Пропущенная сцена

Азик чувствует что-то резкое, выворачивающее наизнанку со всеми внутренностями. Вот он настраивает свет для очередного тренда, а сейчас — его сгибает пополам и начинает драть в районе груди дьявольскими когтями. Он скулит через стиснутые зубы и падает на колени, задевая кольцевую лампу. На коридоре кто-то начинает шуметь. — Посмотрите все в окно! — кричит, кажется, Лиза, новенькая в их хаусе. Азик хорошо, если помнил имя их продюссера, — Рома? — не считая это очень важной информацией для демона. Сейчас придется запоминать все по новой. Азик поднимает голову и на пару секунд даже забывает о боли. Небо окрашивается золотым, как бывает, когда солнце готовится стать закатным, в самые ранние часы. Только намного ярче и... Божественнее. В самом центре можно разглядеть мерцающую полосу солнечного — как можно подумать в первую очередь — света. — Твою мать, — шипит Азик в оцепенении. О боли он не забывает — она проходит, будто и не бывало. Азик прекрасно понимает, с чем это связано. Он чувствовал похожее только раз в жизни, но этого хватило, чтобы запомнить и избегать всеми возможными способами. В первый раз он попал в самый эпицентр. Тогда кровоточил каждый орган, кожа лопалась от напряжения, а он не мог даже кричать. Тогда крови и сажи было больше, чем Тридентском соборе, когда он собственноручно вырезал всю процессию. Тогда пытки в аду впервые показались детским садом. Тогда он едва не умер и сотню раз пожалел, что его спасли. Азик не хочет думать, сколько людей погибло мгновенно. Сейчас же пришествие ощущается обычным тревожащим чувством за грудиной. Что-то остаточно-демоническое проросло внутри либо же это был сигнал именно ему — иначе зачем ему вообще чувствовать подобное? Он вышел из игры, его вышвырнули, справляетесь сами. — Что ты там развернул? — спрашивает продюссер за дверью. — Ты куда собираешься? — он смотрит на лампу на полу, спутанные провода, на то, как Азик быстро натягивает джинсы. — Тебе тик ток снимать, новый тренд вышел, и вообще можно подумать уже про пес... — Пошёл нахуй, — шипит Азик и проскакивает мимо. Рома — он всё-таки вспомнил его имя — привык к такому поведению, и ничего не говорит, за что Азик благодарен. Он выскакивает на улицу, одной рукой застёгивая куртку, а второй — вызывая такси. Пробки длятся бесконечно долго, и Азик молится — иронично, не правда ли? — только бы не опоздать. Азик сам не понимает, что творит — когда он должен, казалось бы, бежать от этого, спрятаться как можно дальше, он рвётся туда так, будто вся жизнь от этого зависит. Он даже не знает, что хочет там найти. Внутреннее чувство противно нашёптывает правильный ответ, и он кажется самым вероятным и самым невозможным одновременно. Только бы это было оно. Только бы это было все, что угодно, кроме этого. Азик выходит из машины и первым делом не видит ничего. Типичный двор типичной подмосковной многоэтажки. Это произошло не здесь, но внутреннее чутьё разрывается прямо в эту секунду, накаляясь до невыносимого и крадя всё больше кислорода из лёгких. Он хочет уже развернуться и уйти, но замирает. Его крупно встряхивает, а сердце больше не бьётся — оно грохочет, отдавая в уши до нестерпимого грохота. Звенит так, будто он вот-вот упадёт в обморок. Он видит Даниэля, лежащего посреди детской площадки, окровавленный ангельский меч — он узнаёт его, он блять с закрытыми глазами вычислит его из тысячи таких же, — а рядом Рафаила. С окровавленными руками. Смотрящего на него, Азика, так по-блядски скорбно, что хочется ему врезать. Избить и оставить вот так, чтобы больше никогда не видеть этого виноватого взгляда. — Что ты сделал... — голос утрачивает все оттенки, остаётся только бессильный шелест. Азик прочищает горло, чтобы повторить вопрос. — Что ты, мать твою, сделал?! — Азазель, я... — Ты отрубил ему крылья? За что? Что он сделал?! Даниэль же... — Азик запинается. Его начинает трясти, он, кажется, перестаёт контролировать своё тело. — Блять, да он самый чистый ангел, которого я видел в своей жизни, адской, земной и небесной! Он не может подойти, он и шагу не может ступить ближе, его сковывает по рукам и ногам невидимыми цепями ужаса. — Это не я, Азазель, клянусь тебе... — Рафаил, чёртов архангел, посланник небес и их же палач, вот-вот заплачет. Азик ему не верит. Рафаил подбирает меч и протягивает его Азику. — Пожалуйста, убедись в этом сам. Азику до оцепенения страшно касаться его, но он решается и подходит ближе. Ради Даниэля. Вспышка ослепляет его. Он видит небесный свет, видит дом, видит Даню и меч, то, как он замахивается и собственноручно... Азик зажмуривается и отбрасывает оружие. Оно бесшумно оседает на траве, пачкая ангельской кровью. — Рафаил, я... Зачем он это сделал? Зачем пришёл ты? Ты же обещал мне. Что происходит? Я.. я совершенно без сил, я не могу помочь... — Азик второй раз в жизни чувствует себя таким беспомощным и слабым. Первый раз был тогда, в пустыне. — Я всё сделал сам, не переживай, — Рафаил подходит ближе, Азик ему это позволяет. — С ним все будет в порядке, только помоги ему пожалуйста. Он сделал это, чтобы.. быть с тобой. Азик перестаёт дышать. Ему это показалось. Рафаил не мог сказать этого, Даниэль не настолько.. глуп и влюблён, чтобы жертвовать всем. Рафаил не настолько глуп и влюблён, чтобы его спасать. — Я присматривал за ним. Я знал, как больно это бывает, и хотел помочь. Он рвался. Хотел обратно на землю, но его не пускали. Он решил... — А что решил ты?! — Азик чувствует, как хлещет внутри ярость, взявшаяся из ниоткуда. — Будешь всех сейчас спасать вот так, кто влюбится в меня? Думаешь, так ты сможешь искупить то, что было между нами? Сможешь вот так просто нарушить данное обещание? — Азик наступает, Рафаил же даже не шевелится. Только смотрит скорбно-скорбно и поджимает губы. Пусть засунет свою ангельскую скорбь поглубже, иначе Азик... Рафаил так неожиданно падает на колени, что Азик отшатывается сам. — Я не боюсь гнева Сатаны. Я готов принести жертву тебе, как искупление своего самого большого греха, — он не врёт. Он не врёт и готов сейчас даже пасть вслед на Даниэлем — это видно в чистых золотых глазах, — если так решит Азик. Если прикажет ему. — Я давно простил тебя. Мне не нужна твоя жертва, — Азик касается его щеки тыльной стороной костяшек, проводит очень ласково, почти невесомо. Рафаил откликается мгновенно — прижимается к руке, как к мощам самого святого из всех святых, прикрывает глаза. Ресницы его становятся влажными, и по щекам текут две золотые слезинки. — Ты мне нужен живой и на небесах. Пожалуйста, возвращайся, пока его ещё нет здесь. Пожалуйста, живи, — пальцы дрожат, Азик стирает влагу с одной и другой стороны, убирает руку. Рафаил открывает глаза. — Позаботься о Даниэле, Азазель. — Обязательно. Он делает шаг в сторону лежащего ангела — сердце пропускает целую серию ударов — и слышит тихий шелест крыльев за своей спиной. Меч пропадает вместе с кровью. Даниэль открывает глаза.