Воробьиная оратория: направление «Север - Юг»

      Искусство — это всегда новое. Искусство — это открытие, катарсис, переходящий в мерное удовлетворение собой и всем вокруг, за которым непременно должна следовать новая попытка прийти к открытию. Искусство — это ДК «Москворечье» поздно вечером, где вокруг вместо двух гитаристов и трёх трубачей уже двенадцать человек. Играли, ходили, пели, выли, плясали, читали стихи, пытаясь прийти к общности, а с бархатных рядов зала что-то кричал Серый по типу «на кой чёрт тебе сейчас понадобился козёл, ты с дубу рухнул?!» или что-то в этом духе.       Нечто наклёвывалось в воздухе, трепетало и гремело, но в большей степени это было веселье, это был безупречный, полноценный кайф и бредовый эксперимент, который можно было бы, по правде, окрестить просто каким-то непонятным движением на сцене.       Кристально-чистая русская душа: Арсений стоял чуть дальше центра сцены, улыбался, двигался, не переставая, и играл на воображаемом саксофоне, пока рядом с ним выдавал звонкие пассажи профессиональный саксофонист, вырывая кусками из трубы шаловливый фри-джаз. Потом Арсений сорвался вдруг, побежал к роялю, спотыкаясь через бесконечные шнуры и провода, раскорячившись, встал рядом с ним и невероятно явственно знал, что он слышит и что предполагает слышать. Его руки свободно гуляли по клавишам, выстукивали резво и ярко. И он хохотал, как обезумевший, улыбался так счастливо, как каждый раз, когда всё шло так, как он хочет.       На него ориентировались, ему внимали и следовали за ним: за его жестом, реакцией, действом. За его эмоцией, которая была столь яркой, что нельзя было не заразиться и не попытаться выдать то самое, что ему было нужно, но, что конкретно ему было нужно, никто не знал и не понимал. Угадывали, надеясь на интуицию.       Он всегда рассказывал о своих идеях и даже очень долго: рассказывал на словах, на криках, показывал на активной жестикуляции, валился на пол, придумывая новые движения, но всё это — именно так, как оно есть, — было понятно лишь ему одному. Его слова были глубоки и полны смысла, его слова были бессмысленны и нелепы. Он был весь в себе и в своём деле; полный детского восторга, нежности, любви, таланта, острой, ранящей иронии, которая вибрировала на той же частоте, что и открытая честность. Экстаз преображал его. Не музыка, не сцена и даже не само искусство сегодняшнего дня, которое он с каждым днём презирал всё сильнее. Экстаз и новизна были его восторгом и его двигателем. Новизна давала свободу от всего насущного и устоявшегося, потому что всё, что человек делает сейчас и делал до с оглядкой на прошлое, — чистейшей воды притворство и совершеннейшая бессмыслица. Его это не устраивало, он это ненавидел.       Все столпились ближе к центру, но всё-таки рассредоточились по всей сцене. Гитаристы скопом слева, справа — трубачи и один саксофонист. Позади, едва попадая по барабанам, сходил с ума Петя, который вдруг успел сбрить бакенбарды, отрастить усы и вообще прийти в серьёзном сером костюме, в каких обычно только Серёжа ходил. Не узнать его было, но тот кривлялся, как и прежде, выпучивая глаза, водил странным взглядом по округе и мотал головой, будто с ним не всё в порядке. Он любил менять свои образы, и под каждый образ у него всегда была новая манера поведения, которая, впрочем, не меняла его личностной сути. А в центре действовали артисты, которые состояли из знакомых актёров, поэтов, одного Олега и двух малознакомых большинству девиц, к которым иногда прибивался и Арсений, чуть не сбивая с ног Олега, задирающего длиннющие худые ноги посреди этого балагана.       Никто толком не знал, что и зачем они делают, но все оставались и продолжали.       Одна из девиц, ходившая по сцене по всей округе, была безумно красива: в пышной юбке, широкополой шляпе и с голой грудью. Конечно же Олег не мог не подойти к ней, не улыбнуться, не начать отплясывать и кривляться. Сто раз его обзови фриком, чудаком, идиотом, а он всё равно будет таким же заведённым, таким же открытым. Он только пару раз глаза вниз опустил, а дальше всё кружил вокруг девушки, вытворяя пируэты руками и ногами, но только не самим собой. А девушка таинственно улыбалась, ходила спокойно, как королева, обходила медленным манерным шагом стороной — и не потому, что какую-то неприязнь или отвращение испытывала к Олегу, а потому, что так было нужно.       Арсений всё поглядывал на неё, подмигивал, но больше ничего не делал.       Кокос завывал периодически из зала, а Серëжа стукал его по плечу и смеялся. Арсений, заметивший это, так радовался и сразу зазывал на сцену, потому что уже давно зовёт его сделать какой-нибудь проект вместе, а тот всё отмахивается, предпочитая работать в одиночку. Исключением для него оставался один Матвиенко, хотя и Арсения он безумно любил.       Назвать это театром, оркестром, репетицией концерта или чего бы то ни было — не поворачивался язык. Это был хаос, это была поликлиника.       После, когда пытающийся казаться суровым охранник ближе к двенадцати часам ночи пришёл и начал гнать всех взашей, действо должно было прекратиться. Оно набирало свою кульминацию, потому что из-за громкости никто криков не слышал, так что деду приходилось подниматься на сцену и бить газетой Арсения, который уворачивался, бегал от него или вжимал шею в плечи, пытаясь доиграть что-то на рояле, и был этому нескончаемо рад, ведь это становилось частью представления. В такие моменты к нему приходило осознание, что нужно пускать действо на самотёк, дать ему жить своей жизнью, лишь иногда направляя его, и тогда всё пойдёт именно так, как нужно.       Тогда, через минут десять, они наконец-то закончили и стали разбредаться. Охранник, едва добившись тишины и запыхавшись от постоянных размахиваний газетой, уходил обратно с громкими хриплыми причитаниями: — Да пошли вы все к чёртовой бабушке! — поднимаясь по лестнице и широко махая руками, говорил он. Сопел так, что было слышно со сцены. — Срам какой! Шум! Гам! Черти! Пизданулись совсем! Ебантяи! Ты и твой цирк ебучий! — обернулся он коротко и тыкнул в сторону, где стоял Попов. — Не злись, отец, — крикнул ему Арсений, натягивая свой странный длинный плащ, и ждал, пока музыканты зачехлят все свои инструменты, — уже уходим! — Да иди ты! — закончил он, махнув рукой с измявшейся газетой напоследок, и скрылся за дверями зала.       Большинство расходились компаниями по три-четыре человека или больше. Прощались с Арсом, пока тот что-то им говорил про конец, обещая новую репетицию в ближайшем будущем. Отпетые гуляки сразу убегали, планировали продолжить вечер где-нибудь или у кого-нибудь, не забыв перед этим завернуть в ближайший пьяный угол, где очень мутные товарищи продавали алкоголь в неположенное время. Втридорога правда, но, когда настроение позволяло, все готовы были отдать любые деньги. Так две девушки, Петя и Олег убежали первыми, а за ними увязался и саксофонист и даже чехол с инструментом в руке ему не мешал.       Арсений подошёл к Серёже и дяде Кокосу и тут же, перебивая их не шибко важный, ленивый разговор, принялся доставать второго по поводу его участия в действе на сцене. На все предложения Кокос всё ещё отнекивался. Когда Арсений кончил приставать к нему по поводу дел, тот сегодня отказался и от всяких домашних посиделок, и от ночных прогулок по набережной с бутылочкой портвейна. Азартно дёрнул почти отсутствующими бровями и сверкнул огромными круглыми глазами, говоря, что у него сегодня какое-то важное мероприятие на стороне. — Это ты трахаться поедешь или закупаться под ешёвке? — спросил Серëжа, прекрасно зная Кокоса.       А тот снова дёрнул бровями, пугающе улыбнулся и проговорил: — И то, и другое…       На этом Кокоса отпустили, и тот зашагал вверх по лестнице своим зачерпывающим колесообразным подтанцовывающим шагом, прямо как Сыщик из мультфильма про бременских музыкантов.       Когда все разбрелись окончательно, Арсений и Серёжа, у которого наконец-то не было особых дел, остались вдвоём. Поднялись к выходу из зала и не забыли закрыть дверь, чтобы охранника не злить ещё пуще. — Чего ты добиваешься? — спросил Серёжа, когда они шагали по пустым тёмным коридорам, а шум от их ног отражался слабым эхом от стен. — Узнаешь, как добьюсь, — ответил Арс, подкидывая ключи в руке и шагая так, что его плащ опять развевался шлейфом, а Серёжа еле за ним поспевал, будучи низковатым ростом. — Сам ещё не знаешь, да? — Я никогда не знаю, что получится, — фыркнул Попов, будто друг его сказал какую-то глупость. — Поэтому и делаю. — Ладно, понял тебя, — кивнул Серёжа, а потом продолжил наставнически: — Ты просто держи в голове, что люди на тебя надеются. Ты до таких масштабов ещё не доходил. Знаешь, это не самопал записывать у кого-нибудь на квартире… Да даже на студии: там ты знаешь, что получится. Цель есть. А у тебя есть цель? — Не гунди, Серёг, — сморщился Арсений. Они прошли мимо уже храпящего на своих руках охранника и Попов тихонько положил ему ключи от зала на стол, а тот и ухом не повёл. Свою мысль Арсений продолжил только после того, как они вышли на улицу: — Я же никого насильно не втягиваю? Они сами соглашаются и приходят, — он сделал паузу. — А цель — зачем она? Я люблю процесс. Цель — это для академистов.       Серёжа ничего не ответил на это. Понимал, что не переубедит. Двое двинулись к автобусной остановке — транспорт поздно ходил: до двух часов ночи. — Ты когда к рыбкам нашим пойдёшь? — снова спросил Серёжа, когда его друг протянул к нему руку. — На меня уже Боря рычит. Тебя, святого, жаждет, — Матвиенко без промедления вручил открытую пачку «Космоса» Арсению на его очень простой и почти без намёка жест. Просто потому, что он больше любил курить по вечерам, а сам Серёжа, наоборот, в первой половине дня, когда нужно было мозги включать. — А я его сколько ждал? — возмутился Арсений, достал из заднего кармана коробок спичек, чуть не выронив ручку, но Серёжа уже успел сунуть ему под нос свою зажигалку. Арсений прикурил. — Подождёт, не обломится.       Серёжа поднял брови: — Твои ли это речи, дружище? — притворно удивился он. — Да с ним же не соберёшься! Ты его знаешь: пока раскачается, пока перекурит сто раз за час… — У тебя уже будет всё готово, да, — перебил и хохотнул Матвиенко. — Его не так плотно знаю, а тебя — очень даже.       Арсений вздохнул, посмотрел вдаль, затянулся поглубже. — Завтра собираются? — Как же, — кивнул Матвиенко. Всё-таки решил свою традицию нарушить и тоже достал сигарету. — Почти каждый день. Я был сегодня там. Всего у них по чуть-чуть. — Ладно-ладно, схожу к ним с утра, — он совсем угомонился, спрятал одну руку в карман широких брюк и шёл, подняв глаза в ночное небо. Не смотрел на дорогу, только вверх. — С Бутманом? — С ним. — Отлично. А то я с ума с этими рокерами сойду. — Скорее они с тобой, — поправил Серёжа тихо, улыбнулся и глянул на Арса. Тот тоже улыбался и всё так же смотрел в чёрное, едва ли звёздное небо. Чудом не спотыкался о свои ноги и о неровный асфальт. — Что, своих выглядываешь?       Арсений похлопал глазами, подумал. Вздохнул: — Тренирую шею, чтобы долго стоять на коленях, смотреть в глаза и просить руки и сердца у той дамочки с отменными сиськами, — проговорил он задумчиво и размеренно.       Серёжа прыснул коротко и расхохотался, а за ним и Арсений. — Ты сейчас куда? — не отставал Матвиенко с вопросами. — К Вите. На пару дней, может. — Опять задолжал хозяйке? — Нет, всё нормально, — беззаботно ответил Попов.       Но Серёжа-то знал, что всё было совсем не нормально.

***

— Мам? — тихо позвал Антон и приоткрыл дверь в кухню осторожно, будто боялся, что в него что-нибудь да полетит. Хотя мать рукоприкладством, помимо подзатыльников, не промышляла, её обида каждый раз ощущалась как самое то рукоприкладство — только что по сердцу.       Он заглянул внутрь с грустными и невероятно виноватыми глазами, во взгляд которых хотел вложить как минимум своё покаяние, но женщина сидела на стуле, подперев подбородок рукой, и смотрела в окно, отвернувшись. — Ну, мам, — позвал он снова ещё тише, вошёл смелее, чем заглянул, и сел на табурет с противоположной стороны стола.       Он не продолжал. Извинения всегда давались Антону с трудом, поэтому оставалось думать о них, проговаривать в голове, чуть приоткрывать рот и тут же его закрывать, чувствуя, как слова застревают не то что в горле — даже едва отойдя от сердца и немо застыв чуть выше него. Антон сидел и шумно сопел, сидя на табуретке. Сложил ладони, зажал их между коленей, смотрел в пол и иногда — на маму.       Один раз они встретились взглядами. Её — почти безжизненный, — слепая обида, где она опускала себя до уровня сына так, что он считал себя больше, мощнее, и от этого страдал. Её губы были сжаты в выражении абсолютной жертвенности, и ничто бы не помогло ощущать свою правоту, даже сама правота, которой, в общем-то, и не было сейчас. Он так стыдился того, что нагрубил ей. — Ты как твой отец, — спокойно проговорила она, но в её речи слышались задавленные горечь и злоба. — Безразличный ко всему, кроме каких-то своих дел, — она отвернулась от окна и теперь смотрела в стол. — Он с этого же начинал. Затыкал меня. Скоро дождусь, — голос её дрогнул, а уголки губ поползли вниз, — и ты бросишь, — она моргнула, скривилась, и её глаза сильно заблестели. — Мам! — не выдержал Антон, подскочил с места и присел на корточки напротив неё. — Ну что ты такое говоришь? — она не смотрела на него, но Антон взял её маленькие худые руки в свои и крепко сжал.       Женщина помотала головой, показывая, что в искренность сына она не верит. Молчала, снова отвернувшись к окну. — Ненавидишь меня, — тихо продолжила она, плача. — Всё для тебя делаю, а ты меня ненавидишь. — Не говори так! Я тебя люблю! И никогда не брошу, обещаю, — он надеялся, что до матери дойдут его слова. Он чувствовал себя действительно виноватым за то, что не мог быть чуточку рассудительнее и серьёзнее. За то, что жаждал тратить время на то, что к делу не относилось, что было несерьёзным, но так сильно, так крепко желанным. — У нас всё будет хорошо, честно. Устроюсь по распределению поближе к дому, и всё будет хорошо, — повторял он как мантру. — Всё будет как у людей, — и ему было хорошо ясно, почему «людьми» оказывались не все, как можно было бы предположить из этой странного смысла фразы.       Мать, кажется, оттаяла. Не простила, не подобрела, а просто заменила своё желание навесить вину — собственной обидой совсем на другого человека, быть может, немного на себя, и в большинстве своём — на жизнь. Опасность казалась ей близкой настолько, что приходилось сжиматься сильнее, прятать всё самое дорогое и не давать и шагу ступить не по намеченному пути. Ведь привычная осторожность сулила спокойствие и мнимое счастье в тиши, а взамен лишь требовала беспрекословного подчинения. Такая небольшая плата за спокойную жизнь.       Женщина отняла руки и провела ими по кудрявой макушке Антона, успокоившись. Подумала немного, глядя куда-то в пустоту пышной зелени за окном, а потом прижала его голову к себе, и тот, встав на пол на колени, чтобы было удобнее, обнял её за талию, тут же почувствовав легкость в груди. Они молчали долго, обнимаясь в полной тишине, а потом она вдруг спросила: — Это что у тебя там за друзья такие извращенцы, м?       У Антона снова щёки залились румянцем. — Мам, ты его прости. Это музыкант один. Совсем недавно с ним познакомился, а у него, кажется, с головой не всё в порядке. — Ужас какой, — шмыгнула она носом. — Это как же нужно людей не уважать, чтобы такое сказать незнакомому человеку. — Он думал, что я возьму, — вырвалось у Антона, и он тут же язык прикусил. Да и задумался об этом только сейчас. — То есть пошутить хотел! Глупая шутка, мам, очень глупая! — Конечно, глупая! — возмутилась женщина. — Идиот какой-то. Шутки шутит. Пошлятина какая. Нет, чтобы посерьёзней быть.       Антон закивал, соглашаясь, и крепче обнял худую фигуру, чувствуя тёплые мягкие пальцы, перебирающие его кудрявые волосы.

***

      Ранним субботним утром, когда мать ещё спала, Антон, разбуженный трезвонящим будильником, встал в семь тридцать утра и проклял всякую свою затею. Уже представлял, как сильно он будет ненавидеть всё вокруг, когда у него начнётся учёба. Стоило ждать от третьего курса практики, но насчёт оплаты возникали сомнения. Хотя он надеялся, что будет среди тех студентов, кого порекомендуют на оплачиваемую практику, которая, возможно, сможет заменить ему его предполагаемое будущее место работы в киоске.       Мать всё-таки, несмотря на свою недельную усталость, уже встала и готовила сыну завтрак, когда тот вышел из ванной и планировал обойтись чаем и бутербродом с маслом. Приняв тарелку с аппетитным омлетом на кефире и сделав глоток горячего сладкого чая, он озвучил ей свои мысли по поводу работы и поделился доводами, а та сказала, что он рано радуется, что его ещё даже не взяли никуда. Попросила «не строить воздушных замков», а опуститься с небес на землю и быть готовым к тому, что всё пойдёт не так, как он хочет. Шастун только вздохнул и закивал. Уже готовый идти грудью на амбразуру, он представлял, как его с распростёртыми объятиями возьмут работать в этот киоск, а по факту всё было как и говорила ему Светлана: «ничего не могу обещать».       Позавтракав и получив от матери несколько напутствий, которые заставляли по-детски вздыхать, перетаптываясь с ноги на ногу, Антон собрал сумку и, в последний момент закинув в неё Митину книжку, вышел на пустынные в ранее субботнее утро улицы. В метро тоже оказалось вполне безлюдно и кругом куча свободных сидячих мест. Но подремать оказалась не судьба: до нужной Октябрьской всего две станции с одной пересадкой на кольце.       Вестибюль радиальной немного вгонял в уныние и навевал дрёму, но их тут же через пару минут выжигало яркое синее небо, ослепившее глаза, стоило Антону выйти на улицу.       Он не думал и не мялся — сразу свернул налево, проходя узорную бетонную кладку, и увидел уже знакомый глазу, но пока ещё закрытый ларёк «Союзпечати». Шастун, встав у торца здания метро, решил подождать. До ровных девяти оставалось всего десять минут, и Антон оглядывался по округе, выискивая Светлану глазами. Когда времени осталось всего пять минут, ладони начали подрагивать от лёгкой нервозности. Неужели эта очаровательная женщина его обманула? Но тут он вдруг увидел, как открываются ставни палатки, а внутри неё стоит не Светлана, а черноволосый усатый мужчина в клетчатой рубашке и с галстуком на груди. Нервозность ещё больше обхватила Шастуна, но он взял себя в руки и решился подойти к киоску. Осторожно и слишком уж скромно постучал в окошко, наблюдая, как мужчина продолжает открывать ставни по периметру. Увидев Антона, тот сжал губы, приоткрыл окошко и, не дав парню что-либо сказать, коротко обозначил: — Ещё закрыты! — и снова прикрыл окошко. — Да я не покупать! — крикнул Антон, уверенный, что сквозь стекло его слышно плохо. — Я по поводу работы!       Мужчина, открыв все ставни, оглянулся на Шастуна, смерив его осмысленным, менее суровым взглядом и снова открыл крохотное окно: — Это ты — Антон, что ли? — Я, — кивнул Шастун. — Заходи, — махнул головой мужчина и развернулся к двери позади него. Антон оббежал ларёк, подошёл сзади, где ему уже гостеприимно была открыта дверь, и мужчина, отойдя от прохода, пригласил парня внутрь: — Проходи, садись.       Куда — уточнять не нужно было. В киоске, едва вмещающем два человека, стояла всего одна табуретка. Антон присел на неё и огляделся — ничего примечательного: всё та же витрина по периметру, внизу под ней — куча книг, журналов в стопках, кое-какие нераспечатанные коробки под ногами, а распечатанные — с календарями и открытками, — чуть поближе к задней стенке. Ещё внизу была коробка с разной канцелярией, но разглядеть её Антон не успел: перед мордой лица возникла мужская ладонь. — Степан Афанасьевич! — представился мужчина на вид лет сорока пяти. Теперь, когда он не видел в Антоне раннего покупателя, что пришёл совсем не вовремя, то вроде даже преобразился немного. Его густые усы скрывали улыбку, но по выразительным добрым глазам и глубине ямочек на щеках было видно, что человек он хороший.       Антон встал из уважения и пожал руку. — Антон, — кивнул он снова в приветственном жесте. — Да ты сядь, — тот положил руки на плечи парня и усадил его обратно, — не мельтеши.       Уже через мгновение в окошко постучали. Мужчина интеллигентного вида преклонных лет заглянул внутрь, а Шастун глянул на наручные часы: ровно девять утра. — Утречка доброго! Подскажите, не завезли ли ещё «Советский экран»? — спросил он, поправил очки и перевёл тёплый взгляд со Степана Афанасьевича на Антона. — Вы знаете, вот как раз завезли сегодня! — тихо, как будто по секрету, сказал киоскер. — Раненькая поставочка, — улыбнулся Степан Афанасьевич. Нагнулся, открыл ещё запечатанную стопку свеженького августовского номера. — Надо же, какая удача… — мужчина снова повернулся к Антону, очень культурно не обходя его присутствие вниманием. — А я говорил жене, что надо с утреца пораньше ходить! — Тридцать копеек с вас, — Степан Афанасьевич положил журнал перед окошком и, приняв монеты от покупателя, снова обратил всё своё внимание на Антона: — Ну так и что, Антон? Опыта работы, говоришь, нет? А на кого учишься? — На инженера. — Считать, значит, умеешь… — почесал мужчина темячко, — Быстро соображаешь? А то сам понимаешь: метро рядом, выходной день… Я тут сам стою, пока не нашли никого. Так вот по выходным очереди бывают, уф! — он махнул рукой, прямо как дядюшка Ленин, но это, очевидно, было намёком на длину очереди. — Употеешь! — Справлюсь, я думаю, — чуть замялся Антон и скромно спросил: — А по деньгам что?.. — Ну смотри… — рассудительно начал мужчина. — Выходные у нас тяжёлые, можно и за неделю засчитать, но, сам понимаешь, зелёный ты, да и два раза в неделю будешь выходить только и в праздники, — пока что смогу платить тебе тридцать рублей за месяц.       Деньги были, конечно, не такие большие, но уже чуть больше, чем стипендия. Антон посчитал, что этого вместе с ней же ему вполне хватит, чтобы и матери солидно помогать, и самому без гроша не остаться. Подумал немного, пораскинул, что это вполне себе справедливо и кивнул. — Так вот, — продолжил Степан Афанасьевич, уперевшись рукой в прилавок и поглядывая на пока ещё ленивых в утренний час людей. — Могу тебе платить за выходные сразу по семь пятьдесят. Но учти, дружок, работа сложная. Ты должен будешь знать весь наш ассортимент, вести учёт, товар по утрам принимать, абонементы выписывать… — перечислял он. Оглянулся по округе, чтобы припомнить ещё чего-нибудь. — Кратко об изданиях нужно всё знать, а то есть тут некоторые дотошные, — рявкнул он куда-то в сторону и поправил галстук, чуть ослабив его. — Так вот, значится. Соображать надо: что выкупается, что не выкупается. А то возврат-то можно, но накладно, за это и схлопотать от начальства на раз-два, — он сделал паузу и скромно приподнял уголок губ. — Но и плюшечки есть, конечно…       На этом его снова отвлекли. Он продал какой-то девочке лет четырнадцати две открытки с Олегом Янковским, а потом продолжил: — Так вот! Книжечки, журналы… Любые! Берёшь и читаешь. И всё за бесплатно! Сказка, а не работа, разве нет?       Степан Афанасьевич с такой любовью рассказывал о своей работе, что Антон не смог не улыбнуться. — А вы тут кто вообще? — поинтересовался Антон. — Вообще я заведую этой и ещё несколькими точками. Выручку собираю, в центральное управление езжу. Даже в министерство связи один раз приглашали. Ездил и там отчитывался! — гордо заявил он. — А тут я живу недалеко. Да и Светлана — святая женщина! Столько лет уже с ней рука об руку. Мы вообще два через два работали, но ради неё график поменяли, потому что ей надо с внучкой сидеть по выходным. Внучка у неё — чудо, а не ребёнок, — хохотнул он задорно и глянул на часы. — Ой, сколько уже с тобой языком чешу! Ну что, поработаешь со мной сегодня до обеда?       Антон выпучил глаза, но ответил невероятно быстро: — Поработаю! — Чудненько! Ты не переживай, я тебя всему научу и расскажу, что да почём. Опыт — дело наживное, — улыбнулся он ну совсем легко, совсем добродушно. — А попозже устроим тебя как полагается.       Антон был неимоверно счастлив такому стечению обстоятельств. Его начальник ему так сильно понравился, что, даже если бы ему предложили меньшую сумму, он бы всё равно согласился. Мать ему как-то рассказывала про своего собственного начальника, и теперь Шастун был свято уверен, что все начальники именно такие: обрюзгшие, вредные, злые и готовые свалить на плечи подчинённых как можно больше работы. А Антону вот как повезло!       Обещанный рассказ Степана Афанасьевича оказался длинным и постоянно прерывался. По мере течения времени людей в округе становилось всё больше, а зеваки, которые облепляли киоск со всех сторон, и вовсе крутились почти без перерыва. Пока Степан Афанасьевич рассказывал про ассортимент и тонкости учёта продукции, попросил разложить на витрине тот самый новый выпуск «Советского экрана», ещё стопку «Мурзилки», чтобы место не пустовало, и положить несколько видов канцелярии. Оказывается, раскладка на витрине была по чётко установленной схеме, которую обозначал сам Степан Афанасьевич. — Самый, конечно, неприятный вопрос во всей работе — это туалет, — говорил он, не стесняясь, и отвлекался на покупателей. — Десять копеек с вас, — попросил он за значок с ракетой «Восток». — Так вот! После обеда обычно наплыв — и не присесть по паре часов, бывает, без перерыва! В общем, там, вон, за табуреткой, — кивнул мужчина многозначительно, — ведёрко стоит, — сказал он тише. — Ну а когда дела совсем плохи, бежать тебе в кафе… За углом тут. На этот случай бумажку надо ставить, — он пошарил под прилавком и положил перед Антоном лист с надписью «отошла на 5 минут». На обескураженный взгляд Антона Степан Афанасьевич пожал плечами: — У нас тут до тебя только девочки работали, уж извиняй. Сам себе свою напишешь. Персональную.       Приняв такую информацию как первый прискорбный факт, Шастун убрал бумажку обратно и закончил раскладывать журналы. Когда время начало близиться к обеду, покупатели стали выстраиваться в очередь по три-четыре человека. Кто-то постоянно подходил, что-то спрашивал, особенно наглые молодые люди лезли прямо в окно, брали в руки лежащие на витрине календари, чтобы рассмотреть их поближе. Мальчишки и девчонки заляпывали пальцами витрину слева, где висели значки, и Степан Афанасьевич гонял Антона на улицу, чтобы тот витрину протирал. Приходилось делать свой возможный минимум и очень неловко помогать Степану Афанасьевичу, который руководил всем как очень умелый капитан. У него будто вместо двух рук были все десять, и ни одного вопроса он не упускал, и на каждый знал ответ. Антона это восхищало.       Когда выдалось коротенькое затишье, начальник научил Антона оформлять абонементы на издания. Те тоже были в большом дефиците, и он намекнул, что эти абонементы можно оставлять и выписывать знакомым, но попросил шибко часто этой привилегией не пользоваться. Всё-таки предприятие серьёзное у них: и проверки бывают, и большое начальство за всем следит.       «А маленькие вольности — это нестрашно. Это же все мы люди, правильно?» — говорил он и улыбался сквозь свою густую щётку над верхней губой.       К часу стало совсем тяжело. Наплыв покупателей был сумасшедший, и Антон, даже не руководя процессом, терялся в количестве макулатуры, его окружавшей, и в гуле голосов, которые спрашивали про закончившиеся ещё парой часов назад абонементы на собрание сочинений Теодора Драйзера в восьми томах и на пятитомник Пушкина, который особой популярностью не пользовался. «Экран» тоже закончился до обеда, но один выпуск Степан Афанасьевич припрятал специально для Антона.       Второе затишье началось после двух — ближе к трём часам. Тогда Степан Афанасьевич потрепал употевшего и рассевшегося на табуретке Антона по плечу и сказал: — А ты молодцом! Справишься, — протянул он, отпуская старушке «Комсомольскую правду» за три копейки.       Антон не нашёлся сил ответить, а когда Степан Афанасьевич, задав ещё несколько контрольных вопросов по поводу учёбы и серьёзности намерений и вручив юноше стопку с самыми популярными журналами киоска для изучения, отпустил его на все четыре стороны, сказав, что ожидает его завтра в это же время, тот был только рад ощутить свежесть улицы и облегчённо вздохнуть. Отошёл от метро, дошёл до ближайшей лавки и плюхнулся на неё, вытянув длинные ноги. Запрокинул голову и подставил лицо яркому летнему солнцу, повисшему прямо над ним.       В собственной кожаной сумке через плечо, которая сползла и свесилась с лавки, он чувствовал небольшой вес Митиной книги, а журналы, что дал ему Степан Афанасьевич, Антон держал в руках, прижав к груди. Дневной жар не утомлял его так сильно, как узость того киоска и всё ещё сверливший изнутри головы гул повторяющихся вопросов. Однако, несмотря на всё это, его посетила такая лёгкость, будто сделал он какое-то невероятно важное дело, которое пришлось ему по душе. Внутри ровным, мягким пластом стелилось умиротворение и расслабленность, позволяющие тревожным мыслям угомониться и радоваться бегающим туда-сюда прохожим.       Антон, уверенно шагая после попойки с Димой в минувший вторник в сторону киоска, не шибко представлял, какие обязанности его будут ждать. Он вообще тогда ни о чём не думал, а понадеялся на судьбу, которая, как ему показалось, с ним заговорила. Теперь, имея опыт, он начинал осознавать серьёзность своих действий, но особенно серьёзно по этому поводу не переживал. Работа казалась ему интересной, хоть и тяжёлой, но в любом случае не тяжелее, чем вагоны по ночам разгружать.       Просидев на лавочке ещё минут двадцать и почти провалившись в дрёму, Антон очнулся, потёр пальцами сонные глаза и поднялся. Оставалось разобраться с последним делом на сегодня — книжку Мите вернуть, и тогда всякие неприятные мысли точно покинут его до завтрашнего утра.       Метро заполнилось людьми. Пятки гудели от бесконечного топтания на месте, но деваться было некуда, потому что свободных мест было не найти, а те, что появлялись, быстро занимали ушлые старушки. Антон железно планировал разобраться с неприятным вопросом уже сегодня, чтобы забыть о нём, как о страшном сне. Думал только, не переставая: хочет ли он дальше общаться с Арсением? Тот всё искал приключений на свою и чужую голову, был ужасно невоспитан, груб и несерьёзен. Антон не хотел рассориться с матерью или быть арестованным в очередной раз из-за него. Такие жертвы его не устраивали. Но близость нового мира, который Попов открыл для Антона, безумно манила и так и просила: «ну, давай же, последний раз, последняя встреча, и на этом всё!» Лукавость этих слов была до ужаса очевидной, но всё равно перекрывала собой горький опыт. Этим желаниям всё ещё хотелось потакать.       Когда перед лицом в полный рост возникла знакомая дверь, Антон, глубоко вдохнув, позвонил в звонок. После прошлой неудачи он опечаленно подумал, что ему и на этот раз никто не откроет, но потом услышал приближающуюся поступь и крепче сжал журналы, которые всё ещё держал у груди.       Дверь ему открыл Витя. — Антон! — спокойно и умеренно радостно улыбнулся Витя, будто и не удивляясь визиту. Он отошёл чуть в сторону и предложил: — Проходи. — Да я на самом деле на минутку, — юноша стал одной рукой копошиться в своей сумке, чтобы наконец избавиться от виновницы его бед. — Мне только книгу Мите вернуть. — Да ты проходи, сам отдашь, — ещё шире открыл дверь Витя, и Антон, не сумев воспротивиться его радушию, зашёл в квартиру.       Витя был одет во всё чёрное, будто собирался куда-то или же недавно откуда-то пришёл. Глаза у него были плотно обведены чёрной подводкой, делая его взгляд ещё более выразительным.       Антон почувствовал себя ужасно неловко, но Витя, будто читая его мысли, взял у него из рук стопку его журналов, чтобы Антон спокойно снял обувь и прислонился к стенке с вешалкой, оповестив: — У нас сейчас как раз Арс гостит, — Антон замер лишь на мгновение и не очень-то этой новости обрадовался. Пересекаться с Поповым у него планов не было, да и желания тоже, а Витя скучающе оглянулся и так же ровно добавил: — Учит Митю на пианино играть…       Речь Вити никак не соотносилась с обычным его поведением, каким бы оно ни было. Он то вёл себя отстранённо, реагируя на всё со скукой, то превращался в душу компании, стоило ему взять в руки гитару и начать петь, как это было в прошлый раз. И даже если второе его состояние могло стать последствием выпитого алкоголя, то сейчас он как-то немного лениво относился ко всему, с абсолютным безразличием, но это скорее успокаивало, чем возмущало или злило. Его безразличие, которое контрастировало с добродушием, казалось направленным не на человека, а на мир в целом, и только тогда, когда он сам этого хотел.       Шастун наконец услышал лёгкие и редкие звуки клавиш пианино, а Витя, вернув журналы выпрямившемуся Антону, предложил, сделав шаг в сторону кухни: — Чай? Водка, портвейн? Могу ещё спирту разбавить, у нас остался. — Нет-нет! — замотал головой Антон. — Ничего не надо, спасибо. Я только на минутку. — Ну проходи тогда, они в комнате, — кивнул он и скрылся за проёмом в кухню.       Антон, скрипя половицами, пошёл вперёд по коридору и осторожно заглянул в знакомую ему комнату. Там всё как и прежде, только чисто, светло и очень мало людей. У пианино спиной к дверям сидели Митя и Арсений. Арсений тыкал Мите в нужные клавиши, поправлял его, расставляя пальцы как нужно и указывал своими собственными в листок с коротенькой нотной — кажется, вручную набросанной, — записью. Митя нажимал чуть ли не по одной клавише за несколько секунд, но Арсений был абсолютно терпелив и иногда кивал головой. За столом под гибискусом сидел лысый мужчина — тот самый дядя Кокос, которого Антон несколько раз видел и про которого столько всего успел наслушаться. Парень кивнул ему, потому что только он видел, как зашёл Антон, и прикрыл за собой дверь, но та предательски скрипнула, и Арсений, не рассчитывая ни на что, коротко обернулся, видимо надеясь увидеть Витю, и уже готовился повернуться обратно, как вдруг поднял брови и воскликнул: — О! — улыбнулся он. — Обиженка пришла, — на его фразу обернулся и Митя и, довольный, помахал Антону рукой. — Ну что, прощенья у мамочки попросил?       Антон смерил его усталым, осуждающим взглядом, но Арсений этой красноречивости не увидел, уже обратившись к Мите: — Гуляй, оболтус, — и дал ему подзатыльник.       Митя, совсем не расстроившись из-за подзатыльника, встал, направился к Антону, только чтобы руку пожать, а тот уже начал книжку из сумки снова доставать: — Я тебе книжку пришёл вернуть, — обозначил он и пытался игнорировать вперившийся в него любопытный взгляд голубых глаз. Внимательных, оценивающих. Антон из-за этого нервничал, а Арсений спокойно себе расселся на двух стульях, спиной облокотился на столик с телефоном рядом. Шастун краем глаза видел, как Попов без стеснения прямо в лицо ему смотрит и даже не пытается взгляда отвести. — К другим книжкам положи, — сам того не зная, пришёл на помощь Митя и лёг на диван. — Как тебе Троцкий?       Антону всё мешали журналы, с которыми он почему-то не мог расстаться, так что он отложил их на комод у входа и, наконец, книжку выудил. Положил её к сваленным стопкам всё на том же комоде. — Амбициозно, — коротко оценил парень, рассчитывая, что этого будет достаточно. — Да-а-а, Троцкий крутой, — протянул Митя, и Шастун расслабился. — А ты всё левой революцией промышляешь, Митяй? — вклинился Арсений, резво встав со стульев и наступательно направился к Антону, но вместо того, чтобы обратиться к нему или поздороваться на крайний случай, начал бесцеремонно разглядывать журналы, которые тот положил на комод. — Это что такое? — Журналы, — очевидно ответил Антон и собирался, вообще-то, выглядеть суровым. — Я вижу. Где ты такое откопал? — обернулся Попов, любопытствуя. — Ларёк с газетами ограбил? — Это для общего развития, — снова уклончиво отвечал Антон совсем не на заданный вопрос, чтобы в очередной раз не навлечь на себя беду. А Арсений полистал «Вокруг света», вскользь прочитал парочку строк в «Иностранной литературе», покрутился над обложкой «Рабочей смены» и положил все журналы на место. — Я раньше «Смену» собирал, — подал вдруг голос до этого беззвучно сидевший за столом дядя Кокос. — Стихи Маяковского ждал… — мечтательно проговорил он, и все на него обернулись. — Любил его по молодости. — Кокос, да ты романтик. Главное — чтоб без облаков в штанах, — пошутил Арсений, встав рядом с Антоном у комода, закатал рукава красной кофты на трёх пуговицах и спрятал руки в карманы брюк. — Кстати, знаком с нашим комсомольцем? — махнул он головой. — Не имел чести, — Кокос оголил свой оскал и встал с места. Антону захотелось убежать, потому что внешность у этого товарища была какой-то невероятно бандитской. Он подошёл к Антону и протянул ему руку. — Дядя Кокос, — представился. — Будем знакомы. — Смотри, комсомолец, — обнял вездесущий музыкант того за плечи, пока он тряс руку Антона, не собираясь её отпускать, и скалился, — дядя Кокос наш — великий художник!       Тот наконец-то руку отнял и опустил взгляд, поведя плечом в сторону: — Да ладно ты, да брось ты, — смутился он. — До великого-то мне далеко! — Не прибедняйся! — подбодрил его Попов, а Антон чувствовал себя в западне. Радовало лишь то, что за спиной у него была дверь и он в любой момент мог сбежать. Арсений повернулся к Мите: — Митяй! Где у тебя картины дяди Кокоса? — В той комнате висят! — указал Митя на двери, которые до этого в глаза не бросались. Они были по той же стене, по которой стоял комод, в углу, у ещё одного широкого окна прямо напротив входа. Там же рядышком стояло кресло-качалка. — Пошли, покажу, — Попов положил горячую ладонь на спину Антона и настырно подтолкнул того вперёд, перекрывая все пути отступления. На обиду и суровость парня ему было совершенно по боку.       «И нет пути назад», — подумал Антон, понимая, что его, несмотря на дистанцию, которую он пытался обозначить, всё равно затягивают в какой-то неведомый процесс, какое-то невообразимой затягивающей силы болото. Он пытался обозлиться на Арсения, но тот — чёртов гусь. И ни капли воды на перьях, и ничто его не брало.       Все трое вместе с Кокосом пошли в соседнюю комнату. Ввалились в узкое, но длинное и чуть менее обустроенное пространство с большим деревянным шкафом по правой стене и кроватью в конце. — О! — Попов развернул Антона, и все трое вперились в стену справа. — Что это?.. — вылупился Антон на две рядышком висящие на стене картины приличного размера. Те были на белых холстах, а рисунок разных цветов: один — красного, второй — смешанных всех подряд и кое-где приобретающих грязные, неприятные оттенки. Но картины эти были интересны не цветами. Антон чётко проследил на них форму двух худых, чуть раздвинутых ляжек, отпечатанных форм двух половинок жопы и промеж — два небольших почти ровной формы круглых отпечатка яиц. Антон хлопал глазами и в очередной раз растерял на месте все свои слова. — Это картины Кокоса! — воскликнул с восторгом Арсений. — Ну потрясающе же? Он всем своим друзьям дарит за бесплатно. Тут красная — Митина, разноцветная — Витина. У меня тоже одна висит. Голубая.       Антон молчал. На него смотрели двое мужчин: ждали реакции. Надо было бы что-нибудь эдакое ответить, но весь его мыслительный процесс занимало предположение о том, не издеваются ли над ним. — Кажется, ему не нравится, — декларировал посерьёзневший Кокос. — Да ему ничего не нравится, — ответил тоже теперь такой же серьёзный Попов. — Битлы ему нравятся и занудствовать, — добавил он.       Шастун, уже достаточно разглядев и определив по размеру отпечатка примерный диаметр чужих яиц, разозлился. — Да что ж ты ко мне пристал?! — не выдержал он, обречённо махнув руками. — Что я тебе сделал?! Ну не считаю я такое картиной! Бред это какой-то! Срам! Я так считаю!       Кокос, который до этого стоял неровно, вдруг выпрямился и чуть задрал голову вверх. Антон подумал: вот-вот и на дуэль вызовет. Арсений качал головой и непонятно было, смеялся ли он в очередной раз или нет. — То есть ты хочешь сказать, — ровно, гордо стал говорить дядя Кокос, — что мраморная накаченная задница Аполлона — это искусство, а моя, костлявая, на куске холста — нет? — смотрел он в глаза, и Антон немного стушевался. — То есть ты пойдёшь в музей и будешь любоваться метровыми яйцами коня Гаттамелата, а мои — это срам? — Ну это же совсем другое! — ответил Шастун не так бойко, как планировал. Да и не знал, в общем-то, кто такой Гаттамелат и какого размера яйца у его коня. Опустил чуть ли не виновато голову, провёл рукой по волосам, чувствуя, что снова краснеет не то от злости, не то от смущения.       Кокос поучительно проговорил: — Уважаемый, вам стоит пересмотреть свои взгляды на этот сложный мир!       В комнате повисла тишина. Кокос надел шляпу, которую он всё это время в руке держал, на свою блестящую макушку, всё ещё смотря на Антона, как на нашкодившего ребёнка. Из соседней комнаты послышался голос Вити: — Кто чай просил?       Инцидент был, казалось, исчерпан. Тему, как обычно, резво сменил Арсений, а Кокос её подхватил. Антон, выйдя последним из комнаты, скромно уселся на диван, а Витя, который был уже в домашней одежде и без подведённых глаз, снова удалился. Арсений и Кокос хлебали принесённый им чай из больших чашек в цветочек, и Попов с большим интересом слушал рассказ о том, какие художнику в минувший вечер удалось закупить пластинки по дешёвке, приехавшие совсем недавно нелегально прямиком из Штатов. На Антона он, кажется, больше не злился, Арсений вообще его, скромно сидящего в углу дивана, не замечал, поэтому от того, чтобы встать и уйти Шастуна останавливали только редкие тихие вопросы от Мити и его же негромкие рассуждения по поводу правящего класса. Митя был уверен, что Антон к ним непременно примкнёт, как только отучится на инженера.       Разговоры продолжались непринуждённо ещё около получаса. Антон за это время уже успел заскучать и пытался выгадать подходящий момент, чтобы сказать о своём уходе и заодно извиниться перед дядей Кокосом, но тут художник, глянув на красивые часы на своей руке, резко прервал беседу: — Уважаемые, я вас покидаю, — обратился он ко всем. Поставил пустую чашку на стол, поднялся и приподнял свою шляпу над головой, оголяя лысину, тут же опустил обратно и повернулся к Арсению. — Дорогой мой, золотой, мне надо по делам, — Арсений тоже поднялся, и они обнялись. После этого Кокос обернулся к Антону и протянул руку, снова оскалился, будто и не было их маленького конфликта. — А для тебя я припасу нечто особенное, — сказал он без объяснений, пожав немного влажную от волнения ладонь Антона и, не дав тому времени сообразить ответ, тут же глянул на Митю. — А ты — кушай хорошо.       Через пару секунд Кокос без лишних переглядок удалился за дверь. В комнате повисла тишина. Антон обдумывал услышанную угрозу. — Он собирается убить меня? — не очень серьёзно, но и не совсем шутливо спросил Антон. — Совсем нет! — успокоил Митя. — Кокос хороший! — Ты же теперь тоже ему друг, получается, — объяснил Арсений. — Даже несмотря на твоё неуважение к его творчеству! — возмутился тут же, но сразу успокоился. — Он тебе картину свою хочет подарить.       Оставалось только гадать, какого же цвета будет эта картина, и стараться не думать о процессе её написания.       В комнату снова вошёл Витя. Ни слова не сказал, только сел в кресло-качалку с гитарой и начал тихонько что-то наигрывать, не обращая ни на кого внимания. Антону стало спокойно, но всё же немного стыдно. Он не хотел обидеть дядю Кокоса, потому что тот, судя по всему, был человеком хорошим. — Кокос молодец, — Митя, встав с дивана, занял свободное теперь место за столом. Взял пустую чашку, на дне которой осталось немного заварки. Покрутил пару раз в руках и начал что-то там разглядывать. — О, смотри, — Митя показал дно чашки Арсению, который всё это время сидел на стуле у пианино, и тот подошёл ближе, — у него тут веник. — Точно. И что это? — Проблемы, которые он легко решит. — Ни разу в нём не сомневался, — ответил Арсений и, недолго думая, залпом допил свой чай. Протянул чашку пареньку: — А у меня что? — спросил он и навис над ним, уперевшись руками в колени.       Митя долго вертел чашку в руках, разглядывая гущу. — На лодку похоже. — По-моему, это просто лист, — Арсений тоже внимательно рассматривал чаинки в чашке. — Лодки не такие. Тут, видишь, с обеих сторон почти острое, — показал он пальцем. — О! — воскликнул Митя, как будто его озарение посетило. — Это гондола. В Венеции такие плавают. — И что это значит?       Митя хитро улыбнулся: — Любовное путешествие. — Да ну! — захохотал Арсений. — А если лист? — Тогда — появление новых идей или большая удача, — пожал плечами паренёк. — Вот такое меня больше устраивает! Но, знаешь, пусть лист будет привязан к гондоле. Или гондола будет плавать на огромном листе. Представляешь, как это круто? — улыбнулся он и присел на краешек стола, повернувшись к Антону, будто обращаясь именно к нему. — Любовь, которая принесёт удачу. Или удачная любовь. Может, я встречу музу всей своей жизни! — У тебя же уже есть муза, — довольно напомнил Митя, а Арсений опустил взгляд и ничего не ответил. Митя понял свою ошибку и добавил: — Знаешь, а если это простая лодка, то это тоже может означать любовь или просто друга, который войдёт в твою жизнь. Антон вот, например.       Антон поднял удивлённые глаза, услышав своё имя. Почесал затылок и хмыкнул.       Арсений тоже повёл себя немного смущённо, что было ему несвойственно, отнял у Мити чашку и прошёлся по комнате. — Да глупость это всё! — он поставил чашку на столик с телефоном около пианино. — Давайте лучше гадать по книжкам, — Попов прошёлся до комода с высокими стопками и выудил толстую книгу тёмно-синего цвета. — «В.И. Ленин «Полное собрание сочинений», 32-й том», — прочитал он. — Недурно. Сколько их у тебя? — спросил он у Мити, коротко обернувшись. — Пятнадцать собрал. Не по порядку, правда. — Неплохо, — одобрил Арсений. — По-моему, отличная идея — гадать на сочинениях Ленина! Давай, комсомолец, — Арсений посмотрел на Антона, вырывая того из режима наблюдателя, заставив вздрогнуть, — называй страницу и строчку. Тебе одному сегодня не гадали.       Антон нахмурился сначала, повертел головой, а потом назвал: — Двухсотая страница, восьмая строка.       Арсений пролистал до нужной страницы, отсчитал строчки. — Восьмой нет, есть седьмая. «Надо сделать выбор из этих двух путей к окончанию войны». По-философски, конечно, но это не седьмая строчка. Давай ещё что-нибудь, а то нечестно. — Ладно. Страница сто тридцать девять. Десятая строка.       Арсений снова пролистал к нужной странице и прочитал очень артистично: — «А кризис растёт. Дело дошло до невероятно наглых преступлений со стороны капиталистов-углепромышленников, до порчи и остановки ими производства». — И что это значит? — Кризис у тебя растёт, — хохотнул Попов. — Из-за меня, что ли? — наигранно игриво спросил он, но ответа не ждал, заставив Антона только привычно смерить раздражённым от очередной глупой шутки взглядом. Музыкант шумно зашагал по половицам, продолжив вглядываться в строчки и через минуту продолжил: — Вы только послушайте, — призвал ко вниманию он, держа книгу одной рукой, и мерно продолжил шагать по комнате, подняв палец второй руки вверх. — «Нежелание меньшинства (капиталистов) подчиниться большинству — неизбежно. Кто не позабыл всего, чему учит и наука и опыт всех стран, кто не забыл классовой борьбы, тот не будет доверчиво ждать «соглашения» с капиталистами в таком коренном, жгучем вопросе. Большинство населения, т. е. Советы, т.е. рабочие и крестьяне, имели бы полную возможность спасти положение, помешать капиталистам дезорганизовывать и останавливать производство, взять его немедленно, на деле, под свой контроль, если бы не «соглашательская» политика народнических и меньшевистских вождей. Они несут на себе всю ответственность за кризис и за катастрофу», — Попов закончил и вздохнул: — По-моему, у этого парня были какие-то проблемы с перекладыванием ответственности. И с самомнением. — А, по-моему, он… — Да Ленин идиот! — перебил Митя Антона, легко стукнув кулаком по столу. Его возмущение было таким ярким, и даже странным казался тот факт, что все пятнадцать томов сочинений, про которые он говорил, принадлежали ему. — Я тоже думаю, что он всё просрал, — согласился Попов, отбросил книжку и завалился на диван рядом с Антоном. Перевернулся и закинул ноги на спинку, головой свесившись с сиденья. С трудом прикурил спичкой в таком положении, а Митя подобрал со стола и поставил ему пепельницу рядом. — Боролся с интеллигенцией, вы представляете! Это же двигатель прогресса! А он нас к деградации повёл. — И не говори! — согласился паренёк. — У нас и так интеллигенция всегда правила, — решился снова вклиниться Антон. — А остальные были грязью под ногами. — Грязь под ногами стала инструментом для него, — заключил Попов. — Какие-то дикие у него идеи были. Нелогичные… Он же сам тот еще дворянин и интеллигент с образованием. Возможно, в мозгах у него кто-то сидел. Знаете, я думаю, им кто-то управлял. Ну, то есть вы представляете, насколько он — легендарная персона? Хоть и мутная, — Антон тихо вздохнул, предвидя очередной поток мыслей, и не ошибся, а Митя смотрел на Арсения, подперев подбородок двумя кулачками, и слушал с открытым ртом. — Ленин же у нас в народе кто-то вроде Иисуса Христа. А Иисус Христос? Что вы думаете? — он чуть привстал, чтобы глянуть в глаза сначала Мите, а потом и Антону, готовый — он был уверен, — шокировать обоих. Дёрнул ногами, загрохотав диваном и чуть было не сдвинул его с места. — Вы читали исследование Джона Аллегро? Это же целое открытие! Он проследил происхождение христианства через культы плодородия Ближнего Востока. Есть множество подтверждений того, что Новый Завет от и до — литературный приём, хорошо скрывающий культ поклонения грибам.       Антон слушал с трудом, едва удерживая себя от того, чтобы покрутить пальцем у виска или попросить перестать шутить свои безумные шутки. Начав с чего-то более менее здравого, музыкант снова уходил в непонятные теории, и речь его была, как и всегда, на грани честности и неприкрытой издёвки.       Попов продолжал свою мысль: — А образ бога — это образ Великого Гриба, а, как известно, гриб — это небесный фаллос! — скульминировал он громко и продолжил тише, смотря то на Митю, то на Антона. — Есть же куча доказательств! Вы видели все эти фрески, где Иисус в окружении грибов? А вот, например, фреска в какой-то церкви во Франции? Там, угадайте, в виде чего изображено древо жизни? В виде гриба! То есть вы представьте: змей извивается вокруг огромного члена! Невероятно! — он ненадолго замолчал, чтобы поглубже затянуться и выпустить большой клуб дыма, а Антон засмотрелся, сам того не заметив. Невзирая на всю бредовость, которую Арсений не смущался выплёскивать из своей головы, выглядел он притягательно. Шастун был уверен, что в этом и есть секрет его небывалого успеха. — А Иисус — это символ мухомора. Вы вкушаете плоть Христа — вы вкушаете мухомор, чтобы прийти к богу. И вы приходите к нему, потому что вам ёбнуло в голову.       Арсений закончил. Антон не спешил хлопать ему и его лекции, только, подумав, тихо поинтересовался: — А Ленин-то тут при чём вообще? — Всё просто: Ленин — потомок Иисуса Христа. — Но Ленин же существовал… Ты хочешь сказать, что он — мухомор? — не желая того, начал спорить Антон. — Люди видели его, даже плёнка есть! Вон сочинений сколько написал… — Это не мешает ему быть гибридом человека и мухомора. Но дело тут всё-таки в христианстве… — Ленин был против христианства. Что же он, по-твоему, боролся с традициями своих предков? Это глупо! — глупо было всё от первого и до последнего слова, но, кажется, Попову удалось затянуть Антона в эту логическую бессмыслицу. Наверное, сидеть и спорить о том, являлся ли вождь грибом, было крахом его устоявшихся, как он считал, принципов и какого-никакого самоуважения. — Умно же, наоборот, а? — улыбнулся тот. — Разве ты не можешь быть двойным агентом? Говорить, что ты так славно следуешь традициям наших отцов, сетовать за процветание социализма, но при этом внедрять идеи американского правительства? А? — вылупился он на Антона. — Вот откуда мне знать: может, тебя прислали ЦРУ? Они же вполне могли продолжить свой «МК-Ультра», потому что выдумали новый способ подавления воли, помимо того, чтобы что-то впрыскивать в кровь, бить током или давать ЛСД?.. — он замер, посмотрев в стену и потом снова на Антона. — Туда же! Ещё один культ! Мухоморы попросту заменили химией… Вот тебе и на! Холодная война идёт! Ты вполне можешь быть агентом американской разведки, а я об этом даже не узнаю.       Антон в целом-то уже привык, что его голова спустя какое-то время после начала речей Арсения попросту отключалась и переставала функционировать. Спорить Шастун не стал.       Попов снова затянулся и добавил: — Возвращаясь к теме грибов… — он посмотрел куда-то в потолок, будто что-то воображая себе, и сбавив пыл, с каким говорил до этого. — Если честно, мне нравится мысль о том, что змей извивался вокруг фаллоса. Что же тогда он предложил Еве? Отсосать член?       Антон замер и глянул на Митю, которого такие речи ни разу не смущали, как и Арсения, которому было абсолютно всё равно, кто был слушателем его сумасшедших идей. Шастун попытался собрать в единую логичную цепочку поток его мысли, но так и не смог. Допрашивать дальше тоже не стал — иначе сам бы поплатился за своё любопытство.       Он вдруг разом простил Арсения за все его глупости: и за мать, и за обезьянник, и за его бесконечные шутки. Не потому, что он не был в них виноват, а потому, что в такой голове вряд ли могли умещаться понятия о социальных нормах. Антон видел, что его манера мыслить абсолютно чудная, а голова не работала по принципу работы головы нормального человека. Она работала так, как ей угодно, как вздумается, и так, и эдак, и наперекосяк, и задом наперёд. Не могла бы принять даже капли того, что можно отдалённо назвать «правилом» или «традицией». Шастун застопорился опять. Его суждения не поддавались логике. Логика выключалась, эмоции тоже, и оставалось одно простое «ничто» и «всё сразу», что могло бы охарактеризовать Арсения как человека.       Тот вёл свою мысль вперёд, а потом она надоедала ему, и он тут же переключался на что-то новое. Он оставался серьёзным, сверкая блестящими голубыми глазами, и так же серьёзно рассуждал о теориях насчёт Иисуса Христа, Ленина или ЦРУ, а потом начинал хохотать, когда Митя шутил до ужаса глупую шутку. Они разговаривали на равных и, учитывая — как думал Антон, — заносчивость Арсения, это совсем не вязалось между собой. Тем не менее, несмотря на это, несмотря на все последовавшие намёки Мити о том, чтобы принять его в свой новый проект, Попов всё равно отвечал «ты ещё мелкий», но по факту мелким его не считал. Митя был определённо старше своих лет, но Шастуна удивляло не это. Его удивляла открытость. Открытость, общность и абсолютная лёгкость. Никакого осуждения, никаких наставнических советов как с высоты своего опыта — исключительно дружеские.       Антон углубился в вереницу рассуждений и вздрогнул, когда вдали послышался звонок двери. Витя, всё это время тихо сидевший на кресле-качалке с гитарой, никак не встревая в спор, встал и пошёл открывать дверь. Буквально через пару минут в проёме появилась Алёна: в чёрной майке, длинной цветастой юбке и с кучей разноцветных бус на шее. Тяжело дышала. Видимо, быстро шла. — Всем привет, — оглядела она комнату. Антона оценила мимоходом и, как показалось, с лёгким презрением. Из коридора вынырнул Витя, обогнул девушку и вернулся на своё прежнее место в кресло-качалку. — Какие люди! — улыбнулся Арсений, но всё ещё продолжал лежать на диване вверх ногами. Алёна подошла сначала к Мите, потрепав его по макушке, потом приблизилась к дивану, нагнулась и поцеловала Арсения. — А мы тут Ленина обсуждаем. — Не сомневалась, — она села рядом с Митей у стола. — Арс, какие планы на вечер? Поедешь со мной к маме? — К маме? — с опаской переспросил он. — А отца твоего не будет? — Уехал в командировку на две недели. — Слава богу! Тогда поеду, — он откинул голову сильнее, чтобы иметь возможность смотреть на Алёну кверху тормашками. — А можно у вас сегодня переночевать, раз такое дело? — Можно, — улыбнулась девушка и подперла голову кулаком. — Мама всё равно ничего не скажет. Знаешь, ты вот когда перестанешь с папой препираться, тогда и не нужно будет переживать об этом. Переехал бы уже давно спокойно… — А кто сказал, что я переживаю? — возмутился Попов. — Я не переживаю! Хоть завтра перееду! — Меньше слов — больше дела, — улыбнулась Алёна. — Он когда на горизонте появляется — тебя и след простывает. — Он мне ружьём угрожал! — Он шутил!       Митя засмеялся. Услышав его смех, Витя вдруг очухался и полез в карман, стукнув гитарой о пол и заскрипев креслом. Достал деньги, вытянул в руке и попросил Митю сходить за сигаретами, картошкой и молоком. Сказал, что, если на сигареты не хватит, молоко лучше не покупать. Тот, не особенно протестуя, схватив деньги, убежал, а Антон, решив, что после прихода Алёны он точно стал лишним, сказал: — Я тоже пойду.       Арсений по доброте душевной вызвался Антона провожать вместо Вити. Шастун не забыл прихватить свои журналы, попрощаться во всеми разом, и уже после этого они вдвоём вышли в коридор молча, подошли к входной двери. Арсений сложил руки на груди, наблюдая. Так же, не проронив ни слова, Антон зашнуровался. Когда он приоткрыл дверь, только собираясь скромно попрощаться, Арсений вдруг позвал: — Комсомолец! — Антон посмотрел ему в глаза. — Не сходишь со мной послезавтра в консерваторию? Я там играю в шесть вечера. — Я? А… — застопорился Антон и собирался узнать, какого же, собственно, чёрта вдруг зовут его, а не кого-нибудь из близкого круга друзей, но Арсений перебил: — Никто не может: рабочий день же, — он упёрся рукой в стенку с вешалками и обхватил пальцами кривой крючок. — Я бы Серёгу позвал, но у того дела срочные, а Алёна это всё терпеть не может. Сходишь? Если не занят, конечно.       Антон потупился. Все его планы о том, чтобы забыть Арсения и его музыкальный мир, пошли коту под хвост. А Попов вдруг стал таким неожиданно вежливым и смотрел так открыто, что Антону в очередной раз духу не хватило отказать. Он кивнул, сдаваясь явственному и теперь уж точно очевидному обаянию музыканта. Попов улыбнулся. Не широко, а вполне себе скромно и благодарно. — Спасибо, — поблагодарил он тут же. — Туда ужасные зануды ходят. Не люблю в такие места один ходить. Я тебе позвоню. — Только не предлагай, пожалуйста, секс, если трубку возьмёт моя мама, — едко проговорил Антон и удовлетворился своим скромным возмездием.       Арсений засмеялся: — А если ты возьмёшь — предложить? — Антон сжал челюсти, смерив Арсения укоризненным взглядом. Как бы там ни казалось, Попов всё равно оставался собой. — Ладно-ладно! Шучу. Всё, комсомолец, бывай.       На этом они закончили и попрощались. Антон вышел из подъезда на улицу и пошагал в сторону остановки с неожиданно пустой головой. Только когда уже сел в троллейбус, понял, что совсем забыл спросить, почему же в место, в которое, как Арсений выразился, «ходят ужасные зануды», он вдруг решил позвать человека, которого сам же таким же занудой и считал.