Пропущенная сцена

Каждый удар будто выбивает одно воспоминание. Шесть — «а какая она на вкус?». Семь — «мы замолвим словечко в раю». Восемь — «поцелуй меня, Азик». Девять — «я так люблю тебя». Десять — «мне не нужен без тебя рай». — Блять, — скулит Азик, ремень бьёт особенно сильно, затем резко — ещё раз, недовольно. Азик от боли даже не может вдохнуть толком, уже жалея, что дал слабину и сбился. — Одиннадцать? — просит он, заранее зная ответ. Сатана обманчиво мягко гладит красные ягодицы. — Это был штрафной, Азазелло, — Азику не нужно оборачиваться, чтобы знать, что мессир плотоядно ухмыляется. Чуть ли не облизывается. Он не меньше Азика любит трахать сразу после таких вот наказаний — когда кожа едва не пылает, горит соблазнительным гранатовым цветом, когда наиболее чувствительно и каждое касание точно новый удар. Может, поэтому наказания следуют за любую промашку — будь то потеря антихриста или же взгляд не в ту сторону. Азик призывно подмахивает бёдрами. Мессира два раза просить не нужно. Очередной удар заставляет Азика выгнуться, цепь на шее звенит, натягиваясь. — Одиннадцать. — Хороший мальчик, — и Азик довольно урчит. Потому что это ни черта не похвала, это шипение настоящей змеи в самое ухо, это угроза, это насмешка и издевательство. Похвала осталась где-то там, вместе с «ты такой прекрасный, самый чудесный, самый-самый на свете» и тем более с «я никогда тебя не оставлю». Два последних удара он не замечает, давая волю слезам. Это от боли, а сейчас это синоним удовольствия. Это никак не связано с блядским ангелом. Азик приходит в себя, когда его грубо опрокидывают на спину и тянут за цепь куда-то. Он падает на пол, лицо оказывается напротив ширинки. Что-то идёт не по плану. Настроение мессира даже для Азика остаётся загадкой, поэтому он, справляясь с дрожью в руках, тянется пальцами к замку. Высвобождает легко и быстро — приноровился уже. Головка исходит смазкой, Азик с жадностью слизывает её. Его требовательно дёргают за цепь, чтобы не возился и не любезничал. Правильно, с Владыкой нужно совсем не так, как с другим пернатым, идущим пятнами только от близости Азикового лица к паху, стонущего так красиво, что отзвуки арф в раю казались уже не такими божественными. Он глотает сразу и на всю длину. Не давится, как хотелось бы, и наигранно стонет, зная, как мессиру нравится, когда вибрирует глотка, как ему от этого приятно. Пальцы зарываются в волосы, ещё чуть-чуть — и снимут скальп. Раньше его волосы перебирали, даже такими детскими касаниями желая доставить удовольствие. Сейчас все по-другому, и это единственно правильно. Азик жмурится, в очередной раз насаживаясь ртом, слышит что-то из разряда похвалы-стона, отгоняет непрошенные мысли прочь — сейчас это сделать так просто. Улыбается с членом во рту. Рука Сатаны останавливает, и большой палец нежно проводит по губам. Сперма и слюна размазываются. — Такой хороший, — снова повторяет он. Азик напрягается — ласка его мессиру просто не свойственна. В фильмах после такого тут же идёт пощёчина. — Всё грезишь о своём ангеле? Думаешь, он тебя любил, да? Вот она. Наотмашь. Азика рывком подбрасывают за цепь. На шее точно останутся следы, и даже тоналка не поможет. Бросают на кровать. Рука ложится на шею и придушивает, когда член входит даже резче, чем Азик предполагал. Он снова скулит, ему затыкают рот. Темп сразу становится таким быстрым, что ноги подкашиваются. Азик привык получать кайф от чего угодно, и ему нравится. Он даже даёт волю слезам, потому что Ему так угодно, потому что если не заплакать сейчас — потом будет только хуже. Слёзы в программу тоже входят. Мессир смотрит так проницательно, пока Азик старательно отводит взгляд, постанывая в руку. Рука сжимается сильнее, смотрясь такой огромной на фоне тонкой — буквально лебединой — шеи, но Азику так даже лучше. Он стонет громче и переводит взгляд, сверкая взявшимися красным глазами. Издевается в ответ. Мессир попал в свою же ловушку — раз из раза причиняя Азику все больше боли, он приручил его к ней. Сатана наклоняется и рычит на ухо, сгибая пластичного Азика пополам. Ладонь не убирает, и Азик шаловливо выводит на ней узоры языком, периодически особенно красиво закатывая глаза. Потому что его мессиру так нравится. — Тебя никто никогда не полюбит, Азазелло. Ты никому не нужен. Только мне. Потому что я добр. И милостив. Азик даже умудряется саркастично угукнуть, за что получает пощёчину уже настоящую. Слёзы, противореча всему его виду, льются, стекают из уголков по крашеным вискам, затем по подушке. Сатана ласково слизывает их, немного замедляясь. — Вы правы, мой господин, — выгибаясь в спине даже грациознее ведьмы Нелли. — Сильнее, пожалуйста-ах. У него слишком блядский вид. Он буквально читает это в глазах мессира. Припухлые губы, выражение полнейшей готовности — и покорности — ко всему, шея с начинающими идти цветом синяками, два багровых засоса на груди — а точно в центре два соска, несколько кровоподтёков по всему телу, где мессир не сдержался и ударил ощутимее обычного. С ним уже вдоволь успели наиграться. Сатана кончает Азику на живот и грудь, несколько капель попадают на него самого, и Азик с проворной готовностью их слизывает. — Мне кажется, вы должны наказать меня, мессир, — и до того, как тот успеет удивиться, добавляет: — За то, что посмел думать иначе. — Тогда считай. — Конечно. Один — белый берет...