Пропущенная сцена

Сначала нет ничего. Ни света, ни звуков, ни опоры под боком — он каким-то шестым чувством понимает, что лежит. Боли нет тоже. Азик ощупывает лоб и едва не стонет от непонимания — ни крови, ни кратеров от бывших рогов. Он не может быть демоном, потому что он ясно помнит, как это у него отобрали — боль — уже фантомная — сковывает голову обручем, в голове гудит рекламный щит, ужас бегает по всему телу дрожью. Он также не может быть человеком, потому что ничего человеческого — того, что саднило под ложечкой, что жгло лопатки и царапало грудную клетку изнутри — тоже больше нет. Азик не понимает уже, кто он. Где — тем более не понимает. Он встаёт — и теряется в пространстве. Кругом буквально нет ничего, и это пугает почти так же сильно, как гнев Сатаны, потому что за всю свою долгую жизнь Азик такого ещё не видел. Ощущения ужасные и никакие одновременно. — Эй блять. Где я? Что со мной? — пустота проглатывает любой звук, и Азик уже сам себя услышать не в состоянии. — Что за приколы? Это новый пранк? Все произошедшие события уже кажутся дурным сном. Будто Азик по-прежнему Азик Митрохин, тик токер с немного повёрнутым на контенте продюссером, кучей подписчиков, а главное — абсолютно свободный и никому ничего не должный. Одна только мысль разливается согревающими волнами по всему телу. — Полно тебе, Азазелло, думать про блага земные. Азик отшатывается, будто ему дали пощёчину. Всё, что срывается с губ — еле слышное «блять». — И сквернословить, — заканчивает голос. — Мне просто очень интересно: я настолько хороший мальчик, что заслужил шанс попасть в рай, или всё настолько плохо, что архангелы прибегают за такой помощью? Он конечно же узнаёт его. Если бы не весь маскарад с темнотой, узнал бы ещё раньше. Трудно не разглядеть призрак того, с кем был — не на словах — чуть ли не братьями. — Выходи, Рафаил, и дай, чёрт возьми, мне нормально всё увидеть. По щелчку — всё становится на свои места. Обстановка такая, какой он помнил её с юношества. Никаких облаков и золотых арф — только величественные мраморные стены и колонны. В обители отца холодно. Азик смотрит с презрением на молодого парня. Золотые курчавые волосы — почти как у Даниэля, — тонкие черты лица. Все архангелы как на подбор — белые, чистые. Эдакая видимость невинности. Чего не скажешь об обычных ангелах, чьими крыльями можно разбрасываться. Рафаил в ответ смотрит с уважением и даже не скрывает этого — пернатые так трогательны в своих неприкрытых эмоциях. Он подходит ближе, Азик зеркалит, только идёт уже назад. — Чего тебе нужно, птица двуличная?! — Азик скрежещет зубами от ярости, вмиг охватившей разум. — Ты же хочешь назад, брат. — Азику хочется крикнуть, что никакие они не братья, но Рафаил опережает — проникает в его голову и начинает копошиться в воспоминаниях. Он находит самые радостные и с особой жестокостью подсовывает их Азику. То, что он так старался скрыть, забыть, отречься — накатывает с новой силой. Начинает душить. — Твоя ярость исходит из страха. Страха вновь быть отвергнутым. Но открой свою душу, Азазелло, сильнейший из ангелов, помоги нам в борьбе с силами зла. Спаси горячо любимый тобой мир, — голос Рафаила без притворства ласковый. В нём — и извинение за приченённые страдания, и надежда, и такая любимая раньше Азиком открытость. Азик падает на колени. Ощущение, что в нём ковыряют тысячами мечей всех воинов Рая. Крик застывает, не успев родиться в груди, и рёбра изнутри будто царапает какой-то зверь. Ему панически страшно. Он не хочет всего этого. Заберите. Вырвите вновь. Заберите-заберите-заберите. Ты хочешь этого. Да, хочу. Прими это. Я не выдержу. Ты сильнее, чем думаешь, Азазель. Он слышит хруст костей и какой-то треск, а сразу за ними — шелест. Становится так тяжело держать тело, что он вот-вот рухнет. От боли не остаётся ничего. Рафаил заботливо поддерживает его под рёбра. Азик не может поверить. Это какой-то бред. Но непомерная тяжесть говорит об обратном. Когда Азик находит в себе силы подняться, Рафаил протягивает ему меч. Он узнаёт эти письмена, это сверкающее лезвие и точёную рукоять, сделанную специально под его, Азазеля, руку. — Если я сейчас возьму его, то без труда вырежу здесь и тебя, и половину Рая заодно. Даже до папочки доберусь, — он скалится, шатаясь от веса новых крыльев. Он хорохорится, чтобы справиться с мечущимся внутри сгустками самых разных эмоций. В нём столько человеческого, сколько во всех людях вместе взятых. — Я знаю. Я верю тебе, Азазелло. Верю, что ты сделаешь правильный выбор. — А ангелы всё такие же засранцы, которые не считаются с мнением других. Я, может, не хотел этого. — Хотел. — Азик закатывает глаза. С ним совершенно бесполезно спорить, потому что Рафаил читает его как раскрытую книгу. Азик решается. Меч в руке лежит так правильно, так приятно, будто не было этих тысяч лет разлуки. Приятный озноб проходится от кисти и выше, охватывая всю руку, а затем и грудную клетку. — Я по-прежнему ненавижу тебя, брат, — так ядовито это слово разносится по языку. — Я ненавижу всё здесь... И я так рад снова оказаться в этих стенах, — последнее он шепчет одними губами, но Рафаил конечно же все слышит. Азик крутит в руках меч, в глазах — огонь предвкушения. — Даниэль, я скоро буду, — усмехается он. Взмах мощных крыльев сбивает Рафаила с ног. — Ну здравствуй, Мурзилка.

***

Даня так близко и ластится, как кот самый настоящий. Азик чувствует его тёплое дыхание на лице. Он закрывает глаза и умиротворённо улыбается. — Я так обрадовался, когда увидел тебя в цирке, — шепчет Даня, ласково проводя по Азиковым волосам. Цвет не мешало бы обновить, но Азик ещё не знает, входит ли это в ангельские заводские настройки — иначе придется вручную. — В циркве, — машинально поправляет Азик и тут же смеётся, когда Даня легко пихает его в плечо. — Извини... Ну да, ты говорил. Ни один раз при чём... — И готов сказать ещё много-много раз! — пылко перебивает Даня. — Ты... ты был таким красивым, — ангельская рука скользит по уху, вдоль шеи, по груди. Азик задерживает дыхание. — Таким невероятным. Этот меч, его прямо Он создал? — Он, он, — Азик смеётся — такой уже этот ангел по-детски наивный, смотрит так, будто Азик сейчас ему все секреты мира расскажет. Даня кивает и хочет спуститься рукой ниже, но Азик останавливает — прижимает его ладонь к груди. Даня чувствует под пальцами Азиково сердце — самое настоящее и самое пылающее. — А твои крылья, — Даня снова сбивается на шёпот, в голосе — неподдельное восхищение. — Они такие большие, такие белые, такие... — он задумывается. — Покажи, пожалуйста, — и смотрит так умоляюще, что Азик даже при желании не смог бы отказать. Он вздыхает — вспомнить бы, как их правильно призывать, — а затем вздрагивает, когда крылья начинают медленно прорезаться через кожу. Азик ещё не умеет — всему нужно учиться заново — раскрывать их одним махом, поэтому больно. Он стискивает зубы и ладонь Дани на своей груди. Ангел в ответ смотрит сочувствующе. — Извини, я не знал, что это пока... вот так. — Ничего. Боль тут же проходит. Зато так я ничего не разбил, — Азик улыбается и тут же сбивается, потому что взгляд Дани, направленный ему за спину, слишком красноречив, слишком откровенен. Азик вспоминает, сколько раз вытворял это с Даней. Низ живота начинает сводить. Азик сглатывает. — Можно я?.. — ангельские пальцы на груди немного сжимаются и тут же расслабляются. — Можно, — Азик отвечает раньше заданного вопроса, тут же тушуясь от своей нетерпеливости. — Тогда ляг, пожалуйста, на живот. Так мне будет удобнее. Азик повинуется. Даня неловко отползает чуть в бок, давая больше места — крылья занимают чуть ли не половину кровати. Это ощущается слишком интимно, слишком открыто, но Азик готов довериться. Он бы отдал Дане и свою душу, если бы та была в его власти. Если быть откровенным, то Азик даже готов пасть заново ради этого ангела. Даня невесомо касается крыльев раскрытой ладонью, ведёт вдоль длины, и это уже ощущается так, что спина покрывается мурашками. Пиздец. — Какие они мягкие, какие нежные. Девственные, — Азик с придыханием смеётся, понимая, как это звучит — Даня лишает девственности его крыльев, ну надо же. — Азик, ты просто замечательный, — приговаривает Даня, аккуратно пробираясь дальше в само оперение и ближе — к лопаткам. Даня прекрасно представляет, что нужно делать. Азик готов расплавиться прямо сейчас. Уверенные, но такие осторожные касания, на пробу, чтобы ни в коем случае не навредить, кружили голову. Он так давно не мог позволить себе полностью расслабиться, отдать контроль кому-то, что сейчас это всё ощущается падением с обрыва. И Даня, чёрт возьми, его поймает. Азик всхлипывает, когда Даня нежно массирует большими пальцами короткие пёрышки у самых корней и одновременно целует между крыльев. Слишком много новых ощущений, слишком остро, слишком-слишком-слишком. — Умница мой, — воркует над ним ангел, в ответ Азик лишь выгибается в спине то ли для того, чтобы быть ближе, то ли чтобы отстраниться как можно дальше. Даня останавливается, вновь идёт вдоль крыльев, слегка зарываясь пальцами в оперение. Следит за реакцией очень внимательно — Азик объяснил ему, что то, что нравится одному, может быть вовсе неприятно другому. — Да-ань, — прерывисто выдыхает Азик, стоит Дане дойти до края крыльев и ласково пощекотать. Азик чувствует себя таким неопытным — столько раз доставляя удовольствие Дане он даже не мог проверить, как это ощущается на себе. Даня оставляет влажный след языком вдоль позвоночника, наскоро касается губами крыльев — это отзывается новой волной дрожи, но уже в руках. Азик сжимает подушку, в неё же утыкает раскрасневшееся лицо. Первые стоны выходят глухо и почти не слышно. Даня несогласно останавливается. — Подними голову, пожалуйста. Я не продолжу, пока не буду слышать, что тебе хорошо. — Даже приказ звучит трогательно, но Азику сейчас не до этой трогательности. Он чертыхается и нехотя привстаёт на локтях. Держать такой вес трудно. Ещё труднее — когда возбуждение бьёт по голове так сильно, что хочется просто распластаться и забыться в ощущениях. — Ты меня изведёшь, — пыхтит Азик. — Они же тяжёлые, Мурзилка-ачёрт. Последнее он выстанывает, но больше от неожиданности — Даня перехватывает его поперёк груди и просто придерживает. Второй рукой он ласково перебирает перья, пробираясь вновь ближе к верхнему краю крыла. Даня не чувствовал там ничего особенного, но Азику нравится, и он будет ласкать там столько, сколько понадобится. — Тогда я придержу, — шепчет он Азику на ухо, а затем — трепетно целует в шею. Азик прикрывает глаза от удовольствия и чувствует, как пальцы со знанием дела перебирают перья. Поцелуями Даня перебирается вновь на шею, руками — за ними, концентрируясь теперь только на основании крыльев и острых лопатках. Азик и без того был чувствительным в этом месте, но с приобретением крыльев — каждое касание ощущается точно заряд электричества. Азик чувствует влажный язык, проходящий по коже и перьям одним размашистым движением, и не может больше сдерживаться. Он сбивчиво выстанывает имя ангела, просит ещё и больше, делает то, чего стыдился уже очень давно — показывает слабость и уязвимость. Даня шепчет вперемешку с жаркими поцелуями, какой он, Азик, превосходный и нежный, как ему нравится перебирать его крылья, как он его любит. Азик, кажется, говорит про любовь в ответ — он не понимает, что произносит вслух, а что проносится у него в голове с невероятной скоростью. Всё заканчивается после пары рваных — под конец Даня сам непроизвольно сбивается — движений. Азик стонет особенно громко, переходит на всхлип и падает на подставленную руку Дани. Ангел опускает его на кровать осторожно, продолжая поглаживать оперение уже успокаивающе, чтобы ещё ненадолго продлить удовольствие. Целует спину вдоль позвоночника до самой поясницы, чувствуя, как подрагивают бёдра Азика. — Дань, — зовёт Азик, и его голос теряется в подушке. Даня тут же поднимается, встречаясь с ним взглядами, и улыбается довольно, будто не он сейчас проделывал все это, а с ним. Даня наклоняется ближе, и Азик, извернувшись, с жадностью целует его. Азик ворочается и невольно стонет в поцелуй, когда возбуждённые крылья касаются постельного белья. Они снова лежат бок о бок, руки ходят по полуголым телам. Кожа под пальцами ощущается прикосновением ада — такая горячая. — А ты же... — осторожно начинает Даня, отстранившись, но все равно находясь в паре сантиметров от лица Азика. — Ты же навсегда теперь ангел, да? — неуверенно, с опаской, смотря огромными чистыми глазами, в которых — щемящая нежность и вот сейчас уже — страх. — Ну конечно, Мурзь, — улыбается Азик. — Конечно навсегда. Пока, конечно, мне снова не... Договорить ему не даёт указательный палец, прижатый к губам. Даня отрицательно машет головой, выражая своё несогласие. — И ты вернёшься туда? — куда, он не уточняет, но это совсем и не нужно. — Ко всем? Ко... мне? — Даня не дышит даже, надеясь и боясь получить ответ. — Нет, Дань, — Азик отворачивается. Ему так чертовски стыдно, как не может быть стыдно бывшему — и ставшему вновь — ангелу, а тем более — как правой руке Сатаны. Он очень хочет, чтобы правда было так, как рисует у себя в голове невинный влюблённый Даня, очень хочет, но... Слишком много «но», и нежелание смотреть прямо в глаза Богу — даже не самое большое. — Я не вернусь, даже если их заберут вновь. Эй! — Азик тянется стереть большим пальцем только-только появившуюся слезинку в глазах Дани. — Мурзь, то, что я не вернусь, не значит, что мы не будем видеться и не будем вместе, слышишь? — Даня согласно кивает. Азик тянется для звонкого поцелуя в нос. — Я буду ждать тебя здесь всегда, бери чаще всяких коммандировочных — без Григория желательно — и прилетай. Мои двери всегда будут открыты. Даня всё-таки роняет одну слезинку. — А я, пожалуй, присмотрю здесь за человечеством.