Воробьиная оратория: направление «Север - Юг»

      Как только ещё двое сотрудников милиции вошли в подвал, начался такой переполох, что предыдущий показался и вправду культурным мероприятием в компании самых культурных людей. Антон не успевал соображать в образовавшейся толкучке, только вертел головой за мельтешащими фигурами, пытаясь держаться у стены, чтобы не быть раздавленным. Тем не менее ноги ему отдавили, как и пихнули пару раз под рёбра до искр в глазах. Хорошо, что от двери отошёл, иначе пришибли бы к чёртовой матери. — Всем стоять!       Визги вокруг звучали не испуганные, а скорее детские, наигранные, словно никто к этому всему серьёзно не относился. Многие смельчаки попробовали прорваться сквозь оперативников, и им это удалось — причём и мужчинам в возрасте, и совсем молодым ребятам и девчонкам, которым, казалось, и восемнадцати-то не было. Антон среди этих смельчаков не оказался, только прижался плотнее к спасительной опоре.       Что странно, были люди, которые вовсе бежать не пытались, а спокойно стояли на своих местах, будто всё это их не касалось. Таковыми оказались все трое музыкантов, мужчина с хвостиком, танцующий (уже, правда, не танцующий, а скромненько стоящий рядом с барабанщиком) парень и какая-то девушка, которая после начавшейся потасовки сразу подошла к голубоглазому — насколько успел высмотреть Антон, — пианисту. Одни просто стояли, а другие сидели на своих местах — барабанщик и гитарист в частности. Эти двое тихонько переговаривались о чём-то, улыбались и совершенно беззаботно смеялись. Гитарист, пока барабанщика слушал, поглядывал на образовавшуюся на проходной пробку, как на зрелище привычное и, более того, внимание к себе вообще не привлекающее.       На самом деле всё выглядело так, будто служащие не особенно хотели задерживать всех присутствующих: уж вряд ли три человека смогут пойти против такой толпы, в которой всё-таки, очевидно, оказалось больше, чем двадцать, человек. Мужчины в погонах как-то всё стороной стояли, дёргались с места и только для виду кого-то за руки хватали, кричали и вставали в позу вратаря, надеясь, что кто-то волшебным образом сам им в руки угодит.       Антон стоял с глазами по пять копеек, чувствуя, как сердце бешеным ритмом ухает в груди, а проступающей рябью в глазах эти удары видел. Понимал, что его возможность сбежать стремительно от него уходит вместе с поредевшей толпой, но, не привыкший к проблемам с законом, он растерялся и так и стоял у стены, прижавшись к рваному одеялу на ней.       Резко наступила тишина. Помимо трёх сотрудников и шестерых нарушителей порядка, не включая Антона, в помещении не осталось больше никого. — Ну и что вы опять за старое? — спросил старший сотрудник, который первым вошёл в подвал. Капитан, судя по всему. — Так не опять, а снова, начальник, — отшучивался мужчина с хвостом на голове. — У меня все обезьянники переполнены, так ещё вас, тунеядцев, рассаживать…       Капитан вздохнул, и Антон решил, что сейчас самое время признаться в несодеянном, особенно когда речь зашла о теоретическом обезьяннике. — Послушайте, товарищ милиционер, я вообще не отсюда! — тише, чем планировал, подал голос Антон. В теперь уже более пустынном помещении его голос зазвучал очень чужеродно, отчего тому стало ужасно неловко. Милиционер, который смотрел всё это время на мужчину с хвостом, обернулся. — Я случайно зашёл!       Все пары глаз, что были тут, — все на Антона. Такого внимания он не любил, да и кто полюбит в ситуации, когда есть вероятность из-за собственного любопытства быть арестованным?! На самом деле только спустя секунды он понял, насколько нелепо могла звучать его речь.       Пианист тихонько хохотнул, подтвердив догадку. — Ага, ещё чего скажи, — фыркнул милиционер, но потом, увидев единственные во всём помещении шальные и до ужаса напуганные глаза паренька, обратился к компании, что была у него на виду. — Правда, что ли? Не с вами?       Мужчина с хвостом глянул на Антона, нахмурился и только было рот открыл, но его неожиданно перебили: — С нами! — уверенно и с уже привычной весёлостью в голосе ответил за своего друга чудик-пианист. Подошёл к Антону, обнял его одной рукой за плечи и глянул на оперативника. — Настоящий комсомолец!       Чужая рука сильно сжала и теперь жгла плечо своим жаром. Мужчина прижался к нему так, будто они и впрямь были закадычными друзьями. Абсурд набирал обороты. Антон опешил и чуть было не прогнулся к полу от едва ли не повисшего на нём музыканта. Внутри мгновенно созрели нешуточное раздражение и злость и примешивались к панике, создавая невообразимую смесь. Голова шла кругом. Шастун поспешил отстраниться от непрошенной близости с чужим человеком, глянул на него ошарашенно и даже голос потерял, хотя понимал, что должен что-то ответить в защиту собственного доброго имени. Но несправедливость и откровенное враньё, слетевшее с уст музыканта, заставили только глаза распахнуть в неверии. Да и как докажешь?       Двое оперативников, которые стояли всё это время позади, поозирались, попереглядывались. Один из них почесал затылок, махнул головой начальнику, мол, а делать-то теперь что? — Берите всех оставшихся! Это уже не наши проблемы. Комсомольцы, не комсомольцы, ну сколько можно, а? — мужчина опять голос повысил и будто бы даже действительно разозлился, но больше всё-таки ворчал, словно родитель, которому надоели шкодливые выходки его ребёнка. — Сколько можно-то уже, а? — повторял он, как старый дед. — Взрослые люди, а всё какими-то глупостями занимаетесь, тьфу! — он плюнул на пол напоследок и пошёл в сторону выхода из подвала. Остановился около коллег. — В машину их, а с барахлом своим пусть сами потом разбираются, — и скрылся за железной дверью. — Да как же так… Мне нельзя, вы что… — тихо проговорил Антон и снова поймал взгляд чудика, стоящего рядом. Тот улыбался хитро и всем своим видом показывал, как сильно его радует растерянность Антона.       Семёрка нарушителей, среди которой, совсем того не желая, оказался и Шастун, самостоятельно пошла на выход под строгими взглядами оперативников. Один из них на лёгкое сопротивление Антона только кивнул головой и подтолкнул под локоть, а когда дело дошло до замыкающей — девушки, попытался подхватить под локоть и её, но та дёрнулась и рявкнула: — Сама.       Когда всех вывели на улицу, было уже совсем темно. Никто ни о чём не спрашивал, не противился, о правах не заявлял. Удивляло то, насколько добровольным было действо, как уже давно привычная рутина.       Антон увидел парочку горящих окон дома, а из некоторых, из-за полупрозрачных тюлей, выглядывали недовольные лица, наблюдавшие за зрелищем. Никоим образом не хотелось быть причастным к этому безобразию и дать подумать людям, что Антон имеет к этому какое-то отношение, поэтому он попытался снова: — Ребят, да вы чего, я же вас не знаю! — возмущался он не очень громко, озираясь на незнакомые фигуры. Чудик, что шёл прямо за ним, продолжал сиять расслабленностью в лице. Ещё и дверь вежливо попросил прикрыть замыкающего сотрудника, а то у него там, видите ли, техника останется. — Товарищи милиционеры, я их не знаю, клянусь!       Слушать его, конечно же, никто не стал, только цокнул языком кто-то позади. Шастун в свои девятнадцать снова почувствовал себя шестилетним мальчишкой, слова которого в расчёт не берут, да и в целом не обращают внимания: ну мелет себе какую-то чепуху и пускай мелет.       Всех семерых повели к бобику, который стоял на углу. Он был покрупнее, чем привычный четырёхместный на крупных колёсах, и больше похожим на фургончик.       Пока капитан усаживался на пассажирское, а один из оперативников — за руль, второй раскрыл заднюю дверь в кузов перед задержанными и ни о каком контроле не переживал. Бежать сейчас — милое дело, и не догонит никто, но конечности задеревенели так, что коленки-то с трудом без дрожи сгибались.       Всех по очереди посадили на места. Шастун и тут оказался самым несговорчивым, но мужчина с хвостиком вдруг шикнул на него, подцепив уже из кузова за предплечье, и потянул на себя: — Давай лезь!       Антон залез, согнувшись в три погибели, уселся на лавку не без причитаний. Рядом с ним сели танцор и гитарист, в уголке, прямо на грязном полу, за неимением свободных мест расположился барабанщик в своём ярком оранжевом пиджаке. Напротив уселись девушка, чудик и мужчина с хвостиком.       Дверь звонко захлопнули. Внутри всё серое и до ужаса вонючее, грязное, кое-где мокрое. Даже представлять не хотелось, какие интеллигенты тут успели покататься и сколько раз этот кузов мыли. — Да вы не понимаете! — снова начал Антон свою песню. — Меня мать дома ждёт! Я учусь, меня отчислить могут! — Да ты успокойся, комсомолец, — ненавязчиво сморщив лицо и рассевшись на лавке чуть ли не как на шезлонге, скрестил руки на груди тот самый «Серёга». — Тебя как зовут-то?       Парень немного подумал, глянув в хитрые глаза слева от мужчины, но имя всё-таки решил сообщить: — Антон. — Я Сергей. Можно просто Серый. Ты кто вообще такой? Как тут очутился? Ни разу тебя не видел. Арс? — он повернулся к пианисту, сидевшему рядом с ним и уже оглядывающемуся по сторонам, будто кузов бобика был Третьяковской галереей, а не ржавой, пропахшей бомжами развалюхой. — Не объяснишь? — Ну я же сказал: знаю я его, — он улыбнулся и снова стрельнул взглядом насмешливых глаз в Антона, — вчера виделись. Ему мои пластинки очень понравились, — мужчина легонько улыбнулся. — Одна особенно… Сказал, что хочет взять, но ему слушать не на чем, представляешь?       Как наглому проходимцу удавалось нести такую пургу издевательски и вместе с тем невероятно серьёзно, Антон не понимал от слова совсем. Не говорил он такого, совершенно точно не говорил! Ну не проблемы же у него с памятью? Под ногами затарахтел двигатель, и машина тронулась с места. Вот же прохвост уже добился своего, так к чему этот дешёвый спектакль? — Ну проигрыватели — вещь недешёвая, студенту трудно достать, — подхватил Серёжа, поглядывая на Антона. — А что понравилось? — Крафтверк! «Человек-машина». Ещё бы, там обложка — просто чума.       Точно издевался. — Ого, — покачал головой Сергей. — Хороший вкус!       Брови Антона поползли вверх. Он попросту не верил своим ушам. Смотрел в глаза этому проходимцу в надежде, что у того хотя бы совесть проснётся. Не понимал: это месть такая или что вообще? В конце концов, неужели этот тип настолько обидчивый? Антон был уверен, что так он мстит за вчерашний вечер. — Ты зачем… врёшь? — с напором спросил Антон. — Не было такого… — наверное, где-то внутри реакция на происходящее решила защитить Антона от потери разума в этом балагане и смогла невероятным образом сотворить из страха, сомнения и непонимания смирение и принятие, но не исключив возмущение. Двое совершенно незнакомых ему человека странной наружности сидели и выдумывали сами себе его портрет, который с правдой не имел ничего общего. — Это где же я вру? — хохотнул чудик. — Если только твои влюблённые глаза вчера мне врали! — восторженно предположил он, картинно схватившись за сердце. — Чего?..       Эмоции и реакции Шастуна — чистой воды переменчивость ранней весны. Злость, шок, неверие, возмущение, сомнения — всё в кучу смешалось, бурлило в нём, и в конце концов он просто стал открывать рот, судорожно глотая воздух, но больше ничего в ответ придумать не смог, хотя хотелось… кто бы знал, как хотелось поставить на место этого засранца! Лжеца! Сумасшедшего! — Ну что ты так нервничаешь, комсомолец?       В кузове пахло бензином и острым напряжением, которое, судя по всему, ощущал один Антон. И если бы он имел привычку драться, то врезал бы доморощенному музыканту прямо в нос. — Меня из института из-за тебя выгонят, — с трудом проигнорировал Антон откровенную провокацию и попытался сыграть на совести. — Меня тоже выгнали. На втором курсе. Такую ересь несли на парах — скука смертная, — покачал он головой и глянул на Антона так, будто тот действительно мог его понять. — Я на пары приходил очень редко, но зато, когда приходил, это было нечто. Думаю, что разнообразил их будни, они должны быть мне благодарны! — непонятно, шутил он или действительно так считал. Привычно лучезарно улыбнувшись, чуть спустился на лавке и положил ногу на ногу, совсем расслабленно облокотившись на стену кузова. Как при катастрофической узости лавки его задница вообще умещалась в этом положении — сложно представить. — А вот концерты отыграть постоянно звали. Впрочем, я и не отказывался. Иногда даже платили!       Куда его там могли звать, кроме «Кащенко», Антон спрашивать не стал. Вздохнул, поняв, что эту словесную перепалку он уже точно не выиграет, а Сергей рядом сидел, слушал и улыбался с видом всезнающего, но не встревал. Казался вполне себе разумным человеком, но его хвост на голове Антону всё равно не нравился. Он вообще тут выглядел белой вороной: мало того, что самый взрослый, с бородой, так ещё и в строгом костюме. Остальные были одеты кто во что, но в основном могли похвастаться только простой одеждой, иногда напоминавшей модную, как, например, джинсовки на пианисте и на гитаристе. Ярко-рыжий пиджак барабанщика тоже в глаза бросался, но такой образ смотрелся внутри их компании куда более гармонично, чем серьёзный вид Сергея. Однако если закрыть на это глаза, то Сергей понравился Антону больше всех.       Двое других музыкантов сидели в уголке кузова и спокойно продолжали беседовать. Барабанщик, что сидел в углу, чуть сгорбился, слушая гитариста, и только наблюдал за перепалкой, просто чтобы глазами было за что зацепиться. Танцор со странной причёской, что сидел рядом с Антоном, вытянул свои длиннющие ноги вперёд и спокойно перебирал пальцами, уставившись в пол. Единственная среди них девушка поглядывала на Антона с недоверием, но выглядела она адекватной настолько, чтобы можно было увидеть в ней отражение повседневных антоновых дней, которые сегодня нагло оборвали. Она прижалась к пианисту близко-близко и иногда ненавязчиво касалась его ладонью или плечом, будто удерживая рядом, как маленького ребёнка, который только и норовит сбежать.       Оставшуюся дорогу Антон молчал. Переживал только о матери. Она-то ни о чём не знает и будет нервничать, может, даже останется ждать всю ночь. Хорошо, если подумает, что он у Димки остался, но всё равно накричит потом, потому что тот её не предупредил, не позвонил… А если вдруг сама позвонит к Позовым и выяснится, что Антона у Димки не было? В таком случае придётся выдумывать новую байку. Но куда больше Антон переживал об институте. Если об этом инциденте хоть кто-нибудь прознает, ему как минимум выговор влепят! А там и до друзей дойдёт, до матери… Позор, да и только, какой позор! — Не переживай ты так, разберёмся, — Серёжа, видимо, увидел бегающие по полу глаза Шастуна и тревогу в них. — Ага, конечно, — недоверчиво ответил юноша. Легче ему не стало, но небезразличие к своей персоне всё-таки душу немного согрело.       Спустя минут десять пути машина остановилась. Заднюю дверь бобика раскрыл знакомого вида сотрудник и нетерпеливо кивнул, намекая всем выходить — да поскорее. Пропуская вперёд девушку, Антон, вновь согнувшись, чтобы не удариться о край кузова головой, вылез наружу. Их окружил пустынный и тихий дворик. В глаза сразу бросился дом напротив: там были врезаны железные двери, а рядом — табличка, содержание которой оказалось вполне очевидным. Напротив дежурной части стояла парочка гражданских и несколько дежурных машин. Несмотря на скромные габариты участка, Шастун почувствовал, как все конечности спазмами сводит не то от нервов, не то от недосыпа. Напрягся, не в силах контролировать дрожь, и огляделся, пытаясь понять, куда примерно их привезли, но все ориентиры перекрывали плотно обступившие однотипные дома двора-колодца.       Надолго не задерживая на ночной прохладе улиц, нарушителей повели внутрь. На проходной ожидаемо шатались буянившие бомжи с алкоголиками, которых под руку вели сонные и хмурые сотрудники, по стеночке встали разукрашенные девицы, а с лавок на их ораву молодёжи глядело прочее сомнительное отребье, которое Антон обычно за километр обходил и старался глазами с ними не встречаться.       После короткого и очень условного досмотра и заполнения бумаг в просторной, но заставленной столами и шкафами комнатушке всех шестерых запустили в клетку, где одиноко спал на лавке спиной ко всем какой-то мужчина. Его решили не тревожить: Антона Сергей усадил на единственную свободную лавку, держа под руку, а сам сел рядом. С другой от него стороны примостились барабанщик и гитарист, из-за чего половина пятой точки Антона держалась на весу. Остальные прижались к стенке или к решётке, приняв расслабленные, будто в очереди за пивом, позы. — До утра просидим — и отпустят, — сказал Серёжа больше Антону, чтобы он успокоился, но тот только сильнее занервничал. — Это же дела будут заводить?.. Мне нельзя, я студент! — казалось, несчастные глаза Шастуна сейчас могут разжалобить любого. Правда, он больше походил на паникёра и невротика, чем на несчастного.       Серёжа вздохнул, но не ответил. Помолчал немного, а потом глянул на пианиста, который манерно встал у решётки. — Арс? — обратился мужчина. Антон всё пытался понять, что это за странное такое сочетание из трёх букв.       Тот, откинув голову, вальяжно повернул ею в другую сторону — туда, где стояла девушка. — Алён, позвонишь? — лениво поинтересовался он. — А надо? — Ну, — он улыбнулся и ритмично постучал пальцами по решётке за его спиной, — как видишь.       Девушка вздохнула. Не озлобленно, но немного раздражённо оценила вид Антона и обернулась к решётке. — Товарищ милиционер! — крикнула она сидящему в углу стеснённой мебелью комнатёнки капитану. Тот внимания на неё не обратил, продолжив с кипой дел новоиспечённых нарушителей порядка на краю стола заполнять бумаги. — Товарищ милиционер! — крикнула она громче и настойчивее. Когда он снова не обратил на неё внимания, она, приподняв брови в немом возмущении, взялась руками за решётку и начала со всей силы бить по ней краем подошвы своего ботинка. Уж непонятно, из чего такого была сделана у неё подошва, но шум настойчивая гражданка подняла такой, что все в округе подняли на неё глаза — в том числе сотрудник, к которому она обращалась. На соседней лавке закопошился спящий мужчина, но потом снова угомонился и замер. — Ну, тихо ты, тихо! — прикрикнул на неё капитан и поднялся с места. — Чего разоралась, бешеная? — Позвонить надо. Имею право. — Утром позвонишь, — девушка снова начала бить ногой по решётке — да с ещё большей силой. Антон из-за поднявшегося шума съёжился и весь покраснел. Ну просто беспредел какой-то. — Да угомонись ты! Сейчас! — милиционер, достав из кармана ключи, подошёл к решётке, загремел замком. — Быстро только, поняла?       Он выпустил девушку, тут же закрыл клетку и указал ей на стол. Та села напротив места начальника, взяла трубку, прижав её к уху, и, ненадолго задумавшись — видимо, вспоминая номер, закрутила прозрачной вертушкой, погружая помещение в знакомый медитативный треск. — Алло! Спичка? Это Алёна…       Начальник глянул на неё исподлобья, но ничего не сказал и продолжил заполнять свои бумажки.       Антон прислушиваться перестал и опечаленно сидел, опустив голову. Опять ощущал чужой прожигающий взгляд и чувствовал себя ужасно неуютно, как под пристальным вниманием человека, который только и ждёт, что ты оплошаешь. Этот мстительный чудик пугал и раздражал всё сильнее и, кажется, имел на Антона совсем недобрые планы. Какая ещё пакость могла быть у него уготована? — Комсомолец!       Антон не сразу понял, что обращаются к нему. Серёжа стукнул его по бедру и кивнул в сторону девушки — Алёны, — которая всё ещё сидела и говорила по телефону. — Чего? — Тебя зовут как? — Антон. — Да зачем мне имя твоё! Фамилия какая? — Шастун, — Антон опять насторожился. — Антон Шастун, — Алёна развернулась обратно и принялась наматывать провод от трубки на палец. — Посмотришь? Правда? Ну как обычно тогда, да? Спасибо, Спичка, я в долгу! Пока! — и Алёна положила трубку, встав со стула. — Я всё. Открывай, товарищ милиционер.       Тот, не убирая с лица своего подозревающего прищура, встал следом, подошёл к клетке, снова открыл и пропустил вперёд. Закрыл. Когда возвращался к своему столу, ещё раз обернулся, оглядев всю компанию: — Прохвосты хреновы. Доиграетесь когда-нибудь.       Антон опять опешил. Смотрел по-глупому то на Алёну, то на чудика-пианиста, имени которого до сих пор не знал — и не хотел знать, — то на Сергея, который почёсывал свою чёрную бороду. Только сейчас Шастун приметил ещё одну не вязавшуюся с его костюмом деталь — серьгу в виде креста в ухе. Православный, что ли? — Угомонился? — спросил чудик. — Чего? — Ничего, — улыбнулся он насмешливо и отвернулся, мгновенно потеряв интерес.       Антон ждал объяснений от него, но так и не дождался. Зато Сергей поманил пальцами, призывая пригнуться ближе, и тихонько на ухо стал Антону говорить: — Спичка — её брат, — начал объяснять он, обдавая Антона неплохим таким перегарным духаном. Даже удивительно — выглядел трезвым. — Он тут кем-то вроде секретаря приходится. В общем, все бумаги через него проходят. — И что? — И то. Расслабься, никуда они твои бумаги не направят. — А как же…       Антон даже не договорил, а Серёжа сразу его вопрос понял: — Никто не знает.       Так вот почему они все такие спокойные.       Отлегло мгновенно. До головы суть сказанного ещё не полностью дошла, а вот до сердца дошло сразу же, а потому тяжесть в груди, которая его всё это время душила, отступила. Дышать стало полегче, и теперь вся злость, которую он испытывал, показалась ему чересчур пылкой. Возможно, ему даже стало стыдно за свои эмоциональные всплески, но, как ни крути, пианист нагло соврал, организовав неприятности. А вот личной вины Антона в этом совершенно нет!       Ночь проходила томительно. Антон молчал большую часть времени, не встревал в разговоры и глаз ни на кого старался не поднимать, свято веруя, что через пару часов этот кошмар закончится и их вправду выпустят. Иногда дремал, чуть сползая по стене и неудобно падая плечом на низкого Сергея. Тот не протестовал. Он тихо говорил со своими товарищами. Всё про каких-то незнакомых ему людей больше или про музыку. Антон засыпал как раз, слушая в пол-уха. Чудик постоянно вставлял какие-то странные факты, а иногда мог разразиться таким монологом, что Антон в конце концов терял его суть и снова падал на Сергея. Все голоса смешивались в один, а спать хотелось ужасно: всё-таки они с Димкой готовились всю прошлую ночь. Ему рассказать о сегодняшней ночи — не поверит ведь.       В какой-то момент подали голос танцор — как выяснилось, его звали Олег, — и барабанщик — кажется, Петя, — с крайне разочаровывающей новостью о том, что «в понедельник их не будет».       Чудик стал вмиг серьёзным. — Ну договаривались же, — напомнил он с явной пассивной агрессией и странной неискренней полуулыбкой на губах. Однако от шутовства и следа не осталось. — Ребят, это безответственно, вы в курсе?       Антон, услышав эту фразу сквозь сон, едва удержался от какой-нибудь язвительной фразочки. Уж кому-кому, а этому наглому проходимцу говорить об ответственности было попросту глупо.       Спустя какое-то время, когда Шастун перестал судорожно выныривать из лёгкой дремоты и окончательно уснул, почувствовал, как его кто-то за плечо тормошит. Это был Сергей. Разлепив глаза, Антон сонно огляделся и понял, что в камере никого не было, кроме спящего на лавке мужика, а злой дежурный стоял и держал клетку открытой, нетерпеливо вертя ключи в руке. Антон подорвался с места, едва ли ориентируясь в пространстве спросонья, и вышел, зацепив взглядом неуклюже мельтешащую шпалу неподалёку — Олега. Серёжа вышел следом.       Все по очереди получили свои вещи, которые у них изъяли при досмотре, встали чуть подальше комнатки, в коридоре, и только Серёжа остановился рядом с дежурным около его стола. — Серёг, вот зачем ты с этим всем связался? — милиционер написал что-то на листе бумаги. — На серьёзной должности же… — он повернул лист к мужчине и положил рядом ручку. — Жить веселее, знаешь, — улыбнулся тот. Расписался на листе и выпрямился. — Да мне-то всё равно, Серёг, сам понимаешь, я вас гоняю, потому что положено, — следователь вдруг смягчился, успокоился. Словно, выйдя из клетки, все семеро в его глазах перестали быть нарушителями и поравнялись по правам с ним самим. А потом протянул руку. — Ты подумай, правда, — кивнул он головой и обратился уже ко всем: — Бывайте. И не попадайтесь больше. Надоело.       Серёжа улыбнулся, руку пожал и всю ораву повёл на выход, как большой папка, который, впрочем, по росту оказался самым маленьким.       Вышли на улицу. Расслабленно закурили гитарист, барабанщик и танцор. Чудик со своей, очевидно, пассией встали рядом, а Сергей, махнув им рукой, тронул за плечо Шастуна и повёл его чуть в сторону, ближе к арке, в которую красиво просачивался свет утреннего солнца. Тоже закурил. — Ты как?       Антон пожал плечами. Пошаркал кедом по асфальту туда-сюда, опустил голову, чувствуя усталость. — Нормально вроде, — спустя время пробубнил он себе под нос. — Чего матери скажешь? — поинтересовался мужчина, заглядывая в глаза, как ребёнку: невероятно заинтересованный или переживающий. — Что у друга ночевал. Я её просто предупредил, что вечером буду. Переживает, наверное… — вздохнул юноша. — Ты на него не злись. — Чего? — На Арса не злись, — объяснил Серёжа и неопределённо махнул головой в сторону. — Арс или Арсений, как больше удобно. Только не Сеня, иначе он тебе врежет.       Антон подумал. — Арс… — сморщивщись, проговорил он. — Как кличка для собаки. — А тебе палец в рот не клади, — улыбнулся Сергей и по-свойски стукнул по плечу. — Он не со зла, если что. — Да прям. Это он мне за вчерашнее мстит! Я его пластинку обругал, вот он и мстит. — Он? Боже упаси, — засмеялся Серёжа. — Скорее рак на горе свистнет, чем он станет мстить. Шутит он так. — Ну и шутки! Меня отчислить могли! — Не отчислили бы. Не принимай это близко к сердцу, ладно? Как тебе выступление, кстати? — Ужасно, — честно, но без злобы признался Шастун. — Не понимаю я этого вообще, — потом он немного насупился, хотя речи Серёжи его и расслабляли. — Уже сто раз пожалел, что зашёл.       Серёжа снова засмеялся, немного помолчал, докуривая свои дорогие, как приметил Антон, сигареты. — Знаешь что? А приходи в понедельник в «Москворечье». В девять. Знаешь, где это? — Не знаю… А что там? — Ну вот и узнаешь. Каширское, 52. Подойдёшь ко входу с левого торца, под лестницей, тоже слева. Скажешь, что от Серого, — тебя пустят. — И что будет? — Говорю же, узнаешь. Если захочешь, конечно, — Серёжа кинул бычок на землю, притоптал мыском лакированных туфель. — Тебе, может, такси заказать? Или сам доберёшься? — Сам доберусь. Спасибо, — потупился парень и мечтал уже поскорее злосчастную территорию стражей порядка покинуть.       Серёжа ему руку протянул. — Каширское, 52, — напомнил он. — Удачи.       Антон руку пожал и неопределённо кивнул. Не попрощавшись ни с кем, только коротко обернулся и пошёл прочь, быстро перебирая ногами. По правде сказать, он понятия не имел, где находится, но оставаться хоть на минуту более не считал нужным. Пошёл куда глаза глядят, понадеявшись, что где-то поблизости будет метро или старушка подобрее, чтобы дорогу подсказать.       Всё закончилось лучше, чем он себе представлял. Впереди ждали только нагоняи от матери, но их он за всю жизнь натерпелся, а потому переживал уже не так сильно.       Москва ранним утром показалась Антону очаровательней всего. Такая тёплая, спокойная, совсем не суетная, в отличие от него самого. Дёрганный, расстроенный, а ещё — вонючий и злой, он был с этим утром совершенно не в ладах, как и с любимым городом, а вот сумасбродная компания музыкантов, которую он оставил позади себя, встречала чудесное утро прокуренным смехом и довольными лицами.