Пропущенная сцена

Чёрный. Везде чёрный, от него слезятся глаза. Если зажмуриться — тоже будет чёрный. Как символ, знак чего-то ужасного, непоправимого. Как сплошное всепоглощающее ничто или всё одновременно. В чёрном его должны бояться, но выходит, что боится он сам. Чёрный сжимается до одного костюма на нём, который он даже самостоятельно застегнуть не в состоянии. Он чувствует ласковые уверенные пальцы, медленно застёгивающие пуговицу за пуговицей — словно дают ему время собраться с мыслями. Чувствует будто бы пульсирующую дрожь по всему телу, чувствует болезненный спазм в самой глотке, где собрались все самые навязчивые и ужасные мысли, которые он затолкал поглубже, чтобы только не слетели с языка. Произнести всё это — означает предать Отца. Его любовь и веру. Рафаил хочет сказать хоть что-нибудь, чтобы заполнить давящую на перепонки тишину, но выходит просто открывать рот. Он так слаб, так бессилен, он так боится, но Отец почему-то выбрал именно его. Рафаил всё ещё чувствует на себе ласковый взгляд и тяжесть ладони на золотой макушке. Рафаил запускает ладонь в волосы, чтобы это фантомное чувство убрать. Почему-почему-почему он? Почему не Михаил? Даже Азазель сильнее его во много раз, хоть и не архангел вовсе. — Ну вот, — улыбается Азазель, выпрямляясь. Мягкая улыбка трогает его губы, он смотрит очень спокойно. — Ты готов, мой ангел. — Азазель, я не могу. Почему вы все не понимаете, я... Рафаил прикрывает рот ладонью, в ужасе понимая, что произнёс это. — Чш-ш, мой хороший, — тёплая ладонь ложится на щёку, большой палец гладит кожу, собирая единственную золотую слезинку, которую Рафаил смог себе позволить. — Ты со всем справишься. Это только на один раз. Обещаю — на этом закончится, и я буду ждать тебя здесь. Рафаил прикрывает глаза — веки настолько тяжёлые, что держать их становится просто невозможно — и чувствует касание чужих губ. Лёгкое, точно взмах бабочки, и через секунду уже ничего. Глаза открывать не хочется. Рафаил хочет, как в детстве, чтобы закрыл глаза и уже спрятался. — Иди, я буду ждать, — повторяет Азазель. Тот самый, нашёптывающий ласковые слова на ухо Рафаилу, тихо зовущий его, хвалящий, отчего крылья всегда трепещут. Рафаил берёт в руки меч. Все мысли уходят на второй план. Архангела перед собой он не видит, только крылья перед глазами мелькают белыми пятнами. Рафаил знает только, что это Люцифер, его брат, да слышит лязг цепей, в которые его заковали. Взмах — Рафаил больше чувствует, нежели действительно смотрит, как падают крылья. В отражении стали — сосредоточенные молчаливые глаза и плотно сжатая челюсть. Рафаил никогда не видел себя таким и, по правде, предпочёл бы никогда больше не видеть. Отражение тут же меняется — и карие глаза наполняются болью. Он выпускает меч из рук и отшатывается — от него и от практически мёртвой уже пары крыльев. От лязга металла, кажется, закладывает уши — или это эмоции нашли выход и душат слезами? Рафаил падает на колени и обнимает себя обеими руками. Зачем Отец заставил его убить брата? Зачем говорил так, будто это единственно верное решение? Зачем.. Зачем Рафаил подвергает сомнению приказ Отца? — Брат, ты в порядке? — Уриил возвышается очень обеспокоенно и зачем-то протягивает ему меч. Рафаилу приходится задрать голову, чтобы увидеть его светлое лицо. — Зачем мне меч? Я всё сделал, как от меня и требовалось, — слёзы оставляют еле видимый след, впитываясь в кожу. — Да, брат, но, — сердце Рафаила болезненно сжимается. Неужели Отец прознал про его мысли, и теперь казнят уже его?.. — Люцифер не единственный предатель. Рафаила рвёт на части с каждым новым взмахом меча, будто с тошнотворным хрустом он режет не чужие крылья, а свои собственные. Рафаил по-прежнему не думает, только двигается механически и — с третьего раза — уже изучено. С третьего раза уже не страшно подобрать чужие крылья с измазанного пола, уже не тяжело нести их в одиночку, не больно заковывать в цепи на специально отведённых местах. Только плакать с третьего раза хочется раз в сто больше. Рафаил мажет глазами вокруг, ни на чём толком не останавливаясь, потому что ориентир свой — знакомое любимое лицо — он не видит. Он возвращается, чувствуя себя грешно и грязно. Он чувствует, как подгибаются ноги, и позволяет себе упасть, едва переступив порог. Азазель оказывается рядом в тот же миг и укрывает его своими крыльями. — Мой ангел, — шёпот, дрожащие ладони — в нежных руках, Азазель чуть склоняет голову и целует костяшки. Наклоняется ещё ниже в желании заглянуть прямо в глаза, но Рафаил отводит взгляд. — Ты обещал мне. Ты обещал, что это единственный раз, единственная казнь, что предателей больше нет, — не будь Азазель так близко к губам архангела — не услышал бы сдавленный бессильный шёпот. — Я не знал, я клянусь, я не думал, что... — Завтра. Завтра я должен явиться снова и.. заниматься тем же. Отец отвёл отдельную комнату для них, ты можешь себе представить? Они дрожали под моими пальцами, пока я нёс их, они... Рафаил прерывается на середине фразы и наваливается на Азазеля, утыкаясь в грудь. Руками шарит по спине и наконец цепляется за основание его крыльев — чтобы держаться или подсознательно защитить хотя бы их, он не знает. — Я чувствую себя монстром, Азазель. Я убил, на моих руках кровь. — Ты вовсе не монстр, мой нежный ангел. Я люблю тебя, всегда любил и буду любить всю жизнь. Помни об этом. Азазель чувствует теплоту его слёз и то, как сильно Рафаил сжимает его крылья в руках. Азазель смотрит поверх него, на молчаливого Михаила, и глаза тускнеют, а за грудиной точно зверь селится и скребёт изнутри. Азазель знает, что Рафаил не сможет уберечь его крылья. Азазель знает, что Михаил отдаст приказ казнить его завтра.