Воробьиная оратория: направление «Север - Юг»

      Вечер имел бы притязания на описание себя как волшебного, чудесного или хотя бы приятного, если бы не разрывающая мозги вертолётная трель. Она хоть и не такая громкая, как это обычно бывало порой на улице, но раздражающий ритмичный гул никак не давал расслабиться полностью. — Знаешь, я иногда не понимаю… — Этот мир? — предположил Шастун. — Чего?       Антон улыбнулся. Развалился на димкиной кровати, пока тот, держа в руках обложку от пластинки c длинноволосым дядькой с большими удивлёнными глазами, смотрел на неё, вертел в руках и пытался понять, что они сейчас слушают.       Дима поднял глаза и после секундной задержки ответил: — И его тоже, — кивнул он, смотря уже в стену, на которой висел пыльный Эпифон. Это помогало сосредоточиться на звуках, издаваемых проигрывателем. — Ни черта, если честно, не понимаю.       Он моргал глазами и вздрагивал на каждый резкий и писклявый звук. Их и так в изобилии, но особенно мерзкие заставляли чувствовать себя нервно, тревожно, как на иголках. Тем не менее Позов продолжал настырно вслушиваться, будто эта жертва могла бы что-нибудь ему принести, помогла бы прийти к откровению, найти священный грааль. Посреди треска лопастей вертолёта втесались классические инструменты, и ничего, кроме ступора и раздражающей долбёжки в голове, это не вызывало. — А ещё что-то про меня говоришь, — прыснул Антон. — Злорадствуешь? — А как же, — довольно ответил тот и потянулся, покряхтел в унисон проигрывателю. — Знаешь, мне кажется, тебя обдурили. — Тот человек сказал, что мне должно понравиться, — Позов дёрнулся на очередном струнном визге, и стул под ним заскрипел. — Я даже имён тех ребят не спросил. И они моего… Тут же должно быть что-то, правда? — его полный надежд взгляд поражал. — Дим, — поднял брови Антон с моментально ясным намёком. — Это же просто набор всяких звуков. — Может, тут есть какой-то смысл…       Поиск смысла оставался, как это ни прискорбно, действием бессмысленным, но даже Антон не гнушался этим заниматься, особенно в последнее время — после того вечера в доме культуры. Правда, сейчас ему очень хотелось быть уверенным в своей правоте и в ней же убедить Диму. — Дай мне скрипку, и я смогу сыграть тебе всё то-о-о же самое, даже не умея играть! — протянул Шастун. — И смысл придумаю! — он привстал на локтях и принялся взглядом гипнотизировать проигрыватель. Кажется, ещё немного — и тот начнёт кричать, выть или заискрит и сломается к чёртовой матери из-за вопиющего обилия острых несочетающихся вещей, из него звучащих. Раздался крик на немецком, и тогда даже Шастун испугался. — Надеюсь, за нами никто не придёт. — А кто за нами может прийти? — перепугался Дима. — Сатана, видимо. — Тогда теперь мы точно знаем, как звучит ад.       Ад бы так не звучал — слишком хаотично, — а Позова — Антон был уверен, — точно обдурили, потому что пластинка выглядела самопально настолько, что можно было усомниться в наличии других копий, кроме этой. — А ты им что принёс? — Битлов, — пожал Дима плечами.       Шастун извернулся на кровати, закинул голову и глянул в окно. Там только небо видно, провода да крышу соседнего дома с парочкой торчащих окон. Иногда стрижи поднимались на эту высоту и разбавляли своим привычным пением скрипку и звуки лопастей вертолетов, которые, казалось, так и кружили над их домом. Порой это прерывалось коротким треском, а потом продолжалось и мучило своей сомнительной мелодичностью и унисоном. Позов всё ещё не собирался выключать. Сидел, вслушивался. Наверное, в конце концов верил, что что-то услышит, что-то поймёт. Не сдавался до последнего и, скорее всего, даже после этого ещё раз пойдёт на Октябрьскую.       Когда, спустя минут десять, одна сторона закончилась, завершив всё мрачными контрабасами, нависшая тишина сама по себе стала идеальным условием для размышлений, как бы ни хотелось гнать их от себя прочь. О чём-то конкретном думать оказалось сложно: необходимо либо просто задумчиво смотреть в окно и разгребать помойку из обрывков разных мыслей, либо с чего-то всё-таки начать и обернуть это в форму.       Шастун перевернулся на живот и, опершись на локти, всё ещё смотрел в открытое окно, вертел головой, собирая глазами причудливую композицию из деревянной белой рамы, крыши дома и проводов. — Помнишь чудика, про которого я тебе рассказывал? — спросил он тихо. — Ну? — Он музыкант.       Понимать бы, зачем он это делает, но казалось, что это было действительно нужно, а молчать совсем надоело. Глотку рвал изнутри кто-то вредный и противный, и ещё снизу давило молчание насколько сильно, что это становилось невыносимым. — Откуда знаешь? — Ходил к нему на репетицию, — Антон не хотел смотреть в глаза Диме, хотя понимал, что, скорее всего, тот не обидится и вредничать не станет. — И как? — спросил Дима после долгой паузы. — Понравилось?       Шастун уже радовался, что не слышит осуждения или тех вопросов, на которые сейчас совсем не хотелось бы отвечать. Это шло вразрез с его укоренившимся принципом, и такая маленькая высокомерная вольность была предательством не только самого себя, но и Позова. Пожалуй, в каком-то смысле Дима был лучшим другом, чем сам Антон. — Нет.       Только это и радовало, ведь укладывалось в голове. Однако то, что он продолжал и не хотел останавливаться, говорило о его слабости и невозможности перейти на какую-то одну сторону, и желательно — нужную, чтобы там уже остепениться, встать на своё место, быть там, где и следует. — Ты поэтому такой грустный? — Я всю жизнь грустный, — уклончиво и несколько раздражённо рявкнул Антон, тут же пожалев об этом, и поспешил смягчиться, продолжив уже спокойно: — Я ему свой телефон оставил. Он сказал, что позвонит и назовёт адрес. — Адрес чего? — Без понятия. Какого-то места, куда я должен буду прийти. — Хочешь — с тобой схожу?       Антон повернулся. Смотрел на Диму долго, вспоминая, как сам отказался сходить с ним на Октябрьскую, а этот просто берёт и сам предлагает, даже не зная, куда они собираются идти. Антону в его непотребных, как он считал, делах подельники не нужны, тем более близкие, но сейчас, когда Димка обо всём узнал и никак своих претензий не выказал, он понял, что это было совершенно не так. Поддержка ли в одиноком скитании по чужому миру или отрезвляющий подзатыльник, который вернёт в свой собственный, — теперь это казалось важным, нужным, но слишком уж обременительным для другого человека и чересчур честным для самого Антона. — Нет, не надо, Поз, — нахмурился парень и напрягся. — Всё нормально. — Да мне интересно на самом деле, — Позов встал, заскрипев стулом, подошёл к проигрывателю. Отодвинул тонарм, перевернул пластинку и пригнулся, ставя иглу обратно ровно на дорожку. — Это что-то новое для меня, понимаешь? Я, как и ты, всё это считаю немного диким, но люди ведь такие умные… Там да и вообще везде определённо что-то важное есть, я это знаю… Какая-то важная мысль, — он тыкнул пальцем в пластинку, двинул её, чтобы извлечь приглушённый звук, похожий на свист или скрежет. Прекрасно знал, что так делать нельзя, но звук был такой чудной, что он делал это снова и снова. — Так что, если ты спросишь своего чудика, могу ли я с тобой прийти, будет здорово. — Он не мой, — пробубнил Антон, решив не отвечать на чувственную и слишком честную тираду. — Как скажешь, — улыбнулся Дима. — Интересно, конечно, получается… — Тебе нестрашно? — прищурился Антон. — Ты же даже не знаешь, что там будет. И я тоже не знаю. — Ну и что, — легко ответил друг, гипнотизируя проигрыватель. — Я же говорю… интересно.       На второй стороне звучало нечто совсем далёкое. Антон терялся, ломался, потому что знал, что такое музыка, что такое мелодичность и какими они должны быть. Слушать одни и те же непонятные слуху вещи было до ужаса утомительно, а голова от них стала тяжёлой уже после второго проигрывания, потому что Позов вторую сторону решил повторить. При всём желании и стремлении какофония, диссонансы, голоса детей и нечто электронное, инопланетное не складывалось в стройную мысль. Тут всё было против правил, а соответственно — бессмысленно и не нужно, как теперь и то, что пару лет назад казалось переполненным смысла.

***

      Когда тёплые летние деньки превратились в однотонность серых будней и когда мать наконец-то перестала обижаться и снова начала желать доброго утра и спокойной ночи, донимать стала тоже и свои каждодневные былые нравоучения, сошедшие почти на нет во время учёбы, возобновила.       Этим вечером она вернулась после работы пораньше. Приготовила ужин, не сменив даже одежду на домашнюю, и была, как обычно, замучена тяжёлым днём, навязчивыми коллегами и начальством, которые по собственной наглости могли скидывать на неё работу, а она, конечно же, соглашалась, иначе — кто, если не она? Сегодня она выглядела особенно дёрганной и суровой, и это было видно в складках между бровей и морщинах на её лице. — На работу бы устроился, — начала она за ужином ни с того ни с сего, наконец-то скинув лёгкий льняной платок, которым любила повязывать шею в летнее время. — Сидишь целыми днями в потолок плюёшь да с Позовым гуляешь! Что, два месяца так собираешься прогулять? — Я отдыхаю после экзаменов, — ровно ответил Антон, пожав плечами и стукнув пару раз ложкой по размазавшемуся по тарелке пюре. — Ну что ты по нему стучишь? Ешь нормально, — возмутилась женщина и продолжила: — Другие и во время учёбы работают, и летом, а ты — что?       Это правда. Студенты работали, кем приходилось, особенно иногородние, с общежитий или коммуналок, кто не получал поддержку родителей. Работали сторожами, дворниками, грузчиками, лифтёрами, подрабатывали вечерами в лавках или курьерами. На самом-то деле куда брали, там и работали — выбирать не приходилось. Стипендии хоть и неплохие, но на жизнь не хватало, а одна тройка могла совсем всё испортить. Антон пытался держаться через раз, но, как и Димка, с трудом и большим количеством потраченных нервов выуживал у преподавателей четвёрки и получал стипендию.       Антон в глаза матери не смотрел, только в пюре. Стыдно было, конечно же. — Позов тоже не работает, — ещё тише добавил он. — У Позова родителей двое! — громче возмутилась мать. — Они люди занятые, обеспеченные, работают много! Конечно, он может себе это позволить! Дима мальчик хороший, но в этом не надо на него равняться, нет. Вы совсем не на равных, — она расстегнула верхнюю пуговицу блузки, которая начала её душить, и продолжила приглушённо, будто самой себе всё это говорила: — А ты как твой отец… бездельник и разгильдяй. Не учишься как следует, не работаешь… Никогда так жить нормально не станем. — Я устроюсь куда-нибудь, мам, — жидкое пюре стало холодным, а мясо в соку перестало быть аппетитным. — Да уж сделай одолжение, пожалуйста.       От продолжения причитаний отвлекла звонкая трель телефона. Шастун несвойственно для него сорвался с места и пошёл в коридор, к углу, где на тумбочке стоял бордовый телефон на белой ажурной салфетке. — Комсомолец! — вот так и снова не здрасьте и не до свидания. — Вообще-то меня Антон зовут, — начал вредничать Шастун, услышав знакомый голос на том конце провода. Был рад, что трубку взял он, иначе у матери бы появились вопросы. Он думал, что этот чудик нормально разговаривать совсем не умеет либо очень хорошо притворяется, так что его с матерью знакомить точно не стоит. — И я не состою в комсомоле, поэтому хватит… — Сегодня в восемь, — перебил Арсений своим весёлым говором. — Придёшь?       Антон, конечно же, возмутился внутренне такому неуважению, но с прошлого раза немного к этому привык. Обернулся в сторону кухни, слушая, что там делала мать: гремела кастрюлями, и Шастун надеялся, что она не будет подслушивать. — А куда идти? — ответил Антон наконец, решив, что свои возмущения оставит на потом. — Каменная Слобода, 2/1, — Арсений, кажется, с улицы звонил, потому что на заднем фоне что-то гудело и шумело. — И рубль возьми. — Это зачем? — нахмурился юноша. — Ну не за бесплатно же ты концерт будешь слушать, — хохотнул в ответ Арсений и шмыгнул носом. Зашуршал чем-то прямо в трубку, но потом угомонился. — Можно друга с собой взять? — Шастун упёрся лбом в стену, принялся надевать скрученный в пружинку шнур на палец. — Да хоть Деву Марию. Всё, бывай, — и пианист положил трубку тут же, даже не удосужившись услышать ответ.       Наверное, стремления Антона были в каком-то смысле альтруистичными — он действительно так думал. Для начала нужно понять, изучить, а уже потом наставлять на путь истинный, показывать, как надо, а как — не стоит. Такой себе святой, наставник, как некоторые ребята в их институтской группе, которые всегда помогали двоечникам. Ведь нельзя отстающих бросать, помогать нужно. Вот и Арсений был для него отстающий, а сам Антон — великих делов человек, который расскажет, как правильно жить. Только пока что получалось совсем наоборот, но благо хватало мозгов сопротивляться вопиющему невежеству и дурковатости орнитолога с крыши.       Все эти мысли так не вязались с ощущением печали, которое пришло в доме культуры. Там во время репетиции никто в наставлениях не нуждался, а вот Шастун ощутил себя крайне нуждающимся, но это сомнительное чувство прошло вскоре после того, как он сел в автобус. Наверное, это было чем-то вроде гипноза или минутного помутнения, которое прошло без действия на него этих таинственных сил подпольного движения.       Антон быстро набрал выученные за два года цифры наизусть. — Алло? — Шаст! Чего ты? — лениво отозвался Позов. — Сегодня в восемь. Придёшь? — Шастун понял, что в точности повторил слова Арсения, а ещё понял, что не спрашивал, а просто уточнял, потому что точно знал ответ и знал, что его друг понял, о чём идёт речь. Он был уверен, что Дима не откажется, и, пожалуй, спросил точно так же именно поэтому. Это наталкивало на мысли о горящих глазах, которые всегда говорили сами за себя, но Шастун поспешил такие мысли от себя отвести как можно скорее, потому что это, во-первых, невозможно, а во-вторых, совсем неправда. — Где встретимся? — Через час у нашего столба, — обозначил Шастун и спросил: — Каменная Слобода — это вроде где-то рядом с Арбатом? — Каменная Слобода?.. — задумчиво проговорил Дима. — Да это от меня пешком минут десять.

***

      Из дома Антон поспешил смыться как можно скорее, не забыв прихватить рубль и оповестив мать о своём уходе почти за порогом, чтобы та не успела снова начать причитать. Знал, что после сложившегося разговора его действия всё только усугубят, но ещё здраво осознавал, что работу ему действительно стоит найти. Решил, что подумает он об этом позже, потому что сейчас только суета мучила в голове.       Знакомые места придавали уверенности, ведь что-то новое и страшное, в которое подмешивалось нечто родное, от чего веяло стабильностью, давало переживать события с уверенным ощущением земли под ногами. Ведь землю Шастуна выбивали из-под ног не только новые чужие люди, но и он сам, согласившись на авантюру снова. Казалось бы, услышал и увидел всё, что хотел, сделал выводы, но выводы уже спустя малое время становились как размазанное по тарелке холодное пюре.       Пока они с Позовым шли, Дима был довольным и очень спокойным, а Антон — молчаливым. Снова шёл наперекор себе, воображая, что вот эта странная, затасканная и нелепая карусель, которая манила его своей непонятностью, ничего ужасного в себе не таит. Он знал, что только подойдёт поближе на пару шагов, посмотрит, разглядит; и был свято уверен: в свой круговорот она его не затянет, а если и затянет, то сойти он сможет мгновенно, потому что движется та, опять же, очень непонятно и крайне нелепо. — Ну вот… Пришли.       Дима из вихря мыслей вытащил именно в тот момент, когда они подошли к назначенному адресу. Сердце неприятно ухнуло, а внутри снова кто-то захохотал. — Ты шутишь? — Нет, — с явным непониманием ответил Дима. — Вот Каменная Слобода. Что не так?       Антон помолчал. Взглянул на пока ещё людный сквер, узкую дорожку, по которой они шли, и покатую крышу с трубой. Подумал, что, впрочем, ничего в этом всём удивительного нет. А Дима вылупился на него и ждал ответа, но так и не дождался, поэтому вынул руку из кармана и сжал плечо: — Тох, ты чего? — Ничего… Нам что, сюда? — Шастун оглядел пятиэтажное здание, прилегавшее всё к той же одноэтажке, только с другой стороны. — Это я у тебя должен спрашивать, — ответил Дима. Теперь они стояли, держа руки в карманах, и смотрели на дом вместе. — Какая квартира-то? — Квартира? — удивился Шастун и теперь вместо дома растерянно лицезрел всё такую же спокойную физиономию Позова. — Ну да, — пожал плечами Дима. — Это жилой дом. Квартирник, видимо? Раз чудик твой — музыкант.       Антон имел малое представление о квартирниках. Знал только то, что это может быть отчасти незаконно и совсем немного небезопасно. — Поз, может, ну его к чёрту, а?.. — засомневался Антон просто потому, что сейчас он мог скинуть на кого-то ответственность решения. — Да ладно, — махнул Позов рукой, — пошли глянем, — не задумываясь даже, ответил он. Схватился за ручку железной подъездной двери и уверенно нырнул внутрь.       Вздохнув и будучи полным неуверенности, как и в прошлый раз, Антон зашёл следом в затхлость и душную сырость. Покоцанный и очень тесный подъезд обиловал звуками жизни, запахами еды и сигаретными бычками. Наверху, не так далеко, приглушённо звучал гитарный бой, и, пока Антон стоял и собирался с мыслями, на первом пролёте нетерпеливо подзывал Дима: — Ну ты идёшь или как?       Найти нужную квартиру на втором этаже труда не составило: там была приоткрыта дверь, и оттуда же звучал гитарный бой. Больше вариантов не было, поэтому решили рискнуть.       Друзья остановились на площадке, прислушались. Антон по праву инициатора открыл дверь в квартиру шире, а там его тут же встретила потянувшаяся к его лицу, почти к двухметровому росту, ладонь юного мальчишки. Сидел себе у входа на тумбочке прямо с ногами, в чёрных солнечных очках и с книжкой во второй руке, картинно жевал жвачку. На вошедших глянул только на секунду и сказал: — С обоих.       Длинный коридор с несколькими дверями был суетной сам по себе, хотя внешне казался безлюдным, только заставлен велосипедами с торчащими из-под брезента рулями, шкафами и тумбой с постеленной на ней газеткой. Два раза мимо проплыли какие-то люди: один раз парочка из одной комнаты в другую в самом конце, а второй раз из левой части, из комнаты в конце, на кухню, в противоположную сторону, — как раз туда, где сейчас растерянно стояли Антон с Димой и выуживали из карманов штанов по рублю.       Соображали долго и очень медленно, а когда пацан положил две монеты в маленький кожаный кошелёк, который, кажется, уже был прилично наполнен, замерли, так и стоя на пороге. — Ну чего встали-то? — махнул головой мальчишка и пару раз чавкнул жвачкой. — Снимайте боты, проходите!       Парни засуетились, принялись расшнуровывать кеды. Под ногами рядом с почти пустой, помимо пары ветровок, вешалкой внизу стояло какое-то невообразимое количество обуви: мужской и женской. — А куда идти? — Антон примерно понимал куда, да и Дима тоже, но оба чувствовали бы себя спокойнее, если бы им показали точное направление в чужой квартире. — Первый раз, что ли? — улыбнулся он. — В конец, — он указал рукой с книжкой уже в конкретном направлении, в самый конец коридора, — вон туда. — Спасибо, — кивнул Антон и, взяв Позова под локоть просто потому, что так ему было спокойнее, пошёл к указанной двери.       Двустворчатая, резная, белого цвета и очень-очень старая, она отделила мнимое спокойствие коридора от праздника одной из жилых комнат. Жилой да и праздничной она сейчас была на все сто, потому что людей в ней — как в консервной банке: все друг с другом, около, рядом, кругом и друг на друге. Весёлые, радостные и пьяные, они смеялись под ровный и очень притягательный гитарный бой и приятный умиротворяющий тембр, рассказывающий что-то про лето. На длинном диване у стены, с правой стороны от входа, сидел Витя, положив одну тощую ногу на другую. Нижней притопывал в такт своим мерным ударам по струнам и покачивал головой. Пел так артистично, ярко и талантливо, будто это была его родная стезя, и ничто не напоминало о том отчуждении, которое присутствовало на его лице большую часть времени. Сейчас оно ожило, а сам парень представлял собой совершенно другого человека.       Антон коротко глянул на Димку. Тот стоял, будто Господа Бога увидел: ещё немного — и рот бы открыл.       В комнате горел жёлтый свет люстры, а из окна на половину помещения лился иногда гаснущий красный свет. Возможно, это был выход на крышу, где на противоположной стене висела совсем неприметная и не горящая все прошлые разы вывеска. Шастун, сделав неуверенный шаг вперёд, огляделся и приметил сразу всех, кого знал: Олега, танцующего свой нелепый танец с какой-то девушкой; Петю, одиноко пьющего в кресле-качалке в углу; Сергея, который только что потянулся, нараспашку открыл окно, сидя за столом, и заливисто захохотал с лысым мужчиной, с которым убежал тогда из дома культуры. Пил из гранёного стакана что-то явно с высоким градусом, и Антон был уверен, что это водка или портвейн, пустые и полупустые бутылки из-под которого можно было увидеть в комнате на каждом углу: пустые на полу — аккуратно стоящие или сваленные как попало, — полупустые на столе, тумбочке, крышке вездесущего пианино у стены напротив и у некоторых в руках. Арсения Шастун не сразу приметил, потому что всё внимание на себя перенимал поющий Витя, но, когда этому чудиле надоело смирно сидеть, он поднял одну руку вверх и начал орать текст громче самого Вити, чем и привлёк внимание. Второй рукой он обнимал Алёну. Она сидела вполне спокойная, на этот раз совсем не злая, с таким же, как у Серёжи и многих здесь, гранёным стаканом в руке.       Кто-то пихнул Диму с Антоном, вставивших у дверей. Протиснулся между ними, направился четко, хоть и не очень прямо, по курсу к бутылке на тумбе у пианино. Взял её, заглотнул пару раз и ушёл обратно, снова толкнув ребят, и даже не извинился. — Тох… — проговорил Позов. — Это тот человек. И девушка тоже с ним. — Что? — сморщился Антон, нагнувшись к Диме, потому что ничего не слышал. — Кто? — Вон, — он кивнул на диван, — тот, кто мне пластинку дал.       Шастун почему-то не удивился. Хотел бы засмеяться как идиот, да вот только атмосфера праздника так сильно завладела его головой, что любые совпадения теперь казались сами собой разумеющимися. Вокруг не какофония из звуков, как обычно, но хаос. Очень организованный, между прочим, и, пожалуй, это был единственный раз, когда Антон почувствовал себя спокойно, хоть и не был этому до конца рад.       Витя закончил петь. Комната разразилась аплодисментами и криками, и громче всех кричал Арсений. Трепал Витю по плечу, лохматил его волосы, обнимал и, честное слово, пожалуй, был пьянее всех. А Витя улыбался. Отложил свою гитару, принял стакан с водкой, достал сигарету из-за уха и с удовольствием потянулся к протянутой чьей-то рукой горящей спичке, задымил — невероятно счастливый. Как будто и не могло быть большего счастья в жизни.       Было ужасно шумно. Антон забеспокоился, что этот вечер закончится точно так же, как и тот в подвале. — Это Арсений. — Что? — Дима не сразу понял, потому что Шастун ответил только спустя время. — Тот, кто тебе пластинку дал. Это и есть тот чудик. Арсений.       А он в этот момент, выискивая, видимо, алкоголь поблизости, наткнулся глазами на Антона. Улыбнулся хитро и очень-очень довольно, будто появление Антона сделало его вечер идеальным. Высвободился почти раздражённо из объятий Алёны, которая уже успела на него ногу закинуть, и через чужие коленки ещё нескольких ребят, сидящих на диване, пошёл прямо в сторону двух друзей, так и оставшихся скромно стоять у входа. — Комсомолец! — довольно крикнул он, и его крик пропал в десятке других криков и смеющихся молодых лиц. — Чего как неприкаянный? — обнял за плечо, повис, как в первый раз. — Это твой друг? — указал он пальцем. — Дима, — кивнул Антон и даже не пытался высвободиться. Будто его алкогольный духан успокаивал, бодрил и убаюкивал раздражение. — Говорит, что вы знакомы, — он глянул на Диму, у которого глаза стали смеющимися. Тот непонятно откуда и когда раздобыл полный стакан с тёмным портвейном и крепко держал его в руке. — Конечно, знакомы! — глянул Арсений на Диму и отсалютовал ему бутылкой, которую всё-таки успел урвать со стола. — Как тебе Штокхаузен, жучара? — его язык заплетался, но говорил он бодро и очень осознанно. Кажется, вся его ирония и таинственность резко выветрились вместе с трезвостью.       Позов что-то собирался ответить, но Антон его опередил: — Почему жучара? — возмутился он, уже готовый вступиться за друга. — Потому что принёс мне МакКартни, будь он неладен, — музыкант отвернулся, сделал мощный глоток и всё ещё висел на Антоне. — Ну так понравилось или нет? — Мы ничего не поняли, — опять ответил Антон за Диму, пока тот собирался обидеться и заступиться за неприкосновенного МакКартни. — Как я не догадался, что это твоих рук дело? Опять подсунул какую-то дрянь, — желание хоть немного задеть Арсения никак не покидало, хоть уже и не было следствием злости или обиды. Это, вроде как, становилось их способом общения. Да и перед Димой тоже очень хотелось выглядеть уверенно. — Какой грубый, комсомолец, — нахмурился Арсений, но всё-таки не оскорбился и на этот раз оторвался от Антона, переместившись к не так воинственно настроенному к нему Диме. — Ну а ты что скажешь? — Я с ним согласен, — кивнул Дима, но интонацией дал понять, что не на все сто согласен. Явно эти двое испытывали друг к другу куда большую симпатию, даже несмотря на такую неприязнь Арсения к МакКартни. — Ничего не понял, — уточнил он на всякий случай. — Музыкой может быть всё что угодно, ты ведь знаешь об этом? — спросил Арсений, будто уже готовый целую лекцию на эту тему рассказать. — Нет, — нахмурился Позов и был безумно заинтригован, — а почему так?       Антон вздохнул. Прислонился к тумбе позади них троих, стараясь придерживать за плечо иногда наваливающегося на него музыканта. Оглядывал рассыпанное по крупицам пространство, понимая, что скоро встреча превратится в пьяные философствования, и думал, что ему тоже следует пригубить, чтобы всё это вынести. — А почему — нет? — поинтересовался пианист и улыбнулся, не требуя ответа. — Формой и тканью мелодии может быть что угодно, это же так просто, — Антон на это прыснул, и Арсений тут же к нему обратно повернулся, снова задев плечом: — Что тебе не нравится, зануда? — Аргументы у тебя хоть куда… — И чем они тебя не устраивают? — Ты оправдываешь всякий бред, чтобы это звучало так, будто ты что-то знаешь и что-то умеешь, — Шастун сам от себя не ожидал такой прыти, но останавливаться ему не хотелось, а вот добить, доказать, достать и что-то святое и правильное вбить в коротко стриженную голову с раздражающе-яркими глазами — очень. — Посади меня за рояль, и я тоже смогу по клавишам настучать. И сказать, что это музыка.       Арсений снова не обиделся, хотя Антон думал, что именно так и будет. Тот после такого заявления потерял интерес к Позову, а вот некоторые окружающие к их беседе интерес проявили. Видимо, потому, что главным заводилой тут был именно Арсений и его неугасающую внутреннюю энергию, которая дарила квартире глас хаоса, люди вдруг потеряли и захотели вернуть. Витя поглядывал на него, но ничего не говорил, продолжая пить и курить сигареты; Алёна тоже посматривала в их сторону теперь тем же суровым взглядом, которым одаривала в ночь задержания; Серёжа их наконец-то заметил, хоть и был больше увлечён огромными листами гибискуса, стоявшего на подоконнике, и лысым мужиком рядом с ним. Были и незнакомые люди, и они смотрели на Шастуна как на что-то чужеродное, совсем инакое, незнакомое, но сейчас его это не волновало. Кто-то включил проигрыватель, и, на счастье, это зазвучало мелодично. Нормальная музыка густо заполнила комнату и дала почувствовать себя безопасно и в своей тарелке, чтобы достойно продолжать гнуть свою линию. — Тебе так обязательно всё делить на чёрное и белое? — проговаривал Арсений со взглядом понимающего великую тайну антоновой души человека. — Кто тебя так обидел?       Димка пил портвейн. Огонь интереса в его глазах не угасал, но к нему теперь примешался нетрезвый блеск, который, впрочем, не мешал ему с открытым ртом и стаканом у нижней губы наблюдать за спором. — А тебе так обязательно переводить тему? — Антон решил, что будет бороться с врагом его же оружием — игнорированием колкостей.       Арсений теперь тоже загорелся. Сделал ещё глоток портвейна, бодро запрыгнул с ногами на тумбочку, к которой примостился Антон, и сложил ноги по-турецки, опасно пошатнувшись и чуть эту самую тумбочку не повалив. Свалил своей задницей несколько книжек на пол, но никем, кроме Антона, этот факт замечен не был. — Хорошо, я посажу тебя за рояль, но ты просто будешь делать то, что делали до тебя ещё десятки лет назад, — пожал он плечами. Размахивал тёмно-зелёной бутылкой «Кавказа», едва держа её за горлышко, а потом протянул Антону, и тот её взял. — Ты не будешь открывателем, ты не сделаешь ничего нового. Ты просто будешь повторять, как обезьянка, которую выучили воровать яблоки из карманов. Обезьянка после этого воришкой не станет, и ты не сможешь её посадить в тюрьму, потому что она всё ещё не знает, что такое воровство. — У обезьянок нет самосознания, — ответил Шастун и сделал сразу несколько глотков крепкого и очень приятного на вкус портвейна, чувствуя невероятный прилив энергии, амбиций и неясных внутренних сил. — У тебя в каком-то смысле — тоже.       Антон умолк, но теперь капитулировать точно не планировал. Перепалки действительно становились их привычной манерой общения, но непривычной в обычном её ходе, потому что сейчас это была попытка не заткнуть друг друга, а прийти к какой-то истине, хотя Антону было бы приятно поставить на место голубоглазого выскочку. — И что, ты думал, Дима послушает набор звуков и что-то там поймёт? Что вообще в этом можно понять? На что ты рассчитывал? — Если честно, после того, как он мне сунул свою жучную срань, я несколько в нём разочаровался, — Антон занервничал, но обнаружил, что Позова и след простыл, а Арсений помолчал пару секунд и продолжил: — Дело в новом, понимаешь? — он вдруг стал говорить мягко и пугающе трезво. — Не в том, как это звучит или выглядит. Это эксперимент, это попытка и возможность прийти к музыке космоса. — К музыке космоса? — невесело хохотнул Шастун. — Ты, случаем, не наркоман? — с опасением поинтересовался он. — Всё дело в идее, — снова проигнорировал музыкант вопрос-колкость, — вот в этом, — он щёлкнул пальцами около самой своей головы. — Понимаешь? — Но разве идея не в том, чтобы насладиться красотой, изящностью и всяким таким? — Совсем нет, — помотал головой музыкант. — Это всё совсем неважно, это сущие глупости, это детский лепет! Сейчас, спустя время, ты вдруг решил, что все должны играть как Моцарт, а рисовать картины как Микеланджело. Но сейчас это неважно. Сейчас это полная чушь, оно никому не нужно, потому что это было важно тогда, а не сейчас.       Антон подумал. — Так ты, получается, тоже всё на чёрное и белое делишь, — ответил Шастун задумчиво и пространственно. — Это всё красиво хотя бы. А твоя музыка — фигня. — Я вообще ничего и никого не делю, — он снова проигнорировал озвученную Антоном оценку. — Только иногда делю людей на идиотов и не идиотов. — Считаешь меня идиотом? — Шастун опустил голову в пол, просто чтобы в глаза не смотреть. — Немного, — кивнул он. — Ещё ты говорил, что сам идиот. — Я тут, вообще-то, — так же резво Арсений с тумбы спрыгнул, как и забрался на неё, — главный идиот.       И он погрузился в окружающую атмосферу так же быстро, как и вынырнул из неё. Растворился в толпе, а толпа его мгновенно поглотила своими танцами, разговорами, смехом и дымом сигарет. Люди улыбались ему, обнимали и были, в общем и целом, невероятно счастливы. Антон в одно мгновение позабыл, когда именно он пришёл, зачем он сюда явился, что он хотел и куда, чёрт возьми, всё-таки делся Позов. Тот уже, будучи под градусом, пошёл знакомиться со всеми подряд и теперь беседовал с Сергеем, да так весело, будто они были сто лет знакомы, а весь его былой внешний здравый смысл и «имеет место быть» теперь сменились, кажется, на «сгорел сарай — гори и хата». Его гранёный стакан был полон, а значит, первый, а может, и второй он уже прикончил.       Руку самого Шастуна тоже грела бутылка, и он только сейчас понял, что стал чувствовать себя вполне неплохо именно после того, как она значительно полегчала. Он всё не прекращал следить за Арсением, который уже суетился, о чём-то тараторил и размахивал руками рядом с какой-то светловолосой девушкой и громко кричал, прося включить ему рок-н-ролл. Рок-н-ролл ему включили, и он вдвоём с этой же девушкой стал такие небывалые буги-вуги выплясывать, что пол под ногами задрожал. Бедные соседи… Задорным мотивам было сложно устоять, так что скоро больше половины людей всей комнаты стали танцевать так же нелепо, как это делал главный заводила, а часть людей пошли на выход, доставая по дороге пачки с сигаретами, — видимо, чтобы покурить на свежем воздухе, не в духоте. Некоторые разошлись по углам отдыхать или целоваться, а ещё двое человек пролезли мимо Сергея в окно — всё-таки на крышу. К танцующим скоро присоединились Позов и лысый дядька — знакомый Сергея, так что один стул за столом освободился. На Диму Антон смотреть боялся из соображений безопасности своего внутреннего состояния, так что прямой походкой сквозь двигающееся и местами стоящее на месте дымное облако из людей пошёл к Сергею. Сел за стол напротив него, прямо под огромным разросшимся гибискусом, листья которого так интересовали мужчину некоторое время назад. — Обновишься скоро. — Чего? — Антон пристроился поудобнее, стараясь сесть так, чтобы листья и яркие красные цветы не лезли в лицо. На столе, помимо теперь уже двух бутылок, стоял старый красивый канделябр с шестью рожками.       Сергей засмеялся и повернул голову. — Ничего.       Антон за ним движение повторил и тоже посмотрел в толпу — туда, где танцевал пьяный Позов. Теперь Антон точно знал, что эта страшная картина его голову никогда не покинет. — Хороший друг у тебя, — пьяно произнёс Сергей и кивнул в сторону. Прислонил стакан, с которым не расставался, к виску. — Дима-то? Что, уже всё выложил? — Шастун почувствовал приятное головокружение, а на кончиках пальцев рук и ног — лёгкое покалывание. — Да уж. Он попроще тебя будет. И полегче, — Сергей снова пригубил. — О чём вы там с Арсом так увлечённо говорили? Я думал, он тебе либо врежет, либо расцелует тебя.       Антон застопорился на момент, но потом ответил: — О музыке. — И как, пришли к консенсусу? — Вроде того. Он признал, что мы оба идиоты, — иронию Антона Сергей уловил и засмеялся. — Не понимаю, как вы с ним общаетесь…       Сергей повернулся к Антону всем корпусом, поставил стакан на стол и наклонился, смешно положив подбородок на средний рожек канделябра, который тут же утонул в его бороде. — Давай на ты, договор? — Шастун кивнул, и Серёжа снова отстранился. — Трудно, знаешь. Он тяжёлый человек. — Тяжёлый? Выглядит легкомысленным. У него, кажется, много друзей, — парень смотрел, как Арсений уже отплясывал в паре с Позовым, но первый вскоре свалился к Алёне на диван. Посерьёзнел только на несколько секунд, поморщился, поморгал, крепко сжимая глаза, будто не видел ничего, но скоро вернулся к своему привычному настроению. — Его все так любят? — Насколько у него много друзей, настолько же много врагов… — голосом уставшего, знающего и повидавшего виды человека произнёс мужчина. — Ну или тех, кто хочет запихнуть его в психушку. — Не удивлён, — это единственная вещь, в которой Антон был уверен почти на все сто: Арсений казался абсолютно сумасшедшим. — У него, наверное, много проблем из-за этого? — Недавно вот, — Серёжа пошатнулся, нагнулся ниже и стал говорить чуть потише, хотя из-за музыки его никто не слышал, кроме Шастуна, — пришёл на какую-то областную партконференцию, — и где он это только откопал? — никому ничего не сказал, даже мне. Говорит им: «Стране нужна новая партия», представляешь? Пришёл к партийным коммунистам и заявил, что хочет новую партию, чёрт возьми… — Серёжа помотал головой, сам едва веря реальности сказанного. — Не понимаю, как он вообще умудрился попасть туда… его тогда хапнули тут же, даже КГБ подключили, допрашивали двое суток! — воскликнул он. — Чуть из страны не выслали — такой он там дребедени наговорил… Я еле вытащил его, а он всё веселился.       У Антона от этой истории глаза на лоб полезли. Внешне только музыкант, этот чудила, оказалось, ещё и самопровозглашённый политический деятель. Пока Шастун прикидывал, как вообще Арсений с такими замашками до своего возраста — он всё ещё не знал и не мог определить, сколько тому лет, — дожил, Сергей продолжал: — Жаловался потом ещё, сказал, что почти убедил их, — Антон слушал со спокойным лицом, а в голове его было пусто только потому, что таким вещам объяснения и комментария он найти бы просто не смог. — Хрен знает, что у него там в голове…       Мужчина ждал ответа, но его Антон найти так и не смог. Смотрел в центр комнаты, где теперь встал отдохнувший Витя, снова взяв гитару. Положил её на колено, упёршись ногой в подлокотник дивана, и снова начал играть, но уже что-то более меланхоличное.       Шастун пытался собрать чёртов паззл. Теперь возникло ощущение, что к такому паззлу фигурок просто не существует: их ещё не придумали, или же они были настолько нелепы и разрознены между собой, что пытаться искать хоть какие-то соответствия не имело никакого смысла.       Серёжа тоже посмотрел в центр. Хохотнул пьяно и залпом допил свой портвейн. — И кому такое нужно? — спросил Антон риторически. — Может, у него что-то с головой не так? — предположил он вполне серьёзно, без укора.       Сергей задумчиво помотал головой. — Я ж его давно знаю. Всё у него с головой так. — Я всё-таки думаю, что он идиот… — Шастун говорил, уже не церемонясь, и знал, что Сергей заступаться особо не будет. К тому же никакой злобы он в свои слова не вкладывал, а просто рассуждал. — Тем более он сам сказал об этом. — Не-е-ет, комсомолец, совсем он не идиот… — мужчина коснулся одного из цветков гибискуса и сорвал его. Смотрел долго, крутил между пальцев, вглядываясь в красноту тонких ажурных лепестков. — Знаешь, ты не слушай его. Ну или слушай в пол-уха. А лучше в оба — и непременно за ним следи, иначе, чёрт его знает… — цветок отправился за ухо Антону, а тот был и не против и даже не поморщился, как сделал бы это в любой другой ситуации, — хотя, пожалуй, даже чёрт не знает.       Он помолчал, а потом вдруг резко повернул голову, что-то осенило его: — Кстати, рад тебя видеть! Это же Арс тебя сюда позвал? — Вроде того, — кивнул Антон, который отвечал и разговаривал уже больше машинально. Голова пухла и печаль навалилась — как в прошлый раз. — А чья это квартира? — Тут Витя живёт. Его же концерт тут. У него соседи хорошие, вот и собираемся иногда, зовём небезразличных. Митька вон вообще подрабатывает. На входе сидит, деньги собирает. — Это тот, в чёрных очках и с книжкой? — Он, — кивнул Серёжа. — Живёт тут же, в другой комнате. — А сколько ему? — Пятнадцать, кажется.       Тайна происходящего окутывала мягко и ловко. Новые люди как всё те же люди, но с другой планеты, которые не заботятся о том, как они будут жить дальше и что будет с ними самими.       Антон водил глазами по незнакомым лицам, пока те тоже начинали грустнеть под Витину песню. Успокаивались, чувствуя плавную смену настроения, и о чём-то задумывались. Антон повернул голову куда-то за пианино: там Петя всё так же печально сидел на кресле-качалке, а Олег целовался с девушкой ростом раза в два его ниже — точно. Антон смотрел и понимал, что выглядит это всё очень для него комично, но всё-таки мило и в то же время ужасно чужеродно, дико и даже ещё более дико, чем исчезнувшее веселье. Несколько пар и ещё больше одиночек рассредоточились по комнате. Людей поубавилось: не все были готовы сменить весёлое алкогольное забвение. А под такую романтику и немудрено: грустили, обнимались, растворялись в объятиях друг друга, и Арсений исключением не оказался, обняв Алёну, прижав её к себе. Шастун удивился, что тот остался и чувствовал себя даже в этом как рыба в воде, несмотря на свою легкомысленность и любовь к веселью. Ему было будто везде хорошо, и абсолютно всё сочеталось и играло в унисон с его душой.       Задумавшись тоже, Антон не заметил, насколько внимательно на него в ответ смотрит Арсений. Вцепился своими двумя чистыми голубыми, как у куклы, глазищами и не отпускал, показывая и серьёзность, и невинность, и какую-то детскую заинтересованность, и взрослость намерений. Тут было и обилие несказанных слов, и их полное отсутствие, и было в этом взгляде на самом-то деле всё подряд — абсолютно всё, что можно углядеть, и в то же время — совершенно ничего, никаких намёков. Антон смотрел в ответ и пытался что-то разгадать, но, как и прежде, для него это была совершенная дикость и одна большая непонятка. Арсений точно что-то хотел сказать, но, что именно, угадать невозможно.       Если Антон всё это себе не надумал, конечно же.       За эти долгие несколько секунд можно было бы сделать что угодно, но он, уловив в себе нечто странное и ему несвойственное, делать ничего не стал. А потом его ждало разочарование, потому что пианист, мгновенно переменив заинтересованность на безразличие, попросту отвернулся к Алёне и поцеловал её в макушку. Антон тоже отвернулся, сморгнув наваждение. Начал искать глазами Диму, но не нашёл.       Более активно он его искать стал только спустя минут сорок, когда уже наслушался музыки. Люди бегали туда-сюда, и Антон, никого почти не зная, всё-таки начал кое-кого запоминать. Эти люди начали канючить и просили Арсения тоже что-нибудь сыграть, но тот всё отнекивался, под конец вечера сбавив свою неугасающую прыть. Когда Шастун в конце концов заскучал и собрался уходить, то ни с кем не попрощался, но был приятно удивлён, когда ему из дальней части комнаты добродушно махнул головой Олег, а на выходе поймал Серёжа, пожал руку и сказал, что будет рад увидеться снова.       Позов вовсю чесал языком на улице с другими ребятами. Антон его смех услышал ещё из подъезда, а заметил уже в кругу колоритного кружка парней и девчонок, среди которых стоял и паренёк Митя в чёрных очках. Вот глупый-то: ночь на дворе, а он в очках. — Поз, погнали, — Антон хлопнул друга по плечу. — Поздно уже. — Шаст! — улыбнулся Дима, обнял Антона за плечи. — Слушай, да ты езжай! Это тебе на троллейбус, а мне-то пешком, я тут ещё побуду!       Позов был ужасно пьяный и настолько же ужасно счастливый. Антон видел, что тот его просто спровадить пытается, будучи увлечённым новой компанией. — Уверен? — Шастун не показывал, насколько обидно ему было. — До дома дойдёшь? — Дойду-дойду, не переживай! Ты иди, а то тебе опять от матери достанется. — Ладно. Увидимся, — кивнул Шастун Диме и как будто всем, кто стоял в кружке и курил сигареты (кроме Мити), в пол-уха слушая их с Позовым разговор.       Когда Шастун отошёл на несколько метров, глянув напоследок на наконец горящую красным вывеску над крышей, его вдруг окликнули: — Антон! — это был Митя. Быстро добежал и протянул руку. — Я Митя. Тебе до остановки? Пошли, провожу! — он не дождался ответа, сразу же пошёл в нужную Антону сторону. — Ты с Арсением теперь, да? Мне Витя рассказывал.       Антону ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Ребёнок, чего с него взять, но это было в очередной раз дико без формальностей и привычной дистанции, какую сохраняли чужие друг другу люди. — В смысле «с Арсением»? — Ну ты же в его команде новенький теперь, да? — мальчишка был такой светлый, добрый и невероятно любопытный, и даже чёрные очки и по-глупому ходящая ходуном от жвачки челюсть не портили сложившееся в момент мнение о нём. — Он крутую штуку собирает, зовёт художников, музыкантов и не только. — Не думаю, что я в его команде… — нахмурился Антон. — На самом деле мы с ним ещё совсем плохо знакомы. А ты — что? — А я просто с Витей тут живу, он за мной приглядывает, — пожал мальчишка плечами, и двое свернули налево и пошли вдоль немноголюдного в такое время проспекта. — И Кокос тоже. — А Кокос — это кто? — Они с Серёгой ходят постоянно вместе, — он вдруг приложил тыльную сторону ладони ко рту сбоку и вполголоса проговорил: — У них там свои художественные дела… Кокос ведь художник настоящий! — продолжил он громче. — А родители твои где? — продолжил интересоваться Антон и едва поспевал мыслью за лепетом пацана. — Не знаю… В Америке где-то.       Митя так спокойно это сказал, что у Антона где-то между рёбер кольнуло. Мальчишка, казалось, совсем не грустил по этому поводу, но Шастун тему поспешил сменить: — А ты что, тоже с Арсением… в команде? — Не-е, — скривился Митя, — он говорит, что я мелкий ещё, не берёт. А я бы пошёл. У него же главное просто понимать, что ему нужно. А я его очень хорошо понимаю! — уверил он. — Тебе повезло, Арс классный. И талантливый. Думаю, что за ним будущее, — закончил он и поправил книжку, которая всё это время, оказывается, была у него подмышкой.       Антон проигнорировал очередное воспевание Арсения. В конце концов, если мальчику всего пятнадцать, он вряд ли хоть что-то понимает в людях. Шастун не спешил признаваться ни себе, ни Мите в собственном далеко не маленьком интересе и махнул головой, снова меняя тему: — Что читаешь?       Митя достал и протянул старенькую библиотечную коричневую книгу — протёртая до белёсых пятен и кое-где измятая несмотря на твёрдую обложку. Антон пригнулся, пригляделся и в темноте едва прочитал: Троцкий «ВОПРОСЫ КУЛЬТУРНОЙ РАБОТЫ».       Глаза на лоб полезли, что не ускользнуло от Мити, самодовольная улыбка которого проявилась на губах. Антон в его возрасте не то что левореволюционными идеями не интересовался — он в принципе ничем не интересовался. — И как тебе?.. — Ты вот знал, что Троцкий считал авангардное искусство двигателем прогресса? — по-умному спросил Митя. У Шастуна слов не нашлось, чтобы ответить, но мальчику это, казалось, и не нужно было. — Знаешь, я думаю, если бы к власти пришёл он, а не Ленин, мы бы стали сверхчеловеками.       Антон сначала помолчал, подумал. Потом улыбнулся и, не сдержавшись, засмеялся, уже видя впереди остановку. — Чего ты смеёшься? — нахмурился Митя и даже перестал жвачку жевать. — Ничего, — всё ещё улыбался Антон. — Ты, главное, в школе об этом никому не говори. — Ну я ж не идиот, — улыбнулся тот и снова протянул Антону книгу. — На, возьми, почитай. Я её почти дочитал, там последняя часть осталась, уже неинтересно. Вернёшь потом, — Антон даже сообразить не успел, а уже держал обтёртую временем и, скорее всего, десятками рук книжку. — Спасибо…       Антон и Митя встали рядышком с остановкой. Добрались совсем быстро. Антон понял, что этим вечером абсолютно всё происходило слишком стремительно и быстро. — Всё, я пошёл, — Митя протянул руку, и Антон её пожал. — Рад был познакомиться. — Я тоже, — улыбался Шастун снисходительно, но совсем не так, как обычно улыбался детям. — Ты заходи ещё, ладно? У Вити часто гости. Увидимся!       Митя развернулся и почти побежал обратно по той же дороге, оставив Антона с книжкой в руке и полным ворохом всякой бредовой всячины в голове.       Вокруг всё неожиданно стало приобретать новые краски, а слух и зрение начали замечать что-то, что обычно они не замечали. Может, тому виной была нетрезвая голова, но теперь посреди серой массы затёсывались иные, почти невидимые глазу люди. Где-то на краю слуха стало звучать что-то знакомое, но еле различимое, а мерный говор прохожих содержал в себе намёк. Признание вдруг далось самому себе со скрипом: эти люди были живее, чем все, кого когда-либо встречал Антон.       Троллейбус подошёл через десять минут.       Вернулся он поздно — когда мать уже лежала у себя в кровати: был виден бледный свет ночника из её комнаты. Антон не заглянул к ней пожелать спокойной ночи и даже в ванную не пошёл. Закрылся у себя, разделся, положил Митину книжку ровно и аккуратно на тумбу около кровати.       Антон присел на кровать, глянул в окно. Столько всего крутилось внутри и никак не могло улечься.       Он лёг под пустой пододеяльник, повернулся набок и почувствовал, что на нос что-то упало. Взял в руку, пригляделся в ночи: цветок гибискуса, который Серёжа ему за ухо засунул. И как он только не вывалился по дороге? Поглядел на увядшие со временем лепестки, повертел в руке и положил на тумбу сверху книжки.       До утра Антон уснуть так и не смог.