Глава IV
29 декабря 2022 г., 18:00
Как назло, людная улица и метро нашлись сразу же на совершенно незнакомой территории, причём исключительно интуитивно. И кто б знал, где была эта интуиция минувшим вечером? Увезли их, оказывается, недалеко: на проклятую Октябрьскую, куда накануне должен был ходить Димка.
Антон всю дорогу — и даже стоя в уже полном вагоне метро — боролся с недомоганием от бессонной ночи и сетовал на судьбу, которая подкидывала ему всякие гадости второй день подряд. Исключительная личность, с которой эти гадости были связаны, будто намеренно, как самый настоящий чёрт, решила сделать жизнь Антона сложнее, потому что посчитала, что в ней слишком мало проблем. Этот человек оказался чем-то средним между чёрным котом, которому ты перешёл дорогу, и домовым, которому ты чем-то не угодил. Это же надо было настолько всё испортить! Пара слов — и Антон чуть было диплома не лишился. А всё из-за чего? Из-за какой-то пластинки.
Походил тот вообще на модного бездельника, который сидит на чьём-нибудь иждивении. Может быть, даже у своей пассии, что срывалась на всех, как цепная псинка, и смотрела косо, стоило лишний взгляд кинуть на её ненаглядного. Парочка хоть куда, ничего не скажешь, но там и остальные не лучше.
Весёлость пианиста вводила в дичайший ступор. Он ни к чему серьёзно не относился: всё шутил, улыбался, смеялся. Рассказывал какие-то бредовые истории, пока они в камере сидели. Говорил, что выращивает чайный гриб и скоро будет пересаживать его из банки в таз или отведёт ему целую ванную комнату, чтобы он там жил и множился. Потом утверждал, что Пол МакКартни — тот, что из Битлз, — агент американской разведки и что его музыка имеет специальные волны, которые влияют на мозг человека. Тут Антон, правда, призадумался и на будущее решил больше с Димкой Битлов не слушать. Мало ли чего. Но тем не менее: не шут ли гороховый этот Арсений?
Антон вспоминал минувшие вечер и ночь, прокручивал в голове, как на заевшей пластинке, всё, что услышал, и теперь жалел, что пьяная голова тогда повела его под непонятным предлогом на вечерний променад. Поехал бы домой — ничего бы не случилось. Пришёл бы, поужинал, да и спать завалился.
На горизонте замельтешила родительская хрущёвка, один вид которой порождал в душе смиренное спокойствие и немного тоски. Они в ней с мамой уже много лет жили одни, без отца, который бросил их, и теперь один хрен знает, что с ним сейчас и где он. Шастун не расстраивался из-за этого. Отец почти не уделял сыну внимания, даже когда тот совсем маленький был, так что их сожительство Антон рассматривал исключительно как соседское, а не родственное. Мать только изменилась после их развода: стала злее, требовательнее, реже улыбалась и почти никуда не ходила, кроме работы. Во всём этом она, конечно, винила сначала своего бывшего мужа — дескать, травму ей нанёс своим присутствием, а по прошествии лет переключилась на Антона, ведь всё ради сына, всё ради его блага, а он, неблагодарный, делает всё не так. Антон привык к таким вещам и на мать почти не злился, потому что понимал, что это действительно ради него. Лёгкая обида, конечно, всё равно копилась в сердце, но никак о себе знать не давала, кроме как саднящей, почти неощутимой болью в груди в бессонные ночи.
Время — семь утра. Антон, как зашёл, мать сразу увидел: сидела на кухне вся расстроенная, пила чай при параде, потому что на работу уже собиралась. Её несчастные глаза смотрелись блекло и очень мрачно на фоне маленькой светлой кухни, залитой утренним светом, а опущенные плечи выказывали недовольство и усталость.
— Привет, — Антон улыбнулся виновато, надеясь, что вид у него несильно потрёпанный, и, не разрывая взгляда, стоя в прихожей, начал кеды расшнуровывать. — Прости, что не предупредил. Мы с Позовым как-то забегались, потом к нему поехали, а у них дома что-то с телефоном не так и в общем…
— До могилы меня когда-нибудь доведёшь, — ответила мать коротко и очень спокойно, не дав договорить. Вела себя отчуждённо, и это чувствовалось не столь через её слова, сколько через атмосферу, которая повисла в тесной заставленной квартире.
Антон попытался выдохнуть собственную усталость. Слава богу, сейчас она на работу пойдёт, а за день уже отойдёт и к вечеру подобреет.
— Прости, мам, загулялись, — тихо добавил Антон. — Не рассчитали…
— Я всю ночь не спала из-за тебя, — ещё добавила мать, и теперь Шастун чувствовал, как мирская несправедливость давила на него со всех сторон, злобно хохоча, прямо как тот наглый пианист. И ведь правду сказать нельзя: ещё хуже будет. Но ведь он даже не виноват! Совсем, совсем не виноват! — Думала: в больницы звонить или сразу в морги.
Антон вздохнул снова, но уже тяжелее, опустил глаза. И так отсутствующее настроение кануло в бездну, а бессилие навалилось на плечи.
— У меня четвёрка за экзамен, — добавил он, чтобы смягчить свою оплошность, но ответа не услышал.
Утро прошло напряжённо. Мать его предпочла игнорировать сегодня, поэтому Антон, чтобы не мозолить ей глаза и не трепать самому себе ещё больше нервы, схватил бутерброд, налил чаю с двумя ложками сахара и ушёл в свою комнату. Когда услышал, как хлопнула дверь, — расслабился.
— Господи, какой ужас, — ровно проговорил он в пустоту комнаты. Ответом ему служило ритмичное тиканье настенных часов, утренний гул машин, эхом отдающиеся хлопки дверей и звон ключей соседей. Стены тонкие всё-таки.
Наконец-то вся окружавшая его жизнь вернула свой привычный ритм, а ухающее сердце угомонилось. Вся ночь показалась сном — от и до, — сбившимся в один ком воспоминаний, навязчиво напоминавших о себе. Прошло — и слава богу, казалось бы, но не тут-то было: не выходило из головы и всё. Почему-то Антону показалось, что именно так люди чувствуют себя, когда попадают в другую страну; так он чувствовал себя, когда узнал, как там всё происходит и когда по капле этого чужого — внешнего — мира стало просачиваться в привычные будни. Потихоньку чужеродная культура стала менять обиход вещей, менять их в свою угоду, трансформировать во что-то новое. Вроде бы всё оставалось как раньше, но в то же время начинало функционировать совсем по-другому. Мать говорила, что грядут ужасные перемены, но Антон и так это знал. Все это знали. Кто-то ждал мечтательно, а кто-то со страхом в глазах. Вот и Арсений пришёл из этого мира. Или, скорее, образовался как новый пробный человек результатом пересечения двух миров. Ни туда и ни сюда. А первый блин — он всегда комом. В контексте страны этих первых блинов было, конечно же, куда больше.
Антон прожигал взглядом люстру, похожую на жопу. Поёжился на колючем пледе цвета бордо, привстал, собрал его пятками к ногам, чтобы не мешался и не кололся больше. Лето вовсю — надо бы убрать, а всё руки никак не доходят.
***
Мать, на его невероятное удивление, молчала почти всю неделю, обходясь дежурными фразами — настолько злилась. В основном только есть звала и с холодом в голосе просила что-то достать, что-то передвинуть, что-то убрать. Больше помощи не просила и даже доброго утра и спокойной ночи не желала. Позов тоже почему-то молчал, как партизан, и даже в гости не звал. Антона это настораживало, но по телефону тот не звучал обиженно, расстроенно или, наоборот, особенно радостно, как если бы ему удалось на своей Октябрьской чего-то поймать. Значит, переживать особо не о чем. Когда Антон спросил прямо, тот пообещал, что обязательно расскажет всё при встрече. Шастун о своей весёлой ночи ему пока тоже не говорил, решив, что такой разговор — совсем не телефонный, да и в целом сомневался, стоит ли вообще кому-либо об этом говорить — даже Позову. Позорное событие хотелось забыть, как страшный сон, и не вспоминать о нём никогда, разве что иногда ловя неприятные ассоциации при виде машин с надписью «милиция». Однако внутренний раздрай, который образовался непойми откуда, не давал спокойно жить и даже отсыпаться — что и пытался делать Антон все эти дни, радуясь свободному от учёбы времени. Голова из раза в раз напоминала адрес: Каширское, 52. Антон хотел и его забыть, чтобы сжечь все мосты и уже успокоиться, но цифры въелись в мозг, и даже попытка запутать самого себя не увенчивалась успехом. Он и думать пытался: вертел по-всякому и музыку, звеневшую тогда в ушах, и вспоминал улыбку придурковатого музыканта, его друзей, воображал себе серьёзный костюм Сергея и серьгу в его ухе. Все эти вещи стали отдавать мерзостным душком обиды и печали, и теперь мысль о том, как он проигнорирует предложение прийти в понедельник в ДК, вызывала уверенность, что так он упустит нечто важное, не закончит начатого. Ничего не начинал, ничего не хотел — экзамен сдать и отдохнуть, — а ощущение всё равно было. Надо же, какие невероятные глупости.***
Позов позвонил ни свет ни заря и начал бухтеть о том, что Суркова влепила на сегодня последний сбор группы. И не дай бог хоть кто-то не придёт и не принесёт зачётки — отчитываться будут уже перед заведующей кафедрой (хотя вряд ли её вопрос зачёток как-то волновал). Антон обречённо простонал, позабыв обо всём, и слушал Позова, которого пробрало на поговорить прямо с утра, но тут же глаза распахнул, чертыхнувшись. Понедельник же. Красавица-судьба, сучка драная, опять издевалась, хохотала и ёрничала, и ладно бы ещё в обед была встреча, так Оксанка же решила всех собрать к вечеру, к пяти часам, а пока все соберутся — точно к шести. Эго Антона, которое после шокирующих событий должно было вообще позабыть, что такое любопытство, взыграло вновь с той же песней. Показалось, что приберут они всё, что нужно, часа за два, полчаса ему доехать до Каширской по прямой и ещё полчаса — дойти до «Москворечья». План был таким идеальным, так ровно ложился на картину всего дня, который начался с ужасно жаркого утра и тараторящего Позова, что даже сомневаться не пришлось в его мистической правильности, будто подгадал кто-то. Дима закончил свою тираду и сказал, что будет ждать Антона у метро в положенное время. Тот трубку положил и пошёл досыпать до положенных часов двенадцати. Когда Шастун увидел за километр размер щёк лыбящегося Димки, понял: всё-таки что-то он поймал на своей Октябрьской. Стоял недалеко от метро, нетерпеливо дрыгался, покуривая сигарету. — Ну чего? — сразу начал Шастун. Димка выкинул окурок, и молодые люди направились в метро. — Завтра пойду ещё, — с нетерпением оповестил Позов, сразу поняв, о чём речь, и толкнул тяжёлую дверь. — Ничего не нашёл? — спросил Антон, хотя теперь прекрасно знал, что это не так. У Позова глаза горели пуще прежнего, и это было главным симптомом его внутреннего восторга. — Как бы не так! Я там пару часов походил, побродил, никого не нашёл сначала, конечно… Вообще. Думал: всё, кранты! Расстроился уже, а потом смотрю: какой-то парень идёт с чёрным пакетом, — Дима говорил всё восторженнее и восторженнее, повышая голос из-за шума поездов. — А там будто бы что-то такое плоское, квадратное в пакете… понимаешь, да? — пихнул он в бок Шастуна. — И я давай за ним! Они там кто где, оказывается, собираются, а не на одной точке, представляешь? — резко сменил он ход мысли. — Это договариваться нужно! — Представляю-представляю, — подгонял Антон. — Ну так и дальше-то что? — Ну так вот. Я за этим парнем, а он — нырк! — и за угол. Я опять за ним. Заворачиваю, а там трое ребят в переулке — в том числе этот парень — и одна девчонка стоят. Глянули на меня так испуганно… Видимо, подумали, что я мент! — захохотал Позов, но потом одумался, увидев на станции недалеко от них двоих сотрудников милиции. Тут и Антона в пот бросило, но он быстро взял себя в руки. — В общем, я-то тоже испугался и они поняли, что я совсем не мент. Подошёл, спросил их, что да как. Они не очень охотно отвечали, уж не знаю почему… Может, у них своя компания, а тут я нарисовался… — Позов призадумался и напоследок добавил: — Сказали прийти потом в то же место, приносить, что интересного есть… Может, и к себе примут. Вот так вот. — И ты больше не ходил после этого? — удивился Антон такому терпению. Разгорелся лёгким раздражением при упоминании чёрного пакета. — Нет… — покачал головой друг, — Тебе хотел сначала рассказать. — Мог бы по телефону… — Ты что! Это совсем не телефонный разговор. Антон фыркнул почти безразлично: — И что, ты правда пойдёшь? — Конечно, пойду! — Ясно. Шастун, слушая друга и оглядывая пол вагона, шаркал ногой, уперевшись спиной в двери с противоположной стороны от открывающихся. Кусал щёку, пытался улыбаться и очень надеялся, что это выглядело искреннее. Он злился из-за того, что Димка такой довольный, и, если честно, чувствовал бы себя намного лучше, если бы у того ничего не получилось. Ощущение было сродни ревности. Виноватым в этом Антон, конечно же, считал музыканта. Переманил, можно сказать, его лучшего друга на свою сторону — пусть, даже не зная об этом, — а Антона ни с чем оставил. Димку Шастун теперь представлял кем-то вроде предателя. Немасштабно, конечно, а так, со злости и не очень серьёзно. Так-то Антон и на себя злился за эту детскую обиду. — Ну а ты чего? — поинтересовался Позов, когда увидел печаль в глазах Шастуна. — Расстроенный какой-то. У тебя всё хорошо? — Да, всё окей, — кивнул парень, понимая, что теперь точно ни черта рассказывать не хочет, — с матерью просто поругался. Глупости, не забивай голову. Ну а Позов и не забивал. Когда доехали до нужной станции и дошли до положенной улицы, институт встретил их уже по-летнему пустыми дорожками и коридорами. Куда приятнее, чем в учебное время. Проще, живее себя можно было почувствовать, вдохнуть духоту пыльных безлюдных аудиторий. Пересечься с такими же расслабленными преподавателями, которые лето тоже ощущали и сбавляли свою суровую наставническую спесь. Как и предполагалось, вся группа подтянулась только к шести вечера. Сдали зачётки, выслушали планы на следующий год и наставления на лето, прямо как школьникам младших классов: с незнакомцами не разговаривать, пальцы в розетку не совать, пьяные дебоши не устраивать и вообще в неприятности не лезть. Никто не слушал и не рассаживался особо, вставали и садились где попало с сумками в руках на низком старте, поэтому некоторым особо проворным удалось свалить пораньше, пока Оксанка отвлечённо вещала свои речи. Когда начала перечислять, что им за сегодня нужно сделать, аудитория значительно поредела. Антон, пока носился туда-сюда по коридорам из лаборантской к завхозу, всё думал о грядущем вечере и о Димке с его пластинками. Резкая отчужденность ото всего накрыла с головой. Позов и почти все вокруг очень легко принимали новый мир, а кто не принимал — с теми Антон дружбу заводить совсем не хотел, потому что они были совсем какими-то занудами. Не то что это был основной критерий в дружбе или любви или Антон испытывал лютое отвращение и готов был свернуть голову и обругать с головы до ног за любовь к Битлам, Пепси и накрашенным мужикам, просто ощущать себя обособленно он не очень хотел и не очень любил. Привык к общности, к людям, а тут все стали такими индивидуальностями, личностями, что теперь это становилось проблемой и даже малейшие несовпадения в интересах могли стать поводом для того, чтобы остаться в одиночестве. Раньше общность была надобностью. Была уверенность в том, что один ты не останешься, даже если близкий человек захочет тебе голову открутить и послать на все четыре стороны. Захочет, но всё равно не пошлёт и не открутит. А в сегодняшнем дне люди расходились очень легко. Делились на группы кто куда, и всё, никаких проблем. Антон ни к кому не примыкал. Совсем в стороне оставался, как бесхозный потерявшийся котёнок. Это пугало и бесило, но все эти сомнения всё равно оставляли лёгкую надежду. Было какое-то деление личности, раскол и много, очень много сомнений. Внутренние порицания и чувство собственной униженности грызли Антона, как голодная собака кость. Это было следствием внутренней недоговорённости, где та часть, что была заинтригована до чёртиков и надеялась на лучшее, вдруг взяла верх над той, что горделиво вздёргивала нос и изображала полное безразличие и даже брезгливость. К сожалению, Шастун сам с собой не договорился ни когда выходил из университета, употевший от беготни до завхоза, ни когда прощался с Позовым, уверяя его, что поедет сейчас домой прямым путём, чтобы сразу завалиться спать, ни когда на горизонте замелькало пустое пространство и чуть позади — бетонные стены дома культуры. Когда он обошёл кругом большую серую оглоблю с проглядывающими витражами по торцам, чтобы убедить себя в унизительности затеи, тоже ничего не вышло, ну а когда из-за серой железной двери под лестницей на него недовольно глянул дряблый старикашка-охранник, обратного пути уже не было. — Я от Серого! — сразу выпалил Шастун, чувствуя, как потеют руки, и как можно незаметнее обтёр их о брюки. Старик посмотрел на него снизу вверх ещё с секунду, оглядел с головы до пят. Потом кивнул больше сам себе, чем Антону, развернулся и пошаркал назад по узкому коридору. — Дверь закрой за собой, — хрипло крикнул он. Завернул за угол, откуда горел свет. Антон дверь захлопнул, закрыл на металлическую плотную задвижку, мерзко заскрипевшую в процессе, и пошёл по коридору следом, после чего вышел в небольшой предбанник. Там стояли стол у охранника, большое кресло, на столе кружка с кипятильником в ней, пару газет, какие-то обёртки, очки со смешной оправой и куча всякой всячины вроде сканвордов и журналов, дабы от скуки, видимо, не помереть. А вокруг только голые стены и проход куда-то дальше. Лампочка горела слабо, и помещение приобретало вид каптёрки: крохотное, тёмное, будто даже без воздуха. — Ты к припизднутому, что ли? — поинтересовался дедок, развалившись на кресле, как король на троне. — Так у него же есть дылда вроде тебя. Или танцует плохо? Антон замер, совсем не найдясь в своей реакции к услышанному, но сразу подумал про Олега при упоминании «дылды». Тот был ниже Антона, но ещё более худой, так что смотрелся действительно дылдой похлеще самого Шастуна. — Почему к припизднутому? — вопрос на языке вертелся совершенно другой, а вот факт припизднутости Арсения сомнений не вызывал. Ну и ладно бы с ним — будет взгляд со стороны. — Да потому что припизднутный он. Видел я, что они тут творят: шабаш, ей богу. Только чертей и костра не хватает. И ведь хотел же костёр! Говорит: мне кресты горящие нужны, что делать? А я ему говорю: какие кресты, пожарная безопасность! — охранник начал тараторить, а его голос стал мощнее, отлетая от стен плотным звуком во имя экспрессии и возмущения, которое, кажется, музыкант вызывал у большинства людей. — В общем, с крестами он передумал, — завершил дедок, а потом разразился новой тирадой: — Так ты чего делать будешь? Пляшешь? Рисуешь? Поёшь, играешь? Или как этот, — дедок сипло захохотал и всё никак угомониться не мог, но в конце концов в руки себя взял, — вот который, — он опять засипел и принялся бить кулаком по подлокотнику кресла, — с антеннами на голове ходит и в трусах! Ой, умора! Как дурачок! — охранник утёр слёзы с уголков глаз и продолжил свой рассказ: — Я, как это увидел, сказал: делайте что хотите, только костров не разжигайте и не ломайте ничего! Ну этот, который припизднутый, главный у них, сообразительный вроде. Ничего пока не сломали, но задерживаются постоянно, выгонять приходится. Но ничего, нормальный он паренёк, нормальный. Словесный конвейер остановился, закончившись отдышкой, и оставил Антона с полной головой сомнительной информации, которая выбила из него все внутренние конфликты и возмущения. Не в хорошем смысле: просто на них места не осталось. На вопрос он тоже не ответил, потому что, во-первых, охранник про него, скорее всего, забыл, а во-вторых, Сергей ему ничего внятного так и не сказал. — А куда идти? — спросил Антон, чувствуя свою неуместность и лёгкую неуверенность. — Пошли, — охранник резво встал, утратив с концами всю свою былую суровость, которую показал при первом взгляде, и направился к противоположному от входа коридору, что вёл, кажется, куда-то вглубь здания. — Провожу, а то заблудишься ещё… искать тебя потом в ночи. Обитые какой-то дешёвой плёнкой под дерево, длинные коридоры извивались, заворачивали, переходили в более-менее просторные помещения с театральными декорациями, ограждениями, нагромождением чемоданов и снова продолжались, бесконечно ветвясь. Где-то коридоры были поприличнее и с открытыми дверями, в которые Антон вскользь заглядывал и обнаруживал одни только залы с высокими потолками, огромными окнами или полностью обитыми зеркалами со станками по периметру. Охранник шёл уверенно: видимо, давно тут работает, а вот Антон уже спустя пару минут и очередную путаную развилку понял, что без посторонней помощи отсюда не выберется. На подходе к просторному, но тёмному холлу с колоннами и витражами, которые виднелись ещё снаружи, где-то наверху отдалённо и с раскатистым эхом стала слышна музыка. Медленный ритм сопровождал рёв гитары и сверху — звуки труб или чего-то похожего. Гитара звучала очень агрессивно, а сверху сие сопровождалось неразборчивым криком и грохотом. Впрочем, таким вещам Антон уже не удивлялся. — О, слышишь? — обернулся на ходу дедок и улыбнулся. — Опять, черти, чего творят! Он повёл Антона вверх по бетонной лестнице на второй этаж. Там — типичный себе театральный холл с развешенными по стенам фотографиями, цветами в больших горшках по углам, несколько совмещённых стульев по периметру и сразу на нескольких из них — развалившийся лысый лупоглазый мужчина, держащий меж пальцев сигарету. — Кому говорил не курить в помещении! — разразился охранник, а мужчина этот вскочил, на бегу, прыгая на одной ноге, потушил сигарету о подошву, выкинул в мимо подвернувшуюся урну и рванул к двери, откуда музыка играла. Забежал внутрь, а дверь открытой оставил и поток звука, который до этого сдерживала плотная древесина, обрушился, как огромная волна на берег. — Туда тебе! — попытался перекричать охранник музыку. Развернулся, что-то ещё, кажется, пробубнив себе под нос, судя по движению губ, и пошёл прочь. Пока Антон стоял поодаль, мялся, не решаясь зайти, музыка кончилась. — Ну, резче надо! — надрывный голос Антон сразу узнал. — Резче, чёрт бы вас побрал, резче! И тут как гром посреди не такого уж ясного неба взвыли клавиши одним жалобным криком, будто кулаком кто-то ударил. Ещё немного постояв, Антон медленно подошёл ближе. Решив больше не тянуть с этим, вошёл внутрь и закрыл за собой дверь. Глазам предстал просторный зал с рядами красных кресел, уходящих вниз, и сценой в конце. В самом зале света не было, только пара лампочек сверху горела, а вот сцена была освещена хорошо, так что юноша без труда разглядел на ней несколько человек с инструментами, кучу проводов по округе, много разбросанных стульев, а ещё — огромный рояль и за ним, насколько можно точно судить, напряжённо сидящий Арсений. На первых рядах тоже сидело двое человек и больше — никого. Среди них на втором ряду, чуть отрешённо, Антон высмотрел лысину курившего в холле мужчины, а на первом, прям напротив сцены, знакомый хвостик. — Арс, ну хватит пыхтеть, просто прогоните ещё раз! — крикнул Сергей. — Духовики не чувствуют твоей экспрессии! — Они сейчас свои трубы у себя в жопе почувствуют! — рявкнул Арсений. Антон вскинул брови. Чужой голос пронизывала больше нетерпимость, чем злость. Арсений ещё ниже опустил голову, будто приходя в себя, успокаиваясь. Глубоко вдохнул и, подорвавшись с места, прошёлся ладонью по всему ряду клавиш многострадального рояля, вырывая из того какой-то невообразимый пассаж, от резкости которого Антон даже назад попятился. Широким шагом уверенно направился на середину сцены, громко стуча подошвой о пол, поправил ворота цветастой гавайской рубашки, расстегнутой почти до живота и заправленной в узкие варёнки. Остановился, сделал небольшую паузу и крикнул: — Ещё раз с начала! Медленно, в парочку приглушённых аккордов и ударов палочками друг о друга, под изящные движения рук Арсения, раскачался тот же агрессивный гитарный рифф, сопровождаемый ровным ритмом ударных. И на этот раз вместо жалких ящиков и металлофона стояла настоящая большая установка, за которой сидел незнакомый Антону барабанщик. Зал моментально заполнился звуками, экспрессивно, громко и остро отражаясь от стен. Следом импровизационным месивом завизжала вторая гитара, и, на удивление, Антона это всё было похоже на настоящую музыку, только местами нелепую, набросанную неаккуратными карикатурными мазками. Она была непривычной, пожалуй, для обывателя, но совсем непохожей на то, что звучало неделей ранее в задрипанной комнате подавала, обвешанной одеялами. Антон сделал несмелый шаг вперёд и вздрогнул, когда Арсений вдруг прыгнул с остервенением несколько раз и к ровному ритму с визгами гитары добавились яркие всплески труб. Арсений в такт музыке махал конечностями, смотря на троих ребят с трубами, прыгал, подначивая их, будто ширина размаха его рук и высота прыжка могла бы действительно повысить экспрессию их игры. В груди всё сжималось и металось от вибраций, проходящих по полу и висящих в воздухе, а этот сумасшедший прыгал по сцене, и каким-то чудом даже Антон интуитивно понимал, что требуется делать и куда конкретно должна пойти мелодия. Ступенька за ступенькой Шастун спускался по красному театральному ковру ниже на каждый ритмичный удар. Даже под ноги не смотрел, только завороженно следил за дирижёром. Непонятно было точно наверняка: он управляет музыкой или музыка им? И вообще, интересно, везде ли учат дирижёров дирижировать именно так? Когда парень, едва не оступившись, оказался почти у сцены, мелодия начала смолкать. Арсений потихоньку сгибался, усыхал, присаживался и в конце концов, делая едва заметные колебания рук, встал на колени, согнулся к полу и упёрся в него лбом, прижав к нему же руки. Наступила тишина. — Лучше! — стукнул он ладонями по полу и подорвался, мгновенно встав на ноги. — Но всё равно слабо. Господа, ну это же не хуи, это трубы, с ними можно жёстче! Антон выгнул бровь и чуть не засмеялся. Музыканты захихикали. — Гляньте, кто пожаловал! — крикнул внезапно Сергей, заставив Антона выпасть из своего забвенного состояния, порождённого завораживающим действом на сцене. — Решился всё-таки! Обернулся только Арсений, сам Сергей и лысый лупоглазый мужчина на втором ряду. Остальным музыкантам было всё равно: они по сцене как сонные мухи ходили, воду пили и отдыхали, пока Шастун всё внимание дирижёра-тирана на себя перевёл. Из знакомых среди них он увидел только кудрявого черноглазого гитариста, который был в ритм-секции с ещё одним гитаристом. Тот тихонько сидел в стороне невероятно спокойный и снова будто ко всему на свете привыкший. Антон пожал плечами, а Арсений вдруг улыбнулся, и на его лице читалось немое самопровозглашённое превосходство, а в глазах плясали черти. — Что думаешь, комсомолец? — спросил он, спрятав руки в карманы и глядя на Антона высокомерно скорее из-за высоты сцены. А Антон, стараясь выглядеть уверенно и на этот раз не дать себя сломить, прошёлся ещё чуть вперёд, сложив руки на груди, просто чтобы конечности пристроить, и присел на подлокотник одного из кресел на первом ряду. — Не особенно в этом разбираюсь, — скудно ответил Антон и на самом деле попросту опасался вступать в диалог с чудиком. Он всё ещё злился и чувствовал, что вежливость музыканта была притворной, на публику, а стоит им остаться наедине, тот разразится своими язвительными шутками и снова сделает какую-нибудь гадость. — Не разбираешься в чём? — В музыке. — Да у нас тут вроде не академический кружок, — пожал плечами Арсений. — Давай, говори уже. Антон подумал немного, пытаясь понять, язвит ли чудик опять, и сказал первое, что в голову пришло: — Не знаю. Как-то тут ни начала, ни середины, ни конца. И непонятно ничего, всё одинаковое… — сморщился он и уже даже не думал о последствиях. Зуб за зуб, глаз за глаз… — Не понимаю я этого всего. — Ишь, чего захотел! — вздёрнул брови дирижёр, не дав договорить. — Тут ещё, — махнул он рукой, — человек десять не хватает, чтобы конец с серединой был, чтобы понятно стало… А пока — как есть, уж извини! — он развернулся, принялся сцену шагами мерить, думать и под нос себе ворчать: — То одного нет, то другого, ну что за балаган… Пока Арсений интерес потерял, Антон прошёлся вдоль сцены и подошёл к Сергею, сел рядом и сразу же почувствовал себя спокойнее. Тот снова в строгом костюме — но уже тёмно-синем, — лакированных туфлях и с серьгой в ухе, но уже простой, без креста. — Молодец, что пришёл, — похвалил Сергей. — Я, если честно, не был уверен, что ты решишься. — А зачем мне это всё? Не понимаю, что я тут ловить должен… Сергей повернулся и легко улыбнулся. — Ну ты же пришёл, верно? — он наклонился ближе. — Значит, тебе это нужно. — Как таинственно, — прыснул Антон. — Это у вас у всех такое? Общая компанейская черта? Сергей снова посмотрел так, будто знает больше, чем говорит. Его телодвижения были полны состоятельной, взрослой уверенности и жизненного опыта, а вот в глазах, как и у Арсения, горели живые огоньки, каких Антон не видел, наверное, ни разу в жизни. У детей разве что. Может, этот огонёк был каким-то сложным, невероятным знанием, вселенской тайной, которую каждый из них хранил как зеницу ока. Может, они были невероятно умны или, наоборот, настолько недалёки, что Антон со своей любовью к правилам и правильности попросту их не понимал. Сергей ничего не ответил, а Шастун больше ничего спрашивать не стал. После короткого перерыва и долгих презабавных мельтешений Арсения тот только и делал, что бегал из угла в угол, просил ему подать стул, чтобы тут же пнуть его в дальнюю часть сцены, отбирал у гитаристов их гитары, уходил за кулисы, что-то там ворча и наигрывая, и тут же возвращался. Хохотал заливисто, как чумной, шутил пошлые шутки, от которых у Шастуна уши горели, потом вдруг начинал ругаться на кого-то или ворчать вполголоса на тех, кто, окаянные, репетиции пропускал. Антон не поспевал за ним ни глазами, ни ушами, ни головой. Тот, как зверёк в клетке, делал какие-то свои дела, а Антон начинал расслабляться просто оттого, что наблюдает за ним и уже не пытался что-то понять. Человек-нечеловек, в голову которого до жути страшно было залезть, но вместе с тем так же жутко интересно. Шастун всё ещё злился на него за предыдущий раз, когда тот его подставил, но событие затерялось в недельной рутине и перекрылось новым опытом настолько, что и эмоции от него поутихли. Осталось чистейшее непонимание и желание покрутить пальцем у виска, но ни в коем случае не переставать наблюдать. Сергей периодически что-то выкрикивал, когда Арсений спрашивал советы или ругался как сапожник и, несомненно, прислушивался к другу, но больше всё-таки делал по-своему. Там, где ему говорили «невозможно», он говорил «легко», там, где ему утверждали, что «надо», он отвечал «не хочу». Прогнали всю сомнительного построения композицию ещё несколько раз. Постоянно прерывались, меняли ритм, меняли мелодию, потому что дирижёру вечно что-то не нравилось: от позы гитаристов и громкости трубачей до расположения раскиданных по сцене стульев и высоты собственных прыжков; меняли вообще всё, что делало музыку узнаваемой или что не было музыкой вовсе, а казалось чем-то посторонним; меняли всё, что могли, но каким-то образом настроение оставалось всё тем же. Видимо, потому, что Арс махал руками с той же адовой интенсивностью и чем активнее он простирал руки к потолку, чем глупее дрыгал ногами и выше прыгал, грозя проломить деревянный пол, тем громче и эмоциональней взвывали инструменты на сцене, будто слушаясь только его, как дрессировщика, а не своих собственных хозяев-музыкантов. Атмосфера в зале дарила ощущение чего-то большого, но дикого, далёкого. Антон не ощущал себя частью этого всего. Он был отстранён и злился, потому что это казалось ему хоть и большой, но ненужной глупостью, а может, потому, что не мог ощутить единства с происходящим из-за своей привычной отрешённости. Сергей поглядывал на Шастуна исподтишка, что-то рассматривал в лице, и его губы трогала лёгкая незаметная улыбка. Наверное, он действительно что-то знал или же его одолевали воспоминания. Обычно с такими лицами старшее поколение смотрит на молодых и ловит носом те знакомые запахи, а кожей чувствует те мурашки, что когда-то ощущали сами. Сладкое и тянущее грудь слово «ностальгия». Антон этих взглядов не замечал и с каждой минутой, проведённой в ДК «Москворечье», становился только взбудораженнее… и грустнее. — Всё, надоело, — отрезал Арсений на середине очередного прогона и махнул рукой. Отвернулся ото всех, взлохматил пятернёй чуть отросшие волосы. Какое-то время стояла тишина, а потом все начали разбредаться по сцене. Все медлительно засобирались. Будто знали наизусть все движения своего дирижёра, который ни слова не сказал о конце репетиции. Гитаристы с трубачами попрятали свои инструменты в чехлы, незнакомый барабанщик встал с места и сложил палочки. По залу начал расползаться тихий гул, хоть и людей было немного. Антон, ещё не успев понять, что репетиция закончилась, тоже встал с места и не знал, что ему делать. Никто внимания на него не обращал особенно, даже Сергей. Тот тоже встал, поправил свой пиджак и отошёл ко второму ряду. — Витя, — Антон не заметил, как к нему подошёл кудрявый паренёк с гитарой за спиной и сигаретой в зубах. Антон с запозданием и каким-то глупым шокированным выражением на лице пожал протянутую руку. — Антон, — ответил он и глянул в глаза гитаристу. Суровый какой-то, черноглазый и с острыми скулами, но очень, очень спокойный и уверенный. Витя в ответ никак не отреагировал, а пошёл вверх по ступенькам, вместе с остальными музыкантами. Щёлкнул зажигалкой и поджёг сигарету прямо в зале. — Комсомолец! — свистнул Сергей, и едва Антон успел к нему обернуться, как пришлось проявить быстроту реакции и успеть поймать кинутые два ключа на колечке. — Закроешь, как уйдёте. Арс! — повернулся он к музыканту, который сидел на банкетке у рояля и гипнотизировал его крышку. Сидел не двигаясь и даже не обратил внимания, когда Сергей его позвал. — Мы с Кокосом побежали, дела ещё есть! Молодец сегодня! Сергей и лысый лупоглазый мужчина, быстро перебирая ногами, вслед за музыкантами побежали вверх по лестнице, перешагивая через ступеньку, неимоверно торопясь. Антон опять ситуацию сообразить не успел, как они с Арсением остались вдвоём в целом зале. Ничего он не успевал с этой компанией, особенно думать. Стоял с ключами в руке, как идиот, и снова потерялся в происходящем. С минуту висела тишина. Антон прикусил щёку, опустил взгляд на ключи, позвенел ими. Потом глянул на музыканта, а тот всё, как статуя, сидит и глядит в зеркальное отражение чёрного рояля. — Я, вообще-то, не знаю, как отсюда выйти. Антон нарушил тишину и снова ощутил себя не в своей тарелке. Уединение его совсем не устраивало, а чудик выглядел так, будто у него что-то стряслось. Ни весёлости тебе на лице, какая была пятью минутами ранее, ни лучезарной улыбки. Тут он вдруг отмер и, широко размахнувшись, двумя руками в сердцах стукнул по клавишам пианино, нажав на педаль. Инструмент с неимоверной громкостью издал протяжный — с одной стороны, чистый, а с другой, грязный, — звук. Оглушающие, устрашающие басы бедного инструмента пробрали до самых костей, а ещё тронули сердце… Инструмент стало жалко: столько он всего натерпелся. Теперь оставаться с музыкантом наедине не хотелось от слова совсем. Можно подумать, что тот был сильно напряжён или сосредоточен, потому что складка у него на переносице пролегала почти по-старчески глубоко. Музыкант замер в новой позе и снова провалился в свои мысли. Антон ещё раз погремел в руке ключами, надеясь, что это сойдёт за намёк, но ничего не произошло. Раздражение взыграло с новой силой, и весь былой восторг от созерцания прошёл. Ну кто так себя ведёт? Проходимец либо издевается, либо выпендривается, иначе его поведению просто нет объяснения! — Ты так долго будешь сидеть? Мне домой надо, — более раздражённо, чем планировал, упрекнул Шастун. — Я бы без тебя ушёл, но там, наверное, парадный закрыт. Арсений повернулся. — Опять? — Что «опять»? — Домой, — глянул на Антона и неясно издевательски-печально вздёрнул уголки губ. — Обычно люди к ночи домой идут, так что да, опять. — Какой послушный маменькин мальчик, — съязвил пианист. Кажется, даже вернул себе человеческое (или скорее привычное язвительное) обличье и встал с банкетки. «Всё вернулось на круги своя», — подумал Антон. Теперь, когда они остались вдвоём, а Арсений снова включил мстящего ребёнка, Шастун считал, что имел полное право разобраться и получить объяснения если не всему вообще, то хотя бы части тех вещей, которые творит этот сумасшедший. — Самым умным себя, что ли, считаешь? — нахмурился Антон. — Я? — картинно удивился тот и подошёл к краю сцены. Спрыгнул с неё вместо того, чтобы по-человечески сойти с боковой лестницы, и встал рядом, не упуская из виду мальчишеских глаз. — Да ты что, я ж полный идиот. Даже образования нет. — Оно и видно, — закивал юноша раздражённо, — что идиот. — Что, — мужчина, особенно не церемонясь, выхватил из рук Антона ключи, — музыка моя не нравится? — спросил он с особенным удовольствием, смакуя вопрос. — Ты, — выделил Антон, — мне не нравишься. И музыка твоя тоже. — А чего тогда пришёл? Арсений уже знал, что выиграл очередную словесную битву. Смотрел лукаво и ждал жалких антоновых отговорок. Шастун потерялся. Подумал сначала, пытаясь угомонить колотящееся сердце, а потом нашёлся: — Сергей пригласил. — Серый? Так он всех подряд приглашает, — пожал плечами музыкант, и у Антона даже сердце сильнее заколотилось от сравнения его со «всеми подряд». — Пошли провожу, — махнул Арсений головой. — А то потеряешься ещё, — схватил и накинул на ходу неуместный к его образу серый плащ, всё это время одиноко висевший на втором ряду кресел с краю и пошёл вверх по лестнице, не имея ни малейшего интереса к антоновой реакции. Кажется, даже если бы тот закричал и замахнулся на него топором, не обернулся бы. Настолько ему было плевать. Антона это, естественно, бесило по-страшному. Сейчас на лице пианиста вместо напряжения снова появилось блаженное спокойствие — как по щелчку пальцев. Это удивляло и в очередной раз сбивало с толку. Он, как мим, менял лица в одно мгновение. Будто его голова работала в сто раз быстрее и за долю секунды, за которую нормальный человек не успел бы и одну эмоцию пережить, он переживал все десять. — Ты мстишь мне за свою пластинку, да? — спросил Антон, последовав за Арсением к холлу первого этажа, когда тот, уже закрыв двери зала, вприпрыжку направился вниз. Его плащ красиво, плавно и чарующе развевался, даря своему обладателю немного таинственности. — Ну что мне теперь, извиняться за то, что я всякую дрянь не слушаю? — громче начал возмущаться юноша. — У меня вот друг есть — Димка, — он Битлов своих слушает. Я с ним тоже их слушаю и всё равно говорю, что это дрянь, так он же не обижается! А ты обижаешься. — Битлы — козлиная отрыжка, — коротко и ровно выпалил Арсений. Сложилось ощущение, что он в эту простую фразу какой-то философский контекст вложил, ей богу. — Чего? — Антон следовал за Арсением, пока тот вёл его по длиннющим коридорам, которые по сравнению с прошлым разом стали темнее и страшнее, и, несмотря на всю неприязнь, старался держаться поближе. — Ты же должен любить всякое… ну такое. — Я никому ничего не должен. И люди мне ничего не должны, — он коротко обернулся, сверкнув синевой своих ясных глаз. — Понимаешь? — и тут же отвернулся обратно, чудом не влетев в нагромождение средневекового вида барахла. Разговор ушёл куда-то не в ту степь, и Антон встряхнул головой. Ему навязали чужую мысль, а собственную он позорно потерял и даже не заметил этого! — Нет, погоди. Я же из-за твоих обидок мог диплома лишиться! Это глупо. — Слушай, угомонись, комсомолец, — Арсений расслабленно повёл плечами, подкинул пару раз в воздух ключи, бряканье которых уже въелось в мозг. — Послушали музыку, покатались на бобике, посидели в клетке. Всё отлично. — Знаешь, мне кажется, что у тебя… — Отец, принимай! — крикнул Арсений, не дав закончить, и снова подкинул ключи, когда они вышли на проходную. Те угодили прямиком в руки чертыхнувшегося охранника. — О-о-о! — тот растянул лицо в довольной улыбке. — Ну что, чёрт поганый, нашумелся?! — громко и совсем беззлобно прохрипел дедок. Спал, кажется, но ему так не хватало общения в этом полуночном уединении с голыми стенами, что он был рад любому и даже тому, кто потревожит его покой. — Твои вышли минут десять назад, а сам чего не с ними? — Я сегодня сопровождающий, — хмыкнул Арсений. — Жди, отец, скоро опять придём! — Да пиздуйте вы уже, — напоследок проворчал охранник и уселся поудобнее в своём кресле. — И дверь захлопните! Антон и Арсений вышли на свежий воздух из затхлых, пропахших древесиной и пыльным красным бархатом помещений дома культуры. Антон вдохнул глубоко и ощутил что-то новое. Такое неясное, странное, и даже непонятно, приятное ли. Но что-то, от чего дышать стало легче. Время — всего половина одиннадцатого. Антон заранее сказал матери, что, если что, будет у Димы ночевать, потому что не был уверен, как его вечер закончится в этой компании, а теперь, получается, спокойно доедет домой на метро, а лучше на автобусе. Арсений закурил. Постоял примерно две затяжки, не обращая на Антона никакого внимания, и пошёл вперёд по дорожке. Антон опешил. Ни «здрасьте» тебе, ни «до свидания». — И это всё? — громко возмутился Антон, когда мужчина отошёл на несколько шагов. Тот обернулся и непонимающе глянул на парня. — А что? Антон не знал, что ответить. Точнее, знал, но внутренний раздрай всё ещё мучил его и не давал и слова сказать. Он стоял, смотрел на Арсения и шумно сопел. Тот легонько засмеялся: — Я ж тебе не нравлюсь, — Антон хмурился и молчал, отчего Арсений снова засмеялся. — Ну что ты от меня хочешь, а? — Ничего я от тебя не хочу, — Шастун забегал глазами по округе и прекрасно понимал, что прогорел. Махнул рукой, готовый всё забыть и всё отпустить. — Можешь просто спросить. — О чём? — Ты правда такой тугодум или притворяешься? — усугубил пианист, и Антон ещё громче засопел, внутреннее чувствуя накатывающую бурю и вместе с тем неприятную горечь. — Просто берёшь и спрашиваешь, в чём проблема? Будь проще. — Проще? Это как ты, что ли? — Как я — не надо, — засмеялся тот, не уловив от Антона никакой агрессии и сам, впрочем, её не показав. — А то своей смертью не помрёшь, — шуткой это не звучало. Антон всё ещё молчал, пыхтел и в какой-то степени был благодарен мужчине, когда тот, удерживая зубами сигарету, обречённо закатив глаза, сам подошёл, достал из заднего кармана джинсов ручку и протянул её Антону вместе со своей ладонью. — Номер свой напиши. Позвоню, скажу адрес. — Адрес чего?.. — Шастун глядел на протянутую ладонь и чувствовал себя ужасно глупо и неловко. Так обычно девчонок просят номер оставить. — Подпольного штаба. — Чего?! — вылупился Антон. — Того, — музыкант кивнул. — Пиши. И меньше вопросов. Антон не был уверен, что поступает правильно. И вообще не знал, что в данной ситуации можно считать правильным, кроме темноты летним вечером. Написал кривенько номер телефона на сухой широкой ладони. — Ты всегда с собой ручку носишь? — протянул Антон ручку обратно владельцу. — Ага. Как Мэри Поппинс — зонтик, — Арсений подмигнул Антону, развернулся и, не попрощавшись даже, снова пошёл по дорожке, оставляя парня с ворохом непонимания в глазах и особенно — в голове. — Арсений! — снова окликнул Антон. — Ну чего тебе ещё? — на этот раз пианист обернулся и пошёл спиной, медленно отдаляясь. Опять искрил счастьем в глазах. — Если серьёзно: что ты тогда на крыше делал? Мужчина тепло улыбнулся. По-настоящему тепло, без лукавства, шутки и задней мысли. Шастуну вдруг показалось, что эта улыбка другой ни разу и не была. — Ну я ж сказал, — пожал он плечами, — воробьёв ловил, — и сморозил ту же глупость. Отвернулся, пошёл своей дорогой, надеясь, что уже с концами. Антон вздохнул, ничего нового и искреннего так и не услышав. Долго смотрел вслед удаляющейся фигуре и пытался сложить в голове невероятно сложный паззл. С этим паззлом не сравнилась бы ни одна задачка, ни один чертёжный график. Для графиков и задач всегда есть собственные умения, есть методички, книги, знание таблицы умножения, в конце концов… А вот настоящая беда заключалась в следующем: крайне сложно становится собрать что-то, когда собирать не из чего. Когда детали нужно искать самому или вытачивать из того, что когда-то, как ему говорили, он считал правильным, но что к нынешнему паззлу совершенно не подходило.
