Пропущенная сцена

Он не помнит, сколько уже читает одну и ту же молитву. Он перечитал их с десяток, начиная новую с еле теплившейся надеждой, что что-то обязательно сейчас случится. Ничего не происходит. Было абсурдно думать, что молитва призовёт его, но, по правде, всё, что он умел — это карать, скорбеть и молиться. Так он думал. Тихий шёпот подобен шелесту крыльев, и он вздрагивает каждый раз, думая, что вот оно... Пока не вспоминает, что сам же его этих крыльев лишил. Под сводами церкви иногда слышны всхлипы. Он утирает золотые слёзы рукавами длинного одеяния. Рукава эти похожи на крылья, они тянутся по полу, собирая грязь, но ему всё равно на это. Он не станет грязнее, чем после того самого случая. Колени болят, в кожу впивается что-то острое, но так только лучше — наказывать и карать себя в первую очередь, так завещал ему Отец. Эта мелочь — ничто в сравнении с тем, что он сделал с собой, когда узнал. Когда предал по неведению. Он так мелочен перед огромным некогда золотым органом, так неподвижен, что его можно принять за статую, так тих, что приходится вслушиваться в то, что он шепчет. Благо, никого в церкви больше нет. И быть не может. Он выбрал самую заброшенную, самую старую, где сила Бога почти выветрилась. Где он не может ничего, но тот, кого он зовёт мольбами и плачем, приобретает силу. Он заканчивает последнюю свою песнь, и пара капелек падает на искрошенную плиту. Он дрожит от беспомощности и тяжкого чувства упущенной возможности — это первое его пришествие на землю спустя семьсот лет после той самой казни. Которую он совершил, но не знал об этом. Обернувшись, он издаёт слабый стон. Тело парализует, и он не знает, что делать. Так долго готовившись к этому — и это было лучшим исходом в его голове, а сейчас будто что-то бьёт по коленям, и он готов вот-вот упасть — он оказывается совершенно не готовым. В какое-то мгновение ему кажется, что фигуры две, но решает, что у него просто помутился рассудок. — Долго же ты тупил, Рафаил. А я всё ждал, ждал... — голос такой ленивый, едва ли не капризный. Рафаил сглатывает, знает — это не хорошая интонация. — Пока ты домолишься, — будто плевок. — Прости, — вырывается из него прежде, чем он успевает подумать. По правде, даже если бы подумал — сделал бы то же самое. Он не считает себя выше и чище, совсем наоборот, он чернее этого демона, на плечах которого столько грехов. — Азазель, я... — Сам архангел Рафаил на земле, ну надо же. Пёс и палач Рая снизошёл до смертных! — вот оно, напускная ленца переходит в ядовитый оскал, глаза Азазеля расширяются, он смотрит с кровавым восторгом. Рафаилу в равной доле хочется бежать отсюда и упасть прямо здесь на колени. Но ни то, ни другое не будет верной тактикой. Он пришел сюда не за этим. — У меня было задание, и я решил... — И как, управился? Так же хорошо, как со мной? — Азазель не считает нужным дослушивать собеседника и давать ему право голоса. Рафаил открывает рот, но демон отмахивается от его ещё не родившихся оправданий. — А сюда-то зачем пожаловал? Зачем молился? — Я хотел поговорить. Сказать... — архангел замолкает. Он чувствует себя так беспомощно, как ни чувствовал уже семьсот лет. Он, способный стереть этого демона в порошок одним только взглядом, — но не сотрёт, никогда в жизни, и это знает и он, и чёртов Азазель, — робеет и отводит взгляд. Азазель молчит. Яд сочится с его улыбки и капает на пол. Он упивается видом ангела, играет им, ещё не начав что-либо делать. Рафаил всегда был в его власти. Только Азазель никогда этим не пользовался. — Говори, Рафаил. Я не могу стоять здесь столько же, сколько ты решался на разговор, — каждое слово будто отрубает ангелу крылья, — но, видно, так и не решился, — улыбка становится шире, Азазель упивается болью Рафаила, перекатывает на языке каждым, ещё не сошедшим, ядовитым словом. — Я не хотел этого, Азазель, я не знал. Ты же помнишь, тебя привели ко мне, всего в цепях, я не видел твоего лица, я... — И ты даже не знаешь имени того, кого казнишь? — голос срывается на звериный рык. — Ты так беспросветно глуп? Михаила тебе ещё не приводили так? От последнего вопроса Рафаил дёргается, как от пощёчины. Азик расслабляется, демонический смех заполняет собой все пространство. — Так вы всё ещё вместе? Новую собачку не успели завести? — Рафаил хочет что-то сказать, но молчит, давая Азазелю высказаться. Глаза у ангела до того скорбные, что ему смешно. Смешно и хочется блевать. — А у меня вот новый хозяин, не слышал? Сам Владыка преисподней. Рафаил подаётся вперёд, поражённый. Он был уверен, что без покровительства Азазель не останется, не той он породы, но чтобы сам Сатана... По его лицу все можно читать, как по строчкам книги, потому Азазель издаёт смешок. — Чего ты так смотришь? — он начинает выхаживать кругами, как зверь — он и есть зверь, Рафаил, — словно и до этого не находился в выгодном положении. — Когда я ещё был чист, ебался с такими же пернатыми, — Рафаил болезненно морщится и, кажется, вот-вот заплачет. То, что было между ними на небесах, никак не подходило под это ужасное слово. Азазель прекрасно знал, что причинит этим ещё больше боли. — Но меня низвергли, сделав моё имя синонимом порока и грязи. Не думаешь, что и лечь нужно под соответствующего? Рафаилу режет слух каждое слово, каждый звук будто пропитан этим тягучим и терпким, отравляющим на расстоянии. Он давит в себе желание вновь пасть на колени. — Не думаю, Азазель. Но это твоё дело. Я же хотел попросить прощения, я правда не знал, что это был ты. Узнал только на пиршестве, когда не увидел тебя среди всех и меня вдруг поздравили, что я казнил сильнейшего ангела-мятежника. — Надо же, лижут даже после смерти, — и Азазель заливается смехом. — Спасибо, что сказал мне это, я жил, как в тени, и вот ты пришёл, и... — елейный голос вдруг замолкает, когда он, подойдя к архангелу со спины — а тот так верит, что позволяет это сделать и даже не оборачивается, — кладёт руку на светлое плечо. Он совсем не чувствует боли физической, но боль душевная накрывает такая, что лучше бы уж его рвали все демоны преисподней разом. Азазель всхлипывает и одёргивает руку. Он видел всё. Всё глазами Рафаила, его некогда самого чистого и нежного ангела. Видел окровавленные руки и чувствовал боль в спине, будто сам себе пытался выкорчевать крылья. Видел обеспокоенное лицо Михаила, говорящего что-то и пытающегося отодрать эти кровавые ладони от лица. Видел его же, Рафаила, меч, когда он отказался казнить на пару сотен лет, а потом это же лезвие блестит, но в своих руках — когда вновь решился, потому что это единственное, что он умеет делать идеально. Азазель поспорил бы, что нет. Скорбь, как какая-то скрверна, селится в прогнившей демонической душе, и Азазель пытается её выкорчевать. Когти впиваются в ладони до кровавых струек, хвост оплетает ногу и стаскивает до боли. Безуспешно. Рафаил смотрит своими скорбно-слезящимися глазами, и это приводит в чувство. — Если бы я знал, что это ты, я бы никогда так не сделал... И никогда не сказал бы... — Азазель скрежещет зубами. Рафаил будто решает его добить. Или же он настолько ослеплён своим горем, что не замечает... «Я рад, — Азазель слышит злой шёпот над ухом так явно, будто это происходит наяву, — что ты окажешься погребён в пустыне до конца веков. Такие как ты этого заслуживают». Рык возносится к сводам церкви, заставляя Рафаила вздрогнуть. — У тебя всё? — Да, Азазель... — Тогда проваливай, — и, вопреки своим словам, разворачивается сам. У самого входа в церковь к нему присоединяется другая тень, и через мгновение оба исчезают.

***

— Я слышал твои слова сегодня про соответствующего, — Сатана мурчит, как сытый кот — он вдоволь насытился Азазелем и сейчас лежит, очень спокойный и даже довольный. — И как вам, Мессир? — Азазель раболепно целует его плечо и смотрит исподлобья самым покорным взглядом из всех возможных. — Мне понравилось, молодец. Ты был почти хорош, — это «почти» бьёт сильнее плети, Азазель жмурится, — а этот архангел просто жалок. — Я полностью согласен с вами, — шепчет Азазель еле слышно. Он наигранно улыбается и прячет глаза. Рафаил смотрит с небес, и Азазель этот взгляд чувствует.