил про себя, что теперь у него на предплечье останутся синяки от пальцев Рунге. Однако это мало его беспокоило. – Ты в порядке? – спросил он. Рунге шевельнулся, принимая более устойчивое положение. Гриммер помог ему прислониться к стене. – Спасибо, – приглушенно произнес тот. Гриммер сочувственно улыбнулся. – За то, что я не дал тебе разрушить дом? – И за это тоже, – Рунге подогнул одно колено, чтобы положить на него руку. Он выглядел опустошенным: мокрый лоб, мокрые щеки, волосы липнут, взгляд мутный. Глядя на него, Гриммер понимал, что они, вероятно, в той или иной мере воссоздали события того сеанса под гипнозом, и это вызывало у него целую бурю чувств. Это... не предназначалось для чужих глаз, то, что он видел этим вечером. Пожалуй, он и сам не имел права видеть это. И тем не менее Рунге ему позволил. Чего никак нельзя было сказать о докторе Гиллене с его сеансом. Гриммер невольно сжал кулаки, вспоминая об этом. – Мне очень жаль, – вслух сказал он. Рунге даже не поднял на него головы, и Гриммер смиренно опустил перед ним собственную. Тишину прервал вздох Рунге. Он встал на ноги, и повернувшись, Гриммер пронаблюдал, как тот скованно бредет к противоположной стене, возле которой лежал разбитый портрет. Подняв его, Рунге какое-то время изучал фотографию, а затем медленно водрузил его обратно на комод. Гриммера поразила обреченность, с которой Рунге проделал это. Следом его взгляд упал на портрет, и сердце Гриммера сжалось от невыносимой боли. От удара стекло треснуло, и по случайности трещина прошла прямо через лицо Рунге, не затронув ни его дочь, ни бывшую жену. Гриммер смотрел на трещину, и ему не давала покоя мысль, что, возможно, он только что сломал Рунге. Что ему не стоило следовать совету Гиллена. Он не чувствовал, что стало лучше, и не верил, что станет в дальнейшем. Гриммер ощущал себя человеком, которому доверили очень тонкую работу, а он просто взял и разломал все на куски. И Рунге сам преподнес ему молоток. Рунге тяжело опустился рядом с ним, и Гриммер повернул голову. Пока он пялился на портрет, Рунге сгреб с комода все его открытки и теперь перебирал их. Это было бы трогательно, если бы не было так больно, и Гриммер понимал, что этим жестом Рунге хочет показать ему, что ему действительно нравятся эти открытки. Одна маленькая свобода, которую он мог себе позволить. Одна маленькая победа. Для Рунге это было важно. Поэтому Гриммер подсел ближе к нему и стал вместе с ним разглядывать открытки. Рунге не возражал. Улыбнувшись, Гриммер указал пальцем на одну из них. – Эта из Дрездена, – проговорил он. – Я хотел найти что-нибудь с Земперопер, но наткнулся на эту открытку с видом на Альтштадт. Мне сказали, что такой вид с противоположной стороны Эльбы традиционно называют "Каналетто", в честь Бернардо Беллотто. Я не знаю ни одной из его картин. Все хотел посмотреть что-нибудь, но так и не дошли руки. Пока Гриммер рассказывал, Рунге молчал, послушно вглядываясь в изображение. Убедившись, что Гриммер закончил, он переложил открытку, и тот сразу же указал на следующую, на которой была изображена оживленная торговая улица. – Здесь я достал тебе ту пластинку с "Лоэнгрином" Вагнера, – сказал Гриммер. Помешкав, Рунге показал ему следующую, и он расплылся в улыбке. – О, а это Пинкель Штефан! Тем вечером я выпил две кружки нефильтрованного Пауланера и охмелел. Потом пошел гулять по Зендлингер Штрассе. Эта открытка висела на самом видном месте, и я почему-то решил, что будет забавно отправить ее тебе. Я очень долго смеялся. Дай посмотреть… удивительно, как я вообще умудрился вывести буквы. Что случилось? Пока он говорил, Рунге неожиданно содрогнулся и выронил открытки. Гриммер замолчал, встревоженно вглядываясь в него, и Рунге медленно поднес руки к голове, чтобы вцепиться себе в волосы. Его лицо опять исказилось от боли. – Генрих, – Гриммер пересел, чтобы взять его за плечи. – Что случилось? Я что-то сделал не так? Рунге помотал головой, и Гриммер притянул его к себе, чтобы крепко обнять. У Рунге так одеревенели мышцы, что, казалось, он сам был сделан из дерева. Гриммер прикрыл веки. Пожалуй, этот момент, здесь, с Генрихом, был для него почти таким же болезненным, как тогда, на мосте с Милошем. И однако же Гриммер изо всех сил представлял, как он вытягивает из Рунге всю боль, как она просачивается сквозь его ладони, оседает в груди и уходит, уходит… Гриммер крепко зажмурился, прижавшись щекой к его макушке, и молил Бога, чтобы тот отдал боль Рунге ему. Потому что у него в голове не укладывалось, как что-то настолько огромное могло просто уйти без следа и не перейти при этом в кого-то другого. Они продолжали сидеть так какое-то время, пока Рунге не подал голос: – Медицинский центр Витте, – он звучал глухо, и Гриммер чуть отстранился, чтобы лучше его слышать. – В Мюнхене. Ты помнишь? – Конечно, – Гриммер наклонил голову, чуть сведя брови. Это было то место, куда их всех транспортировали из Руэнхайма. Рунге поднял на него взгляд. – Я очень долго тебя ждал, – отчетливо проговорил он, глядя прямо ему в глаза. Потом поднял руку, показывая Гриммеру два вытянутых пальца. – Две недели. Когда я увидел, как ты наконец заходишь ко мне, я испытал облегчение. Я подумал, что если бы я больше никогда тебя не увидел, мне было бы очень грустно. – Зачем было ждать, когда ты мог просто прийти ко мне? – пробормотал Гриммер, приподнимая одну бровь. В ответ Рунге помотал головой. При этом у него судорожно дернулся уголок губ. – Я слишком долго тебя ждал, – повторил он почти с мольбой, и Гриммер понял его. С трудом улыбнувшись, он опять обнял Рунге, и тот придержал его за предплечье. – Ну вот, теперь я здесь, – мягко проговорил Гриммер. Рунге опять держал его, но уже далеко не так крепко. Гриммер погладил его по спине. – Теперь я здесь. И я хочу, чтобы ты знал, что ты особенный, Генрих. Ты намного лучше своего отца. Тебе стоит взяться за электронику, я думаю, это будет вполне тебе по зубам. И раз у тебя теперь так много свободного времени, ты просто обязан написать книгу. Какой-нибудь исторический детектив, имеющий место, допустим, в семнадцатом веке. Как тебе идея? И не смей думать, что ты провалился как следователь. У тебя блестящая карьера. Ты даже готовить научился за какой-то год с лишним. Для человека без таланта ты добился невероятных успехов. Получается, не такая уж это и важная штука, верно? Гриммер издал смешок. Рунге упирался лбом ему в плечо, сидя в неудобной по позе, и, похоже, не собирался двигаться. Посмотрев на него с пару секунд, Гриммер решительно взял его под локоть. – Вставай, – сказал он. – Здесь не очень удобно сидеть. Пойдем на диван. Не говоря ни слова, Рунге поднялся на ноги. Гриммер тут же обнял его за плечи и повел к дивану, а затем усадил рядом с собой. Тот не спорил и не сопротивлялся. Потянувшись, Гриммер взял со столика пульт и включил телевизор. – Рита любила, когда мы сидели так вместе, – сообщил он. Одной рукой он продолжал обнимать Рунге за плечи. – Мне не нравились передачи, которые она смотрела, но я сидел. Она говорила, что со мной трудно обниматься из-за моего большого роста. Но это ее успокаивало. Поэтому я сидел. В какой-то момент… картинки начинают просто сменять друг друга безо всякого смысла, а слова сливаются в шум. Послушай. Гриммер замолчал, уверенный, что Рунге смотрит на экран вместе с ним. Не поворачивая головы, он притянул Рунге чуть ближе к себе, предлагая тому устроиться на нем поудобнее. Спустя секунду Рунге положил голову ему на плечо. Гриммер остался доволен этим. По телевизору показывали мультфильм с дятлом. Гриммер улыбнулся, наблюдая за событиями на экране. Яркие, красно-синие всполохи освещали его лицо. В какой-то момент он повернулся к Рунге, чтобы что-то ему сказать, и обнаружил, что тот уже спит. Гриммер замер с приоткрытым ртом, разглядывая его. Это был уже второй раз, когда Рунге засыпал при нем, и Гриммер не мог определиться, что он думал по этому поводу. С одной стороны он был тронут проявленным к нему доверием, с другой – это вызывало беспокойство. Гриммер давно подозревал, что у Рунге были какие-то проблемы со сном, но тот каждый раз отнекивался, и постепенно Гриммер перестал спрашивать. Возможно, это был его сигнал к тому, чтобы возобновить разговор. Глянув на окно, Гриммер отметил, что дождь закончился. Он до сих пор ощущал тяжесть в груди, но теперь к ней присоединилась надежда на то, что, возможно, Рунге скоро оправится. Может быть, ему действительно станет легче. Гриммер сильно сомневался в этом, но ему хотелось верить в лучшее. Одно он знал наверняка: если на свете было хоть что-то, что он мог сделать, чтобы помочь Рунге, он бы пошел на это, не раздумывая. Приняв более удобную позу на спинке дивана, Гриммер решил, что может остаться еще на пару часов.