Воробьиная оратория: направление «Север - Юг»

      «Те пассивные качества кротости и смирения, которые объявлялись казёнными или добровольно юродствующими идеологами специфическими, неизменными и священными качествами русского народа, а на деле были лишь выражением его рабской придавленности и культурной отрешённости, эти жалкие, постыдные качества получили смертельный удар в октябре 1917г. Это не значит, конечно, что мы уже не несём в себе наследия прошлого. Несём и долго ещё будем нести».       Антон долго рассуждал, была ли вся эта история издёвкой со стороны Мити. Почему-то сейчас, наверное, любой намёк в его сторону воспринимался бы как попытка упрекнуть, задеть самолюбие и безмерную гордость, хотя минувшим недавно вечером ему так совершенно не казалось. У Антона были претензии только к своей доверчивости или же, наоборот, недоверчивости; а вот к Троцкому, разумеется, никаких претензий у Шастуна не было, но светлые амбиции революционера касаемо построения нового социалистического общества и развития культуры советского гражданина вгоняли если не в полнейший упадок, то в состояние лёгкой подавленности и расстройства нынешним положением вещей — уж точно. Хотя, судя по речам всё того же Льва Давидовича, у него, Антона, всё-таки есть и всегда была возможность запрыгнуть на отплывающий в светлое будущее корабль социализма. На него бы нашлась и книжка умная, и учитель, и тот, кто с улыбкой и радостью протянет руку помощи, главное лишь — захотеть самому. Захотеть добраться до истин, дойти до них своим собственным умом, а не «вот тебе истина — на колени перед ней!»       Только дело тут совсем не в социализме.       «Культура есть совокупность знанья и уменья, — всего знанья и всего уменья, накопленного человечеством за всю предшествующую историю. Знание для умения! Знание всего того, что нас окружает для того, чтобы уметь изменить то, что нас окружает, — изменить в интересах человека».       Эти идеи подкупали своей очевидной свободой, какой Антон не чувствовал и через столько десятилетий после написания книги. Она была чуждой ему. До головы долетали отголоски слов и взглядов Серёжи, которые он всё кидал Антону, какие-то невпопад сказанные Арсением фразы, какими он любил разбрасываться, не удосужившись поставить твёрдую точку, посчитав, что это не нужно.       Может, и вправду была какая-то истина, но совсем не оформившаяся, сомнительная и очень, очень зыбкая в уме Шастуна.       Все эти мысли ощущались к месту сейчас, когда он всё так же лениво лежал на софе и смотрел на люстру, похожую на жопу, когда где-то на кухне хозяйничала мать, гремя поварёшкой об облупившуюся жёлтую кастрюлю, а совсем недавно звонил Позов, приглашая в гости, но не когда нужно решать своё будущее, думать о работе и стараться вести себя так, чтобы не опорочить своё доброе имя.       «Мы можем провести через всю Сахару железную дорогу, построить Эйфелеву башню и разговаривать с Нью-Йорком без проволоки, а человека улучшить неужели не сможем? Нет, сможем! Выпустить новое, ‘улучшенное издание’ человека — это и есть дальнейшая задача коммунизма».       Теперь Шастуна, как мёдом, манила вся эта аура подпольного музицирования (преимущественно его, но, судя по разговорам, одним музицированием дело не ограничивалось), которую распространял вокруг себя Арсений, а все остальные, как слепые мышата, почему-то следовали за ним, благоговейно раскрыв рты. Наверное, действительно было в этом что-то пленительное и отчасти эскапистское — Антон видел всех этих людей сбегающими от реального положения дел. Себя же он считал здравым рационалистом, понимающим толк вещей и ни в коем случае не витающим в облаках, если не считать общечеловеческое желание иногда отдохнуть и ни о чём не думать. Однако когда дело доходило до разоблачения или, если выражаться мягче, до попытки опустить новых знакомых гуляк с небес на землю, то в проигрышном положении оказывался только Антон, а те, будто стайка гусей, выходили сухими из воды и продолжали свои великие дела. Наверное, не стоило ввязываться в эту историю, а только уверенно её игнорировать, но своей притягательности она не теряла, даже несмотря на легкомысленность и явную иррациональность. Пожалуй, этим и завлекала.       Больше Антона никто никуда не приглашал, и Шастун, сам себе с трудом признаваясь, ждал только одного звонка. Никто ему ничего не обещал, конечно, и каждый раз, срываясь с места на рваную трель, он поднимал трубку с таким энтузиазмом и надеждой в голосе, что Позов, звонивший ему по всякой чепухе или языком почесать, расплывался в подозревающей улыбке и спрашивал:       «Ты чего такой радостный?»       Антон сильно сжимал глаза, редко менял выражение лица, тряс головой, смахивая наваждение, и говорил, что тому всего лишь показалось. Отголоски разочарования слышались потом в его словах, но Дима был не из приставучих, да и привык к Шастуну, зная его, как облупленного: захочет — сам расскажет.       Сам же Позов, как оказалось, времени зря не терял. Познакомился с новыми ребятами на том квартирнике и теперь пару раз в неделю или реже проводил время с ними. Для этого приходилось вставать не в обед, как он привык летом, и к тому же ездить на электричке в Подмосковье, но, к удивлению, его, жившего в центре и привыкшего к доступности всего, чего он только пожелает, ни капли это не смущало. Те ребята оказались к миру музыки куда ближе, хоть и не так близко, как Арсений и вся его компания. Однако Диме этого хватало, чтобы пополнять свои запасы новыми знаниями и пластинками и при этом не слушать ворчания о том, какой же Пол Маккартни продажный жук.       Дима гулял с ними, а ещё пил. Никакая скромная их попойка с разбавленным спиртом, водкой и портвейном не проходила без King Crimson, Pink Floyd, краут-сумасбродов Can, парочки песен с дебютного альбома The Velvet Underground и под конец шлифовкой всего этого экспериментального месива задорным джаз-фьюжном Фрэнка Заппы, которого очень полюбил Позов и теперь планировал непременно пополнить им свою коллекцию. Там же он узнавал всяческие новости и истории, к которым не имел никакого отношения, однако слушал всё очень внимательно, как тайный агент, запоминая все детали, а потом обязательно пересказывал Шастуну. Так Антон именно от Димы узнал, что и у Вити, и у Олега, и у Пети — у всех свои группы и все они вместе были знакомы ещё года два-три до того, как в их жизнях появился Арсений с до ужаса академической фамилией — Попов. Это было самым смешным, потому что, судя по рассказам, тот академистов терпеть не мог, так что под раздачу его богатого воображения чаще всего попадались именно они. Арсений приехал сюда учиться из Омска и взял с собой Серёжу (хотя кто-то смеялся, мол, кто ещё кого с собой взял), но, как уже было известно, так и не доучился. Перезнакомились они всей компанией случайно: сначала в популярном подпольном баре в центре Москвы с каким-то известным в узких кругах поэтом и Кокосом. Со вторым Серёжа сразу спелся и начал мутить художественные — как выразился и Митя, — дела, потому что Серёжа и до переезда был важной птицей. Ему чуть ли ни с ходу удалось наладить тут всё — отчасти не очень законное, как поговаривали, но приносящее хорошую сумму в карман (которой, кстати, сторонился Арсений и редко принимал финансовую помощь). Потом Кокос представил новоприбывших Пете и Олегу, а вот Олег уже разнёс новость о них по всей округе, потому что был самым общительным, открытым и имел большой круг знакомых. Арсений всех очаровывал с первого взгляда: суетной, шебутной, идейный, так ещё и безумно талантливый — он всегда носил с собой праздник в кармане и кучу всяких глупостей и небылиц, которые любил рассказывать всем направо и налево вне зависимости от того, сколько часов или минут он был знаком с человеком. Вместе с этим у него оказалась всегда полная голова задумок, и их он стремился тут же воплотить в жизнь, а не только чесать языком, как это любили делать многие. Он не был ленивым и безвольным, не бросал слов на ветер, а потому сразу прижился в местной тусовке, привнёс туда движение и, более того, занял в ней лидирующую позицию. — Он, говорят, сумасшедший пианист, — продолжал Позов, которого после очередной вылазки в Подмосковье было невозможно остановить с его потоками нескончаемой информации.       Антон сидел на полу около тумбочки и иногда потирал вспотевшее от трубки ухо. Когда ему надоело сидеть на полу, а мать, недавно пришедшая с работы, уже осуждающе качала головой, выходя в коридор с полотенцем в руке, то он вытянул шнур телефона и пошёл вместе с бордовой коробкой к себе в комнату, прикрыв дверь, но так, чтобы она не защемила шнур. — Видел я, какой он сумасшедший пианист, — фыркнул Антон и завалился на софу. Его эти разговоры и до жути интересовали, и утомляли одновременно, но только по той причине, что ему было обидно. А ещё потому, что любой факт сводился к Арсению. Пуп земли, ей-богу. — Люди любят преувеличивать, а он этим пользуется. Он, скорее, просто сумасшедший. — А ещё на саксофоне играет. — Боже, ну иди предложи ему руку и сердце! — не выдержал Шастун. — Он вообще-то Пола Маккартни жуком называет! — Ну и что? — Антон даже удивился такому безразличию к своему кумиру. — Да ладно тебе, — Шастун буквально чувствовал, как равнодушно Позов махнул на него рукой в телефон, — он классный. Ты просто завидуешь. — Да чему там завидовать… Я думаю, он просто выскочка. — Слушай, у меня тут кое-что новое появилось, — сменил Позов тему на ходу. — Зайдёшь?       Видимо, и ему надоела неуступчивость Шастуна, а на предложение прийти тот всё-таки ответил положительно. Не столько из-за того, что очень хотел услышать что-то новое из пластинок Димы — нет, просто была причина выйти из дома и начать искать работу. Июль миновал, оставляя хвост из последних двадцатых чисел, до следующего учебного года оставалось всего ничего, но совесть мучила, да и лишние деньги не помешают. Мать, услышав от Антона, что тот идёт что-то где-то искать, опять завела шарманку совсем не кстати, но быстро остыла, увидев совсем уж расстроенного такой реакцией сына, и даже предложила помощь, но Антон гордо отказался, намереваясь самостоятельно со всем разобраться.       Предупредив мать, что идёт он ненадолго и обязательно поужинает, как вернётся, Антон, ни на что особенно не рассчитывая и не имея никакого плана поиска, а только план чуть позже завалиться к Позову, поехал в центр. Курсировал туда-сюда по знакомым улицам, надеясь на удачу или даже неудачу, подмечая взглядом что-то особенно его интересующее или попросту подходящее. Разглядывал объявления у подъездов и на столбах, бродил мимо палаток, лавок — даже зашёл на рынок, но быстро оттуда сбежал, — купил газету, перечитывая по несколько раз объявления и в ней; верил, что, если судьба сегодня не откликнется, — значит, и не надо. Набрал поначалу шесть штук объявлений с номерами, обзвонил из таксофона все: два номера не ответили, ещё в трёх требовали образование (зачем бы, казалось, гардеробщику высшее образование?), а в последнем его и вовсе не очень культурно послали, обозвав сорванцом и негодяем — вот и расстроился.       Дворником идти работать ему казалось слишком грустно, хоть и несложно, для котельной, которая удобно располагалась недалеко от дома, Шастун считал себя больно щуплым. Выгружать вагоны по ночам он тоже вряд ли бы смог, хотя много, где грузчики нужны, и особенно молодые крепкие ребята. Это бы вымотало окончательно, а планы закончить институт как минимум здоровым, а как максимум — закончить его и закончить хорошо всё-таки были, поэтому этот вариант он отметал тоже.       Напоследок, уже гуляя по району Арбата, он заглянул в парочку кафе, где, возможно, нужны были мойщики или уборщики; забрёл даже к Феде, но тот своим прорвавшимся грузинским воспротивился, что приличному студенту пиво продавать не даст. Да и сменщик у него был. Шастун успел только на минутку обрадоваться, что его считают приличным студентом, а потом направился прямой дорогой к Позову, нарочно на всякий случай кругом обходя Каменную Слободу. Вернуться в любом случае придётся, потому что Мите книгу надо вернуть, но без приглашения он точно не придёт в ближайшее время: он ведь культурный человек. Не то что некоторые.       Шастун всё ещё не мог разобрать, что конкретно в нём играет: гордость или нежелание принимать что-то новое для себя, а может, попытка казаться кем-то? Противилось что-то. А внутреннее распутье в виде «и хочется, и колется» начало докучать даже ему самому, а не только Диме, который продолжал закатывать глаза на какие-либо высказывания Антона.       Да, он признавал лёгкость, которая царила в кругу Попова и его друзей. Он видел счастье в их лицах, некую глубокую подоплёку во взглядах за пеленой алкогольного хмеля. Подмечал иные слова в речи и другой взгляд на жизнь в целом, но страх всё равно оставался. Страх того, что это лишь иллюзия, которую и они сохраняют, и Антон сам себе придумывает во имя внутреннего желания видеть лучшее в людях, которое каждый раз вырывалось из-под слоёв такого необходимого, но в открытую и честно никак не выражаемого скептического и серьёзного взгляда на окружающий мир. Это было так глупо и так бессмысленно, потому что люди притворяются кем-то и говорят вещи совершенно противоположные той сути, которой они сами придерживаются. Великие лжецы. Ложь во имя ещё большей лжи, чтобы представлять себя великодушными, честными и добрыми с благими намерениями в душе, но при этом обрубать крылья каждому, кто к этому представлению по-настоящему, искренне прикоснётся.       Столкновение двух миров — не иначе. Что снаружи, что внутри.       Позов был довольный, как мартовский кот. Отец у него уехал в Америку, мать поехала к своей подруге, а в его распоряжении оказались целая квартира и две пластинки, которые ему по доброте душевной подсобили его новые товарищи. Он с такой широкой улыбкой встретил Антона, что стало не по себе в первые минуты. Ему едва ли позволили стащить кеды, как тут же повели под локоть в комнату. Шастун всё ещё не опомнился, когда ему в руки уже всучили два плоских квадрата. Оба невероятно яркие, какие-то сумасшедшие совсем и, что самое главное, оригинальные. — Ничего себе богатства.       Дима на эту реплику не ответил, только смотрел на друга глазами преданного пса, терпеливо ожидая реакции. Шастун стал разглядывать «богатства». Одна пластинка — ярких малинового с красным цветов, что само по себе вызывало шок, а вторая — менее яркая, но тоже с малиновым фоном, и на обложке глупейшее зрелище: человек в длинной шляпе с лицом рыбы. — Чума, да? — кивнул Позов, будто разглядел положительную реакцию в глазах Антона.       Дима заулыбался шире, забрал пластинки и в два широких нетерпеливых шага дошёл до проигрывателя, уже настраивая его, а Антон, не найдя слов, ожидал чего-то с круглыми глазами, словно ребёнок; словно его, как сороку — блеск, приманили яркие цвета и напечатанная дикость, которая обещала дикость и по содержанию. Он почувствовал в груди какую-то странную щекотку предвкушения, которая от взвинченного Позова передалась. Можно было бы опять ожидать какой-нибудь дурости вроде той, с которой поиздевался над ними Арсений, но на этот раз подвоха не оказалось.       После напряжённой тишины, короткого треска и нескольких барабанных ударов по комнате разлились плавные фортепианные дрожащие аккорды. Наполнили собой каждый уголочек комнаты мгновенно чем-то светлым, тёплым и невероятно мягким, расслабляющим. Светлым настолько, что даже частые смены звучаний не меняли того направления, по которому пускала эта музыка. Она больше походила на импровизацию, но позже, когда, казалось бы, мысль была утеряна, мелодия возвращалась к самой себе, даря восторг, и снова падала в неясную перебивку.       На ужас Антона, Позов начал дрыгаться. Сначала медленно из стороны в сторону, щёлкая пальцами, а потом и полноценно, будто пародируя самого короля рок-н-ролла, мешая эти движения с классикой джаза и уверенно смотря в глаза. В конце концов он начал просто дурачиться, а Антон громко захохотал, закрыл лицо руками и повалился на его кровать, не переставая смеяться. Голова просветлела и полегчала, а Дима сделал звук громче. Он был уверен, что соседи не станут жаловаться.       Антону нравилось. Он не понимал, терялся, хмурился, но при этом улыбался, и единственная мысль, которая вместе с этим была в его голове — «что-то в этом есть», даже когда музыку на короткое время стал сопровождать хрипловатый голос и дурашливые завывания.       Шастун совсем расслабился. Это было странно, но это было задорно и мелодично, хотя всё ещё до ужаса неправильно. Он чувствовал себя тайком шкодящим от родителей ребёнком и получал от этого невероятное удовольствие. Он уже не пытался остановить Позова даже словом в его дрыганиях, которые больше походили на конвульсии, потому что, в конце концов, это было действительно забавно.       Сдержанный человек-правило: Антон смущался открытости — что своей, что чужой, — но сегодня решил попробовать себя отпустить. Он тоже притворялся, как и все вокруг него, но дрогнувшее в груди сердце заставило сменить гнев на милость на короткое время.       Когда закончилась одна сторона, запал тоже поутих. На протяжное и мечтательное антоново «сейчас бы пива» под мерный треск проигрывателя Позов вдруг замер и шутливо-скромно, заговорщически оповестил о том, что, вообще-то, у отца в мини-баре есть открытая бутылка какого-то очень дорогого зарубежного бренди. Парни переглянулись и буравили друг друга взглядом пару секунд, решая коллективным разумом, как им поступить. Когда Дима сорвался с места и вышел из комнаты, Антон помедлил ещё несколько секунд, прежде чем побежать за другом в комнату его родителей и наблюдать, как он, стоя на коленях перед обычной с виду тумбой, поворачивает ключик, чтобы открыть взору приличную коллекцию крепкого алкоголя и парочку стаканов. Дима глянул на Антона коротко, чтобы увидеть его горящие ожиданием и лёгким наплывом страха глаза и аккуратно достал со стеклянной полки тёмно-зелёную матовую бутылку с надписью «Napoleon». — Это самое дорогое, что есть у отца, — Позов уже разгорелся идеей, и Антон понимал, что остановить его будет сложно. — Может, не надо? — конечно, Антон слышал об этой марке. Этот бренди считался элитным напитком, какой пили исключительно в правящем классе. — Есть чего попроще? — Единственное, что открыто, — пожал плечами он и встал с колен, очень аккуратно держа бутылку. — Папа, когда в хорошем настроении, наливает себе немного… Мы по чуть-чуть, он и не заметит!       Бесята плясали в его глазах, а Антон переживал, что им — ну или как минимум одному Диме, — влетит за такое, однако рассудил, что, если они выпьют совсем немного, никто и вправду не заметит.       Как назло, первая композиция второй стороны зазвучала будто из 30-х годов далёкого Чикаго. Шастун снова засмеялся, чуть не расплескав налитый ему бренди на донышке. Он чувствовал, будто они мафиози, отдыхающие в своём собственном отеле казино.       Вкус напитка был мягким, шоколадно-сливочным, и, несмотря на высокую крепость, она совсем не ощущалась. По правде сказать, Антон впервые пил что-то настолько дорогое и с таким высоким градусом. Обычно приходилось ограничиваться пивом, а до водки как-то не получилось пока добраться.       Конечно же, одним стаканом с градацией «на донышке» не ограничилось. Как только донышко в буквальном смысле стало проглядывать в стакане, Позов долил обоим ещё почти до половины. Вытянул свой в руке и произнёс: — За новое. За идею.       Антон улыбнулся ему, но не ответил, только лишь отсалютовав в ответ.       После второго стакана бренди всё-таки решили убрать обратно в бар. Антон дошёл до умной мысли о том, что можно разбавить «Наполеона» водой, чтобы вернуть ему прежний вид, а Диме так понравилась эта идея, что он вытянулся в лице и пару раз стукнул пальцем по виску, мол, какой же умный ты, Шастун. И никого особенно не волновало, что бренди стоит четверть средней зарплаты советского гражданина. Ещё чего, переживать об этом… какие-то буржуазные замашки.       Разбавили водой до половины, как и было, поставили обратно в мини-бар, подобрав все улики, и вернулись в комнату. Дима, будучи уже неплохо подшофе, немного покачивался, меняя пластинку, но в целом делал всё четко отточенными движениями. Как и Шастун, но он, как обычно, купировал димкину кровать и никаких угрызений совести по этому поводу не испытывал. — Знаешь, у них там девушка есть… Катя, — чуть заплетавшимся языком проговорил Позов, а имя произнёс и вовсе так мечтательно, что Антон тут же приподнялся и сел, наблюдая, как друг с закрытыми глазами и на чуть согнутых ногах совершает плавные «па». Вырвавшийся из колонок крик никак к сложившейся обстановке и наклёвывающемуся рассказу не подходил. Ребята снова засмеялись. — Боже, что это? — Капитан Бифхарт, — Позов вздёрнул нос. — Кто-кто? — Капитан Бычье Сердце, — еле проговорив, заливисто захохотал друг. — Это тебе твои новые друзья рассказали? — Шастун улыбался чуть не во все тридцать два и в целом чувствовал себя прекрасно. Сейчас даже не особенно злило, что у Позова появился кто-то, как Антону казалось, лучше и интереснее него. Где-то в глубине души ему было обидно, но сейчас это было так глубоко, что и внимания к себе не требовало. — Они мне не друзья… Но да, — из колонок вырвалось снова что-то несуразное, поэтому ему не захотелось больше танцевать, и он сделал потише. Не очень ровно подошёл к Антону, сел рядом с ним поперёк кровати и прислонился спиной к стене. Его очки сползли по переносице вниз, глаза сами собой закрывались, а неудобная поза обличала второй подбородок. Выглядел он до жути смешно. — Там все девчонки поголовно сходят с ума по Арсению. Просто напасть какая-то. — И Катя тоже? — намекнул Шастун, пытаясь вернуть к Позову его изначальную мысль, от которой его отвлекла музыка. — Катя нет, — улыбнулся он, снова мечтательно. — Хотя она помогала ему его первый магнитиздат записывать. У них там чуть ли не студия дома: аппаратура разная. Она звукарь, ты представляешь? — У Арсения своя пластинка? — вылупился Шастун. Его больше интересовало то, что Арсений мог и в самом деле быть серьёзным музыкантом. — Нет, не совсем… На пластинках — это же дорого. У него кассета. Я не очень понял, но они там что-то записывают иногда все вместе. Записывают и потом распространяют, — Позов задумался ненадолго. — Надо попросить отца купить магнитофон и взять у Кати пару кассет. Я бы послушал.       Антон молчал долго, ни о чём конкретном не думая, но всё-таки думая. — Позвони, — оборвал Дима мыслительный процесс. — Зачем? — Антон мгновенно понял, о чём речь, и тут же укорил себя, смущаясь. Настроение от одного упоминания начало падать. — В этом нет ничего такого, — Дима плохо выговаривал слова и уже завалился на бок на подушку, прикрыл глаза. — Просто расслабься… Там у них это всё ни к чему, — проговорил он и шумно засопел, будто уснул.       Антон, подумав ещё, ответил: — У меня номера нет. — Ты не взял? — Позов раскрыл один глаз. — Нет.       Дима закрыл глаз обратно и снова шумно засопел.       Фоном музицировал и кричал Капитан Бифхарт, будто издеваясь и подначивая. Прикрикивал, как отец, и заставлял взять себя в руки. Своей грубостью и хрипотцой прояснял голову. Мотивы были задорные, но от них становилось печально на душе, а обидно было то, что Антон не понимал слов. Ему казалось, пойми он, о чём идёт речь, — получил парочку очень нужных и важных наставлений, которые помогли бы ему понять, как быть. — Хочешь, я спрошу у Кати его номер? — очень тихо спросил Дима, как будто кто-то его мог услышать — даже внутри самого Антона, — а он, как настоящий друг, знал, что Антон этого совсем не хочет и поэтому стремился не подставлять. — Нет, не хочу.       Господствующий градус в крови чуть повышал уровень вредности. Он хотел, пожалуй, но не мог смириться с тем, что кто-то ещё, помимо Димы, узнает о его намерении и тайном желании, это было недопустимо. Хотелось казаться непреклонным в своих суждениях. Антон смотрел на крутящуюся пластинку на проигрывателе и плавно следующий по ней тонарм и чувствовал, как его начинает тошнить. От бренди, от музыки, от самого себя. Всё вокруг стало таким очевидным, и свои собственные ощущения казались правильными, но неприятными. Он злился на всех подряд: на Арсения, на Серёжу, на Диму, на Федю, который не дал ему продавать пиво на Арбате, на мать. Былое веселье разбавило тусклое варево из печали и злости.       Времени значилось на часах не так много, да и просидели они меньше часа, однако никакого желания более находиться с Позовым у Антона не было. Не из-за самого Позова, конечно (который, кстати, уже вовсю храпел с раскрытым ртом), а только из-за собственных мыслей, что с каждой минутой переставали быть злыми и становились всё более меланхоличными. Шастун открыл окно. В округе проступали только намёки на закат — любимое время. Такое тёплое, уютное, как ласково перебирающая волосы рука. Это время успокаивало, вбирая в себя и рассеивая в синем небе с кричащими ласточками и стрижами всё плохое, а свежий воздух, хлынувший в лицо, позволял дышать полной грудью и почти не чувствовать тошноту в желудке. Он постоял ещё какое-то время у окна, глубоко дыша; послонялся безнаказанно по чужой квартире, пользуясь состоянием Димы. Зашёл в большую комнату, совсем без задней мысли глянув на тумбу с алкоголем; посидел в кресле Позова-старшего, наблюдая за яркими переливами каскадной люстры. Оглядел домашнюю библиотеку, уже хорошо соображая, но плоховато различая буквы. Там три полки в два ряда все в отечественной и зарубежной классике, а последняя нижняя — с какими-то неизвестными Антону авторами и очень странных изданий, а некоторые из них были даже на английском языке. Стало интересно, читал ли хоть что-то из этого сам Позов. Тот, кажется, немного английский язык учил. Антон не знал его, да и читал редко. Разве что когда ещё в школе учился, и приходилось все книжки в библиотеке брать.       Из-за тишины в доме было слышно, как тихонько завывает Капитан Бифхарт без музыки. Наверное, для спящего Позова это было неплохой колыбельной. Издали это совсем не казалось агрессивным, а скорее говорило о чём-то настоящем где-то там, но не здесь.       Антон снова смотрел на люстру. Складывал губы трубочкой, выдувал с силой весь воздух из лёгких и ждал, пока он легонько коснётся хотя бы одной стеклянной капельки. Он сидел слишком далеко, иногда подмечая слабые движения, и подумал, что, чтобы это выглядело красиво и объёмно, нужно подсесть ближе. Чтобы все капельки разом зашелестели; чтобы рассеивали яркие переливы по комнате, заставляя плавать их по стенам; чтобы стекляшки начали стукаться друг о друга хаотично и весело, порождая новое движение.       Антон думал, что ему в самом деле нужно встать ближе, тогда всё заиграет иными красками или же кому-то нужно встать ближе к нему самому — тогда, возможно, и он сможет отыскать в себе новые грани.       Посидев у Димы ещё полчаса и придя в себя, он заглянул обратно в его комнату. Тот дрых себе спокойно, а пластинка закончилась, уступив своё место музыкального сопроводителя мерному шуму ветра из окна. Решив не будить друга, Шастун напоследок глотнул воды, умылся и тихонько вышел из квартиры, прикрыв за собой дверь.       Время едва перевалило за семь. Рабочий день радовал безразличными ко всему прохожими на улицах. Остатки опьянения не помогали шедшему близ проспекта Антону — испытавшему за последние пару часов весь спектр эмоций, — угомониться. Теперь внутри заиграла решительность и какое-то безразличие к собственным суждениям. Наверное, это было следствием усталости или, наоборот, отдохнувшей за вечер души, которая так и просила продолжения банкета, а вся спесь из внутренних стойких доводов растворилась в тумане, позволяя ей следовать туда, куда заблагорассудится. Так или иначе, недолго думая, Антон, дойдя до поворота, незадолго до этого даже прибавив шаг, завернул на Каменную Слободу, толком не понимая, зачем и для чего конкретно. Придумать адекватную причину оказалось бы сложно, потому что книжки у него с собой не было, но сейчас он почему-то был уверен, что сможет абсолютно честно сказать, для чего пришёл. Антон дошёл быстро до нужного дома, глянул вскользь на ещё бледную в это время вывеску, поднялся, позвонил в звонок с колотящимся от волнения сердцем, но ему так никто и не открыл. Досада была, но Шастун не расстроился, потому что тогда ноги понесли в метро — на Октябрьскую. Если это было такое частое место встречи по вечерам, как говорил Дима, то там-то уж — Антон был уверен, — ему точно повезёт. На Октябрьской всегда много людей даже в рабочие дни из-за близости Парка Горького, а шумных гуляк навалом в любое время. Уже подъезжая к станции, Шастун начал оглядываться по сторонам. Везде ему мерещился знакомый смех, яркий пиджак или хвостик на голове. Он вертел головой по округе, пугая стоящих рядом женщин и стариков, и они, скорее всего, думали, что он нервный или же пьяный, и в целом сейчас правдой было и то и другое.       На выходе из тяжёлых деревянных дверей чуть не в два человеческих роста перед глазами Антона встретились внушительные Большая Якиманка, короткий участок Крымского Вала и Ленинский проспект. Встретились все вместе тут, на Октябрьской площади. Хоть и массивно, должно быть, величественно, но скорее пустынно или всё же свободно и очень легко ощущалось это место. Тут город играл теми же красками, что и на Арбате, но более суетно и всё-таки не менее счастливо. Эта отчётливая гармония заводила, как волчок, раскручивала до невозможности остановиться. Зелень площади радовала глаз, а гул машин придавал уверенности в собственных решениях. Антон почувствовал, что идёт правильным направлением.       Знакомых лиц он так и не увидел или видел и через момент понимал, что ему всего лишь мерещится. На выходе тоже никого, сколько ни оглядывался, по округе — только бесконечное множество школьников и студентов, разбившихся на группки, которые так и норовили быть принятыми за сборище неформалов. Антон обошёл здание метро, завернул за угол, к институту МИСиС, чтобы пройтись по тихим улочкам, дальше от шоссе, но и там никого не обнаружил. Потаённые углы оказывались пусты, а знакомых голосов он больше не слышал — и те перестали мерещиться.       Подумав, что и в этом судьба решила сегодня его обделить, он, раздосадованный, прошёлся до радиальной Октябрьской, грустным и уже вполне хорошо видящим взглядом осмотрел небольшую площадь перед входом в метро, и глаза его зацепились за ларёк «Союзпечати». Маленькая серая коробочка всегда поднимала настроение, давала почувствовать вкус крохотных радостей. Антон подошёл поближе, чтобы поразглядывать там разные безделушки. Газеты сейчас его не интересовали, а вот всякие журналы о науке и технике, значки, открытки, конверты, марки, календари — очень. Минув взглядом несколько печатных фотографий с известными советскими артистами, Антон наткнулся на листок, приклеенный к стеклу прямо рядом с окошком, на котором было написано «ТРЕБУЕТСЯ ПРОДАВЕЦ ВЫХОДНОГО ДНЯ».       В голове щёлкнуло, и всё встало на свои места. Показалось: вот и он — знак судьбы, появившийся именно тогда, когда и нужно. Антон глянул на продавщицу за прилавком. Та стояла и по очереди опускала железные ребристые ставни одну за другой. Время было ровно восемь. — Извините! — крикнул Антон, когда грузная женщина в возрасте c короткими кудрявыми седыми волосами вышла из задней двери киоска и принялась закрывать его на ключ. — Простите!       Координация сыграла злую шутку, и он не так уж и ровно и слишком восторженно подбежал к ней, едва ли успев затормозить. Со стороны Антон выглядел достаточно нелепо, но совсем не пугающе даже с его ростом. Его расстраивала собственная неказистость временами. — Тихо, тихо! — чуть отпрянув, махнула она головой. — Ну, чего тебе? — женщина гремела ключами и хмурилась, пытаясь справиться с неподатливым замком. — У вас там объявление висит… Вам ещё нужны продавцы выходного дня? — Нужны, ещё как нужны! Сменщица моя в декрет ушла, а мне самой с внучкой сидеть в выходные надо! — возмутилась она, но снова переключила всё внимание на Антона. — А ты в претенденты метишь, что ль? — с напором произнесла она, как это умели делать суровые женщины за пятьдесят без особых комплексов. Продавщица, расправившись с замком, выпрямилась, кинула ключи от киоска в сумку, закинула её на плечо и принялась разглядывать Антона. По её взгляду думалось, что особого доверия она не испытывала, но Шастун не сдавался. — Да хотелось бы, — скромной, тонкой и доброй улыбкой засветилось его мальчишеское лицо. Сейчас всё вокруг ему показалось таким простым, как день, как дважды два. Любая проблема проблемой совсем не была. — А лет-то тебе сколько? — хохотнула она издевательски. — Девятнадцать! — ответил Антон шутливо возмущённо. — Не рановато ли? — женщина смягчилась под натиском невероятно честных зелёных глаз. — А опыт есть? — Шастун помотал головой. — Ну а куда без опыта? Студент? — Студент, — кивнул Антон и надеялся сейчас только на своё обаяние и горящий надеждой взгляд.       Женщина метнула взгляд, полный суровой жалости и сомнения на лицо мальчишки. Подумала немного, всё поправляя сползающую лямку сумки с плеча, которая была уж слишком узкой для её пухлой руки. — Тебя как зовут? — Антон. — Ладно-ладно, Антон, — угомонила она его нетерпение. — Подойдёшь в субботу к девяти утра. С начальником моим говорить будешь, — она сделала несколько шагов в сторону, давая понять, что разговор окончен, и уже на ходу, ускоряясь, договорила: — Ничего не обещаю!       У Шастуна теперь улыбка сияла на пол-лица и полные глаза радости были. — Спасибо! — крикнул он вслед. — Не за что ещё, — ответила женщина и побежала куда-то дальше по улице мимо входа на радиальную.       Дышать стало легче, а на московские улицы наконец начали опускаться сумерки с их нежным ветерком летних ночей, которые становились от этого только горячей и желанней. Летние ночи — время длиною в новую жизнь.       Антон улыбнулся, почувствовав себя на мгновение невероятно взрослым, и это, он был уверен, совсем не потому, что парой часов назад он первый раз в жизни пил дорогой элитный бренди. Дело было во внутренней уверенности и невесомой, но прочно ощутимой удовлетворённости собой. Для полного и безоговорочного счастья сейчас, как ему казалось, не хватало самой малости — разделить с кем-то эти ощущения и оказаться рядом с каким-то суетным событием или праздником, который помог бы внутренней шкале достигнуть своего верха, а не остановиться где-то чуть выше нуля или, может, едва дойти до середины. Да, хоть этого было мало, но Антону вполне хватало, поэтому он с чистой совестью нырнул в бетон и мрамор московского метрополитена.       Ничто бы не испортило вечер — и даже лёгкая головная боль, которая дала о себе знать только на подходе к дому, на самом повороте за угол, минув который оставалось подойти к последнему в ряду подъезду. Наверное, голова намекала Антону о своём стремлении к приключениям, которые он хотел задавить в себе. Это был хмель, что, давая расслабление, лёгкость и раскрепощение потом взамен забирал крупицы хорошего самочувствия и здравого самообладания. Это была борьба настоящего и настоящего — оба боролись за право быть истиной.       До субботы оставалась почти целая рабочая неделя. Маму Антон обрадовал новостью сразу же, как только ступил за порог. Та встретила его и даже улыбнулась; присела на тумбочку рядом с телефоном, всё так же в фартуке, как и парой часов до этого. Антон всё думал, как же она каждый раз находит себе всё новые дела. — И что, сколько платить будут? — интересовалась женщина, сложив руки на груди. — Да я не знаю… — пожал плечами Шастун, уже расшнуровав кеды, и стоял, как школьник, в проходе, дожидаясь, когда ему разрешат идти. — Даже не узнал? Ну, Антоша, ну как так? — вздохнула женщина тяжко и длинно, опустив голову. — Ладно, — махнула она рукой и встала с тумбы, — будь что будет. Хоть копейку лишнюю в дом принесёшь — уже хорошо.       Антон кивнул, согласившись с ней, и поспешил ретироваться в свою комнату, чтобы ненароком не выдать своего взбудораженного настроя. Прикрыл дверь и тут же вздрогнул, когда услышал телефонный звонок. Не успел сообразить, как мать из коридора уже вопрошала в трубку:       «Алло?..»       Последовала долгая пауза, а Антон прислушивался, не особенно напрягаясь. Но последующая фраза почти выбила землю из-под его ног:       «Простите?! Да вы что себе позволяете?!..» — возмущению матери не было предела. Шастун знал — он чувствовал это возмущение всеми фибрами души, он ощущал его нутром, будто наизусть выучил эти излияния собственных лёгких, из которых воздух выходил стремительно вместе со словами, в которые хотелось вложить всё своё негодование.       Он распахнул дверь и принялся отнимать у матери из рук телефон. Шастун был уверен в своей догадке, но оказался этому совершенно не рад, когда она подтвердилась. — Мам! Мам, дай трубку! Алло!       Шастун держал мать на вытянутой руке, пока она, ошарашенная поведением, полным вопиющего неуважения и грубости, смотрела на него так, будто узнала о сыне нечто ужасное. — Это что, у тебя друзья такие?! — возмутилась она. — Ты что, правда с матерью живёшь? — Да что это за друзья такие! — продолжала женщина. — Стыд и срам! — Действительно маменькин мальчик…       Голова шла кругом от речи со всех сторон. Шастун пытался придумать слова, чтобы ответить хотя бы кому-то. — Мам! — прикрикнул он на мать, даже не удосужившись прикрыть трубку рукой. — Я разберусь, уйди! — грубо шикнул он. — Смотрите-ка, у кого голосок прорезался, — ехидно проговорили в трубку.       Женщина посмотрела на него глазами, в которых играла немая буря. Мать была совершенно спокойной, только часто, глубоко и шумно дышала, а после — развернулась, не сказав больше ни слова, и ушла на кухню, скрылась за поворотом. Стук кухонной двери был таким громким, что в ушах зазвенело. Кажется, кто-то останется сегодня без ужина.       У Антона в груди кольнуло, и он прикрыл глаза, едва слышно вздохнув. Тяжесть навалилась на сердце и теперь всякая радость перечёркивалась этой тяжестью. — Что ты ей наговорил? — тихо спросил парень и коснулся пальцами внутренних уголков глаз, сдавливая их.       Арсений громко шмыгнул носом, помедлив. — Шутку про диспетчера знаешь? — Боже… — рука последовала к волосам, ероша их, а голос стал тише. Щёки Антона загорелись огнём. — Ты вообще умеешь по-человечески разговаривать? — Так откуда мне было знать? Я думал, ты возьмёшь, а не мать твоя, — говорил Арсений легко. Кажется, ему было даже не жаль. — Расслабься, я же её не к чёрту лысому послал. — Знаешь, я всё-таки думаю, что у тебя с головой не всё в порядке, — Шастун очень, очень надеялся, что Арсений обидится, что ему хоть раз станет неприятно. Всякий его глупый поступок, после которого сам он выходил сухим из воды и не испытывал в последствии угрызений совести за то, что другие люди из-за него пострадали или могли пострадать, оставался глупой шуткой, которая сходила ему с рук. Всё мнение, которое Антон состроил о нём в прошлой раз пришлось в очередной раз плотно перечеркнуть, как на мятом, сто раз исписанном листе бумаги. — Потише, комсомолец, — хмыкнули в трубку. — Сам виноват: ни слуху, ни духу. Всё, разок на халяву выпил — и забыл? Не дело, — Арсений был, как обычно, налегке и игнорировал всякий укор. — Меня не приглашал никто. — А ты ждёшь приглашения? Королева, мать её, Елизавета хренова, что ли?       Голова заболела сильнее. Обида душила горло, но девать её было некуда. — Я же не могу просто так заявиться, — Антон говорил расстроенно. Прикрыл глаза, упёрся лбом в стену и едва ощутимо бился об неё, больше думая о матери, чем о нынешнем разговоре. — Это ты в каждой бочке затычка. — Комсомолец, не хами. Митя сказал, что звал тебя, а ты пропал. Почему ребёнка обижаешь? И книжку ему не возвращаешь, — на фоне что-то тихонько зазвенело. Кажется, это были лёгкие переливы клавиш пианино. Надо же, он сидел и беззаботно наигрывал. — Ты не звонишь, вот я и не прихожу. — Вот, позвонил, — засмеялся он, — доволен? — Ну хватит… — простонал Антон. — Тебе что, по-твоему, все всегда должны? Какая цаца. Проявляй инициативу! И книжку Мите верни.       Музыкант бесцеремонно и не дождавшись ответа, как он это любил, бросил трубку, не потрудившись даже извиниться. Это была его самая, пожалуй, яркая черта: не заканчивать разговор. Такие неприятные ситуации, которые не переходили за грань «конца света», опускали с небес на землю грубо, но очень здраво, давая прийти в себя. Теперь-то стоило сто раз подумать о своих суждениях и принять правильную сторону.       Какая невероятная глупость, а очередную проблему сотворила из ниоткуда — не испачкавшись, не переберёшь.