Пропущенная сцена

Крови столько, что его даже мутит. Едкий запах вгрызается в кожу, пачкает чёрные одеяния, красит волосы в липкий с отдающей краснотой на кончиках. Он смотрит на свое отражение в ванной. Ему бы даже пошёл красный цвет волос. Под стать красным всполохам в глазах. Наслаждение пульсирует и разгоняет кровь — уже собственную — по венам, он дрожит от возбуждения и восхищения. Человеческая натура поистине прекрасна. Если мертва и изуродована. Кто-то ещё набирается наглости простонать одними губами какую-то молитву. Его коробит. Одного движения пальцем достаточно, чтобы раздался приятный хруст, а за ним — тишина. Он блаженно улыбается и прикрывает глаза. Расправляет руки. Впитывает, как хлеб совсем недавно впитывал вино, мучения, физически ощущаемые в воздухе. Наслаждается тишиной. Под куполом — лики святых. Он смотрит на них, и хочется смеяться. Хохотать так, чтобы сам чёртов Рафаил услышал. — Аве Мари-ия, — тянет он, подражая до смешного жалкому голосу совсем недавних певцов. Невозможно было слушать — как будто им всем кажется, что, чем тоньше и противнее они пропоют, тем ближе будет к ним Господь Бог. Глупцы. Богу плевать даже на своих сыновей, и уж тем более плевать на таких низших, как люди. Он только что вырезал под три сотни его самых ярых последователей, и где кара небесная? Не это ли самое яркое доказательство его безразличия? Он подбирает золотой кубок, выливает вино на пол, и оно смешивается с реками крови. Вновь подходит к ванной, в которой совсем недавно омывали ноги — таинство Евхаристии смешило его каждый раз, — и зачерпывает кровь уже оттуда. Трудно в Тридентском соборе сейчас найти хотя бы одно живое — бескровное — место. В ванной её столько, что заполняет сосуд до краёв. Он жадно смотрит на то, как золото становится багряным, как струйка стекает по резному боку, тонкой ножке, пока не падает на пол. Отзвук возносится под своды собора, где даже белокурые курчавые головы запятнаны брызгами. Густая терпкая жидкость опаляет горло, мажет губы, капает на простой дощатый пол — он пьёт слишком жадно. Кровь пьянит слишком быстро и намного крепче вина. Рукав вытирает измазанные губы — чёрная ткань вряд ли станет ещё чернее, — потому что «негоже такому прекрасному лицу быть грязным». Он готов окрасить кровью все, до чего сможет дотянуться, но лицо — никогда, раз так угодно мессиру. — Азазелло, неужто ты решил начать пир без меня? Он благоговейно — пьяно — улыбается прежде, чем обернуться к Владыке. — Мессир, я вас ждал. Нужно же было удостовериться, что эта кровь достойна ваших уст. — Азазелло подходит и опускается на колени, свободной рукой нежно обхватывает руку Владыки, целует перстень. — Испробуйте. — Второй рукой он протягивает кубок. Сатана пьёт так же жадно, разбрызгивая капли и шумно глотая. Азазелло в его ногах широко раскрывает рот, обнажая клыки, и вытягивает язык, ловя убегающую из рук Владыки струйку. Когда оба наконец насыщаются, Азазель встаёт и принимается выхаживать кругами, выжидая. Горделиво скалится, кусает губы при виде нового изощрённо убитого тела в рясе. — Как вам моя шутка, Мессир? — Отлично. Мне всё нравится. Азазелло аж порыкивает от удовольствия. Лужи под ногами чавкают. Он чувствует, как начинает застывать кровь — руки по локоть стягивает, к ногам липнет плащ, волосы придётся распутывать ведьме, не иначе. — Знаете, они все такие свиньи. И дураки. Думали, если нажрутся хлеба с вином — к ним сам Иисус явится. А явился я, — он заливисто смеётся, зачерпывая ладонью кровь из ванны. Вылавливает наиболее жирный сгусток и слизывает с руки. — А знаете, сколько важных чинов здесь было? Сейчас скажу! Азазелло начинает выхаживать вдоль рядов трупов на скамьях — считает. Каждого он пометил по-особому — папским легатам выцарапал глаза, генералам монашеских орденов отрезал одно ухо, а аббатам — другое. И так ещё нескольким именитым постам. — Итак, у нас есть четыре папских легата, два кардинала, три патриарха, двадцать пять архиепископов, целых сто шестьдесят семь епископов, семь аббатов и семь генералов монашеских орденов, — декларирует он, буквально светясь от наслаждения. — Бог ты, Азазелло! Мне тебя прям расцеловать тебя хочется, — смеётся Сатана, опьянённый то ли выпитым, то ли действительно впечатляющей статистикой. Упоминание Бога кажется очень смешным в сложившейся ситуации. — Ты хоть понимаешь, что этот день станет последним для этого братства и собора в целом? — Азазель согласно урчит, скалясь алтарю и каменным статуям ангелов — на удивление, нетронутым. Недовольно цокает языком и стремительно набирает ещё один кубок. — Посмотри на это. Посмотри, что мы может сотворить одним движением пальца! И представь, на что мы способны, — Владыка, беря пример с демона, оборачивается к алтарю, но смотрит куда-то мимо него, расправляя руки. Азазель тем временем, напевая «Ave Maria» — точно издеваясь — взбирается на алтарь и переворачивает кубок над головой ангела. По каменным волосам и лбу стекает кровь, льётся в глаза, пачкает крылья и серое, изрытое трещинами, одеяние. Азазелю до дрожи, до приступа сумасшествия смешно, и он не сдерживается. — А теперь представь, на что мы станем способны вместе с Антихристом! — заканчивает Владыка и присоединяется к смеху. Демоническое эхо разносится по всему пространству, будто прямо под ними развернулась земля, и Ад хлынул наверх. Азазель весело подбегает к Мессиру и подставляется под руку, чтобы его ласково почесали меж рог, взъерошили тёмные волосы. Он смотрит снизу вверх так, как самые ярые фанатики — на лик святого, как на чудо, как будто от одного этого существа зависит вся его бессмертная жизнь. Он всегда будет служить Мессиру. Он пойдёт на всё, если так будет угодно его Владыке. Он вырежет весь этот чёртов мир ради одной его улыбки. — Что вы там говорили про поцелуи, мой Господин?