Горькие слезы принца Руперта

Он попадал в баскетбольное кольцо в девяноста семи случаях из ста. Доктор Бёрге был в восторге. Обещал сделать в его личном деле особую отметку… хотя какая разница, насколько Зорий хорош в спорте? В программу его взяли не за то. Но ему все равно нравилось ловить на себе взгляды. Нравилось понимать, что стайка девчонок из проекта «Сирена», лаборантки из проекта «Трубный глас», взрывотехник с полигона в Улла-Юме… и даже сам доктор Бёрге, очень высокий, смуглый, с черными как смоль волосами и карими глазами, глядящими весело и тепло поверх очков – что все они приходят в спортивный зал по средам, чтобы полюбоваться тренировкой Зория. Посмотреть, как он в белых новеньких мокасинах, в облегающих шортах и тенниске с грацией дикой пантеры отрывается от пола и идеально выверенным движением заносит мяч в корзину. Он никогда не промахивался. Ну… В девяноста семи случаях из ста. – Потрясающе, – сказал доктор Бёрге, делая пометки в бумагах. – Готов к завтрашним тестам? Зорий усмехнулся. Челка его была взлохмачена, а двухдневная щетина придавала облику капельку сладкой, богемной небрежности. Его улыбчивым манким губам, его ямочке на подбородке, каждой его родинке и каждой темной точке на радужках глаз. – Порву всех, – сказал Зорий, внимательно глядя доктору в лицо. Но доктор, словно не заметив его взгляда, наклонился к бумагам, а прямо за его спиной в третьем ряду обнаружился беловолосый, широкоплечий громила со стаканом содовой. Сидел, развалившись, широко раздвинув колени, и с громким хлюпаньем цедил содовую через соломинку. Смотрел на Зория. – А это кто?.. Зорий знал весь персонал филиала в Танахе. Беловолосый громила там не числился. Доктор Бёрге оглянулся. Приподнял брови. – А… – протянул он. – Наш новенький. Доктор Каан и профессор Монтгомери возлагают на него большие надежды. – Какой проект? – почти выкрикнул Зорий в спину доктору. Тот уже собрал бумаги и быстрым шагом направлялся к выходу из спортивного зала. – Какой проект? Доктор не ответил. Беловолосый громила перехватил его взгляд, улыбнулся и отсалютовал содовой. Внутри стакана было белым-бело от пузырьков. К пластиковой стенке прилип ломтик лайма, и Зорий ощутил себя им – тонко нарезанным, словно раскатанным по предметному стеклу. И его разглядывают, изучают… Он рывком отвернулся. Взгляд громилы жег лопатки.

* * *

Оказалось, что громила следил не только за ним. Он наблюдал за всеми ребятами из проекта «Гейгер», и Зорию по очереди пожаловались Юхан, Сергей и даже поганец Аатахуа, которому обычно было плевать на все, что не касалось еды и перевода в третью биомеханическую группу. Зорий давно был в третьей биомеханической, так что смотрел на Аатахуа, как на собачье дерьмо. Но общая беда сближает. А беловолосый широкоплечий громила, коротко стриженный, высокий как шкаф, с лепной породистой мордой, как у мраморных статуй у входа в Институт, определенно был бедой. – Его зовут Январь, – сказала Наташа, болтая ногами в черных нарядных чулках. Кружевная резинка выглядывала из-под короткой юбки, но это выглядело небрежно, а не сексуально. Сексуальность в ней, стриженной под каре девчонке, одетой в строгую белую блузку, с квадратной некрасивой челюстью и усталыми покрасневшими глазами, еще только зарождалась. Год-два – и, может, ее застукают где-нибудь в подсобке с красавчиком-лаборантом. Если доживет, конечно. – Это не имя, – сказал Зорий, поморщившись. – Конечно не имя, – кивнула Наташа, поправляя ровный срез волос над воротничком блузки. – Это позывной. Говорят, профессор Монтгомери хочет заманить его в проект «Дубль два». Парни и девчонки, болтавшие на соседних лавочках, затихли и вылупили глаза. Филиал в Танахе – колыбель многих ключевых проектов. Именно тут Зеленого готовили к отправке в Иглоу. Именно тут занимались разработкой программных модулей «Увертюры». Именно тут отбирали парней для проекта «Гейгер», потому что тридцать второй год был не за горами. «Дубль два» считался важным проектом… но на поверку, сколько над ним ни бились, сколько сил и денег в него ни вкладывали, сколько претендентов ни отбирали в первичные тестовые группы – все было впустую. С Наташей, прошедшей «первичку», но не показавшей внятных результатов, лаборанты даже не здоровались в коридорах. Делали вид, что ее не существует, и прикидывали, на какой проект перевестись. Пока этот совсем не стух. Похоже, профессор Монтгомери надеялся, что беловолосый Январь вдохнет жизнь в это болото. – Обо мне шепчетесь? – сказали Зорию в правое ухо. Тот отшатнулся. Беловолосый громила обнаружился за его спиной, высоченный, спокойный. Уголки рта приподняты – словно мастер едва наметил улыбку резцом на белом граните. Потом передумал, но высеченного на камне уже не исправишь. Весь он был – как камень. Белый. Неживой. – Я тебя пугаю, – сказал Январь, глядя в лицо Зорию. Он не спрашивал. Не утверждал. Так, равнодушно информировал. – Почему? – Потому что пялишься, – ответил Зорий с вызовом. Наташа справа от него шумно вздохнула. Грудь под белой блузкой поднялась и опала. Её едва наметившаяся сексуальность, кажется, пошла на прорыв: если рассуждать объективно… если рассуждать ло-ги-чес-ки, – Январь со всех сторон был видным мужиком. А еще он был намного старше их всех. Опытный, наверное… – Я пытаюсь понять, – медленно проговорил Январь, – как функционирует ваш Институт. Твоя подружка ведь сказала – меня пригласили в проект. Ну вот. Думаю, соглашаться ли… Тишина в бело-зеленом (белая галька дорожек, белый гранит ступенек, буйная зелень газонов и живых оград…) дворе Института стала гнетущей. Вербовка в проекты никогда не была добровольной. Это было нечто престижное, почетное… и абсолютно неизбежное, как рассвет по утрам или новый эпизод «Хлипрутской звездной саги» по субботам. – Это чем ты такой особенный, – сказал Зорий, выдавливая из себя слово за словом, – что с тобой так нянчатся? Горло вдруг село, как будто Зорий долго кричал. Или ел много холодного… но теперь, в третьей биомеханической группе, холодное мороженое не могло ему навредить. И долгий крик. И даже засунутая в глотку взрывчатка. Его голос сел не от повреждения голосовых связок. Его голос сел от у ж а с а. Чем таким был Январь, что ему дали право выбора, а не принудили силой? Что это за структура, что это за стихия, что это за математическое множество, философское понятие или биологическое существо, которое Институт Реинтродукции не способен просто взять и подчинить? – Поверь, я совсем, – сказал Январь, глядя ему в глаза, – совсем не особенный. Близость призывно дышащей, облизывающей губы Наташи его не волновала. Зорий брезгливо подумал: он, наверное, по мужикам. Он, наверное, педик. Потому так пялится… Зорий твердо решил не иметь с ним никаких дел (после того раза с Тичем из охранки и так пошли слухи…), но каждый раз, ловя на себе взгляд Января, на секунду обмирал. Его бросало в жар, а потом в холод, как будто из теплого летнего воздуха он проваливался в бетонный колодец. А потом Зорий увидел, как Январь болтает с Аатахуа. Как сидит с ним на балюстраде в парке, покачивая ногой, и смеется, и берет из его рук квадратики шоколада с перчено-горькими листочками врочицы и кристаллами соли. В эту секунду Зорий так взбесился, как сам от себя не ожидал. Стало вдруг совершенно очевидно: никакой перепих с доктором Бёрге ему не светит. Тот вежлив. Улыбчив. Очень-очень добр. И очень-очень далек, словно двадцатилетний, уже отличающийся от людей, модифицированный, не-такой, не-правильный, совершенно особенный Зорий находится от него на другом конце эволюционной лестницы. И их пути не могут пересечься в одной постели. А Январь был… Зорий смотрел на него – и широко, натужно раздувал ноздри. Воздух казался чуть разреженным, пах лихоцветами и таблетками от мигрени. «Поверь, я совсем, совсем не особенный». Вранье. Зорий не знал, чем является Январь, и насколько он далек от стандартной гуманоидной биологии. Но между ними было гораздо больше общего, чем между Зорием и доктором Бёрге, Зорием и лаборантками из проекта «Трубный глас», и даже Зорием и взрывотехником с полигона в Улла-Юме.

* * *

Так Зорий пришел к выводу, что ему нужен Январь. А тот, словно поймав эту мысль телепатически, оборвал разговор с Аатахуа, бросил взгляд через весь двор и улыбнулся.

* * *

– Как тебя зовут? – Январь. – Это не имя. У тебя есть имя? Настоящее?.. Они обжимаются по темным углам, как первокурсники. У Января горячие руки, и это не вяжется с тем, насколько они белые. Идеальные, восковые, как будто его кожа покрыта слоем свинцовых белил. Или из него откачана вся кровь. Но почему тогда он такой горячий?.. – Да, у меня есть имя. – И почему ты… – Ты же не выбалтываешь свое имя всем подряд? – Но ты знаешь, как меня зовут! Весь Институт знает. В туалете ему посвящен десяток надписей самого фривольного содержания. Девочки любят Зория, а Зорий любит целоваться в тени за белыми, прохладными колоннами главного корпуса, пока во дворе Института проводят перекличку среди первокурсниц. В проекте «Медуза» пополнение: Амелия, Пэтти, Коко, Руслана, Зэмбо, Джумаан, Надья… Зорий перестает слушать после десятого имени. Половину этих девочек увезут из Танахе в течение недели. Нет смысла стараться и запоминать. – В чем смысл? Зачем хвататься за эту… кличку? – Потом поймешь. Они целуются так, что захватывает дух; к лицу приливает жаркий, пунцовый румянец, и Зорий ощущает, как тепло и приятно становится в груди. И в животе. И в кончиках пальцев. И в костях… он чувствует каждую свою клеточку, чувствует костный мозг и то, как мегакариоциты фрагментируются, распадаются на крохотные безъядерные кругляши, на эти простенькие тромбоциты, которые затем отправляются в кровоток… Он знает все, что происходит с его телом. Его учили это понимать и ощущать, учили этим ВЛАДЕТЬ, потому что тело Зория – его единственный и главный актив. И теперь это тело – в руках здоровенного, белокожего, беловолосого верзилы. Губы Января впиваются в его шею, сдвигают воротничок рубашки ниже, ниже… Зорий чувствует его язык, но совсем не чувствует, что готов продолжать. – Погоди! Он упирается руками. – Постой! Январь, наверное, найдет кого посговорчивее, – думает Зорий, забрасывая на плечо сумку и оправляя рубашку. От этой мысли становится так горько, что он сбегает с институтского двора, не оглядываясь, раскрасневшийся, растрепанный, и толпа новеньких девчонок, синхронно повернув головы, смотрит ему вслед.

* * *

– Завтра у старшей группы начинаются проверки. – На что? – На проф… – Зорий запинается, – … пригодность. Интересно, этично ли так говорить? Здесь все будто замаскировано. Припудрено тоненьким слоем красивых, безопасных слов. Не «тяжелые, смертельно опасные тесты в лабораториях», а невинные «проверки на профпригодность». Не «подопытные», а «студенты». Не «превращение во что-то, отдаленно напоминающее человека», а «окончательное утверждение на проект». У Января равнодушное, светлое, словно из камня высеченное лицо. Ни единой эмоции. Нет даже тех засечек, которыми несуществующий скульптор когда-то наметил улыбку. Зорий долго смотрит на него, сжимая лямки рюкзака, а потом спрашивает: – Так тебя взяли в «Дубль два»? Или нет? Он делает все, чтобы голос звучал отрешенно. Если этот ублюдок морозится, то и он… он тоже будет… – Я им не подхожу, – говорит Январь. – Просто они этого еще не знают. Зорий непонимающе трясет башкой. В смысле – не знают? Аналитический отдел Института знает всё! Даже о трех волнах космического излучения, которые пробьют атмосферу Земли в тридцать втором. Для этого и готовят проект «Гейгер». Как эти парни могут не знать, что… – Они думают, что я особенный, – объясняет Январь. – А это не так. – Почему не так? – спрашивает Зорий. И чувствует себя очень глупо. Они сидят в глубине парка, прямо на траве, и Январь, оперевшись спиной о дерево, вытягивает свои длинные-предлинные ноги. Зорий прижимается к нему боком и думает, насколько уместно будет улечься сейчас башкой к Январю на колени. – Потому что я – не аномалия, – говорит Январь. И кладет руку Зорию на бедро. – Я даже не ее аспект. Я – последствие. Институт ищет ветер, способный ломать деревья. Но что за польза от уже сломанного дерева? – Сломанное дерево может стать плотиной, – говорит Зорий. И больше ни о чем не думает. Ни о коленках Января, ни о деревьях, ни об аспектах аномалий. Просто бездумно следит за тем, как капля пота ползет по шее Января к вороту простой белой майки. Из-под ткани выглядывает что-то, напоминающее край татуировки, и Зорий успевает рассмотреть мелкие каллиграфические буквы: «Пожелал мне попутного ветра, и улыбнулся еще, криво так, уголком рта. Не знаю, как…» Дальше строчка обрывается. Продолжение скрыто под майкой. Чужая ладонь на бедре – раскаленный металл, и кажется, что если Зорий сейчас снимет шорты, там обнаружится ожог. – Упавшее дерево… – мямлит он, – может на что-то повлиять. Перенаправить человека с одной тропинки на другую. Изменить последовательность событий… Они целуются в парке. Потом – в коридоре, держась за руки, и Зорий впивается в белые запястья Января с такой силой, словно хочет его пометить. На светлой коже остаются следы от ногтей, но Январь не начинает принадлежать ему больше, чем принадлежал до этого. Посмотрев на свои расцарапанные руки, он поднимает взгляд и спрашивает: – Волнуешься? Конечно, он имеет в виду проверки. Зорий долго думает, прежде чем ответить. Потом кивает. Из-за поворота выплывает Зеленый. В нем семь футов и три дюйма, тонкое длинное тело полностью покрыто черным латексом, и каждый шов на нем выглядит противоестественно. Как будто это не одежда, а настоящая кожа Зеленого; а значит, на ней не может быть следов от кройки и шитья. Ноги Зеленого скользят по полу, словно он не идет, а плывет по воздуху, как кукла на веревочках. Или ступает на цыпочках; только пальцы его ног вывернуты не вперед, а назад, как в пуантах, колени полусогнуты и, очевидно, не являются опорой. Голова Зеленого полностью обтянута латексом, глаза укрыты черными лыжными очками, плотно прилегающими к лицу. В стекле отражаются белые полосы стен и пятна потолочных светильников. В латексе нет отверстий ни для носа, ни для рта. Зорий слышал, что сейчас Зеленый отращивает внутри горла новое образование, а значит, дышать ему не обязательно. Все остановились. Зорий – потому что опасался Зеленого и старался с ним не пересекаться. Тот пах землей, плесенью и – на грани восприятия – раздавленными мескальными червями. Зеленый и Январь тоже остановились. Вот только их сковало не отвращение. Какое-то время они разглядывали друг друга. Потом сблизились и медленно, так медленно, что сердце Зория успело сделать свое «тук-тук!» раз тридцать, заключили друг друга в объятия. И оказалось, что Январь – почти такой же высокий, как Зеленый. Если бы он тоже встал на «пуанты»… – Все будет хорошо, – сказал Январь. – Ты только нос не вешай, ладно? Еще пообнимаемся… Он разомкнул свои длинные, сильные руки, и черный латекс отклеился от кожи Января с таким звуком, словно тот за время объятий успел вспотеть. Потом Зеленый поплыл дальше. Пальцы его ног скользили по полу, спина была сгорблена, а лицо опущено. Впервые в жизни Зорий почувствовал отвращение не к нему, а к Институту.

* * *

Они не зря боялись этих проверок. Они все. – Помогите мне пожалуйста! Помоги мне Зорий помоги мне Зорий помоги мне Зорий подожди подожди подожди поговори поговори поговори с доктором Бёрге доктором Бёрге доктором Бёрге доктором Бёрге доктором… Черные нарядные чулки. Белая блузка. Лифчик ее был кружевным, и выпуклый узор проступал сквозь тонкий полупрозрачный шифон. Во время тестирования Наташу расщепило примерно на три миллиона сто тысяч копий. Пошел перекос фаз. Если вообразить время, как дискретную переменную с делением в восемь десятых секунды, то в каком-то смысле Наташа теперь существовала в каждом моменте, и когда одна из ее копий открывала рот – следующая открывала его на восемь десятых секунды позже. Волна докатилась бы до последней копии спустя два миллиона четыреста восемьдесят тысяч секунд, или сорок одну тысячу минут, или шестьсот восемьдесят восемь часов… Примерно через месяц, если вам будет угодно. У филиала в Танахе не было этого месяца. У филиала в Танахе была гигантская, чудовищная проблема в виде трех миллионов ста тысяч одинаковых тел, и перекошенных лиц, и белых блузочек… А еще было то, что шло парами: кружевные чулки, зареванные покрасневшие глаза, вздымающиеся груди… в общем, все то, что у восемнадцатилетних девочек имеется в двух экземплярах. Студентов и лаборантов эвакуировали прямо посреди ночи, используя все силы охранного сектора и оцепив территорию Института. Зория выводили шестеро сопровождающих, и стоило замешкаться, как он тут же получал пинок в спину. Перед ним мужчины в черных бронежилетах и пуленепробиваемых шлемах раздвигали волну женских тел, разрывали белые блузочки, во все стороны летели круглые пуговицы и брызги крови, и много сотен Наташ разом, отставая друг от друга на восемь десятых секунды, умоляли Зория помочь, связаться с доктором Бёрге, сделать что-нибудь… Очевидно, проект «Дубль два» остался без своего единственного подопытного. Стоя на вертолетной площадке, Зорий долго вертел головой, и ветер от лопастей развевал его темно-русые волосы. Перед тем, как его пинком отправили в нутро вертолета, он успел крикнуть: – Где Январь?! После этого все звуки вокруг слились в сплошной стон из ветра, гула вертолетных винтов, тысяч женских голосов и одинокого мужского крика, постепенно переходящего в визг. Потом на голову Зорию нацепили шумопоглощающие наушники, и все стихло.

* * *

В сравнении с Танахе Волград был практически курортом. Бесконечное солнце и бесконечный песок. И бесконечные таблетки. Иногда Зорий пересчитывал их пальцем, раздражая очередь и медсестру, выдающую всем эти маленькие пластиковые стаканчики. Потом он послушно проглатывал таблетки и уходил к бесконечному солнцу, бесконечному песку и бесконечному теплому, глубокому, приятному сну, перемежающемуся судорогами и кружевными чулками зареванными покрасневшими глазами прикладами, проламывающими лица ногтями, впивающимися в щеки, в ноздри, вырывающими веки и мочки ушей тоненьким визгом свистом ветра в ушах одеялом из тел, которые переплетаются, как волокна в свитере а потом растягиваются а потом лопаются … а потом его отпускало. В соседних постелях, а иногда шезлонгах, а иногда гамаках (темные полосы тени, яркие полосы света по всему телу, словно ты тигр или зебра…) лежали Юхан, Сергей и поганец Аатахуа. Разговоры не клеились. Проще было притвориться, что спишь или читаешь, так что Зорий брал свою единственную книжку («Дисперсионная биология в условиях нехронологических аномалий») и открывал белый форзац. Потом переворачивал вступительную страницу с пометками о тираже и редакторах туда, сюда, туда, сюда, до тех пор, пока его не забирал теплый приятный сон без кружевных чулок и прикладов.

* * *

– … это один из самых больших филиалов на материке! У нас такая коллекция! Вот что бы ты хотел посмотреть?! Энергия брызжет из Зория, словно ему не нужно завтра сдавать свой тест. Свое испытание на проф… пригодность. Январь вышагивал рядом, сунув ладони в карманы белых, со стрелочками, красивых штанов. Он не рассказывал, где провел этот месяц, а Зорий не решался спросить. Он и сам плохо помнил, где был, что видел, и простодушно радовался возвращению в родные пенаты. Филиал Института в Танахе выглядел так, словно ничего не произошло. Зеленые живые ограды. Белые каменные колонны. Извилистые дорожки, посыпанные светлым кирпичом. Может, и не было ничего?.. – И что у вас есть? – спросил Январь, разглядывая участок стены в одном из корпусов. Стена была самая обычная. Зорию вдруг показалось, что недавно ее процентов на восемьдесят отстроили заново. Как будто он… Как будто он видел ее разрушенной. – Первые штаммы из проекта «Солнышко»! – торжественно объявил Зорий, выбрасывая из головы лишние, ненужные мысли. – Все ботанические архивы по проекту «Колосок»! Оба коллайдера для проекта «Увертюра»! Он запнулся. Коллекция аномалий в Танахе была необъятной, а его память (особенно после бесконечных таблеток, бесконечного солнца и бесконечного песка) – совсем куцей. Подумав, Зорий вспомнил кое-что и воспрял духом: – «Небесные струны»! – Прямо тут? – спросил Январь. – Прямо тут! – выпалил Зорий, обрадованный тем, что Январь хоть к чему-то проявил интерес. – Хочешь посмотреть? Сам он видел «Небесные струны» всего раз. Они были в рощице за главным корпусом, в отдалении, на большой площадке, выстланной розовым мрамором. Шесть невероятно высоких, черных и совершенно, абсолютно, на триста процентов нематериальных столбов. Радиус каждого – четыре фута. Никто из студентов не знал, к чему крепится второй конец «Небесных струн», а лаборанты и профессора делиться тайной не спешили. А может, они тоже не знали?.. «Небесные струны» выглядели так, словно кто-то ухватил кусочек бесконечно далекого, беспросветно темного космоса, и натянул его изо всех сил. Вытянул, как пережеванную жвачку из комка вытягивают в длинную нитку. А конец этой нитки прилепил к Земле. Какая польза науке была с «Небесных струн», оставалось загадкой. Но, по крайней мере, они эффектно выглядели. – Нет, – сказал Январь. – Мне это не интересно. Зорий уже совсем отчаялся, как Январь вдруг повернулся и спросил: – А белые воды? Они тут есть? Зорий застыл, шевеля губами, перебирая в уме связанные гипертекстом наименования. Потом нахмурился и уточнил: – Проект «Ложнопамять»? Так ее… это… лет десять назад всплыл какой-то косяк, все засекретили, а резервуары вывезли в Эндополис… Едва наметившийся интерес в глазах Января угас. Но вместо того, чтобы отвернуться, он вдруг расслабился. Дрогнули уголки губ, а лицо из каменно-твердого и равнодушного стало умиротворенным. И Зорий, преисполнившись вдруг смелости, привстал на мысках бежевых осенних ботинок и быстро его поцеловал. Губы Января были чуть шершавые. И такие умелые, что у Зория от поцелуев немели ноги и екало в груди. Он обхватил Января за шею – этого огромного, беловолосого, ясноглазого громилу, – вцепился в него так, словно решил выколупать из его спины позвонок, и вдруг спросил: – Может, тогда пойдем ко мне?.. Это – его последний шанс. Наверное. Если он не пройдет завтрашнюю проверку… – А твои друзья? – Их не будет. Аатахуа завел себе подружку – коротко стриженную лупоглазую девочку из проекта «Медуза», – и достал всех разговорами о том, что в ноябре они поженятся. Сергей уже неделю трахался с биоинженером из проекта «Колосок», и в общежитии его видели, только когда у него заканчивались чистые трусы. Юхан, правда, оказался в комнате, но Зорий прогнал его без малейших колебаний. – Вы тут все… такие? – спросил Январь, дожидаясь, когда Зорий разденется. – Какие? – спросил Зорий, стаскивая трусы. Кожу обсыпало мурашками, и он заставил себя расправить плечи, а не стыдливо скукожиться, как подсказывал маленький трусливый мальчик внутри. Тот, который еще был человеком, а не перемахнул через пару дюжин эволюционных ступенек на пути к завтрашнему испытанию. К тому же, даже будь он человеком, ему было нечего стыдиться. У него красивое тело. У него, прямо скажем, невероятное тело. Широкие плечи. Развитые мышцы груди и рук. Тонкая талия, переходящая в поджарый, крепкий зад. Длинные ноги – бегуна или пловца… или чертового баскетболиста, заносящего мяч в корзину в девяноста семи случаях из ста. Волосы на руках, ногах и лобке были густыми, но мягкими и темно-русыми. На карамельного цвета загорелой коже – всего пара родинок и ни одной болячки, ни единого прыщика или шрама. Только член подвел. Стоял, как вкопанный, выдавая мысли и страхи Зория с головой. Тот залился душным, стыдливым румянцем, рядом с Январем снова ощутив себя девственником. Но он ведь не… он ведь уже… Потом Январь поймал кулаком край собственной майки и стянул ее через голову. Был он белый, огромный, и с каждой сброшенной вещью казался все больше. Чертова лепная статуя. На левом предплечье от локтя к запястью было выведено: «Я слишком сильно тебя люблю, чтобы пустить в это пекло. Я лучше…» Это не походило на татуировку. Это походило на сон, который ты быстро-быстро пытаешься записать на руке черной гелевой ручкой. А потом, окончательно проснувшись, обрываешь фразу на середине. – … бисексуальные, – сказал Январь. Зорий моргнул, успев забыть, о чем они говорили. Потом взглянул с удивлением, оторвавшись от изучения чужих рук: – В смысле? Ну, бисексуальные… Какая разница, с кем мы?.. Январь странно усмехнулся. Как будто разница была. Зорий вспомнил, как еще пару месяцев назад испугался своих чувств к Январю. Как презрительно подумал о нем: «наверное, педик». Как сердце заходилось от ужаса, когда его секс (это же можно было считать сексом?) с Тичем из охранки чуть не стал достоянием общественности. Зорий замер с приоткрытым ртом. Он не помнил, почему начал относиться к ЭТОМУ по-другому. В какой момент? Из-за занятий? Из-за телесных практикумов, которые доктор Бёрге проводил по средам, пятницам и воскресеньям? Или из-за биохимической корректировки в прошлом месяце?.. Январь усадил его на постель. Потом опустился коленями на теплый паркетный пол. Склонился башкой к его бедрам, и Зорий теперь видел только белую макушку, белую ложбинку между лопатками и белую, атласно гладкую поверхность спины. Январь поцеловал кожу на внутренней стороне его колена. Поднялся выше, по бедру… добрался до члена. Медленно обвел головку языком – и замер. Зория прохватил озноб. Наверное, даже хуй от испуга скукожился. – Чего, не нравится? – кажется, он хотел это спросить с язвительной ноткой, но в итоге едва промямлил. Парни в гей-порно (обучающие фильмы по понедельникам, уроки сексуального воспитания от доктора Купера…) за работу брались с большим энтузиазмом. Да и сам он с Тичем из охранки... короче, вел себя поактивнее. Не сдержавшись, не вынеся тишины и щебета птиц за окном, Зорий выпалил как на духу: – Хочешь, я тебе тоже? Если ляжешь вот тут, на бок, то мы сможем... Зажевал губу, не договорив. У него была хорошая, большая кровать. На проект «Гейгер» отвалили кучу бабла, так что мужское общежитие обставили с шиком. Январь выпустил изо рта головку его члена, усмехнулся и сказал: – Если ты хочешь. Он не спрашивал. Не утверждал. Как всегда. Просто уведомил – и поднялся вдруг, снова оказавшись большим и каменно твердым, нависнув над Зорием всей тушей. Мы же не так сильно отличаемся! – подумал Зорий, судорожно облизнув губы. – Во мне метр восемьдесят шесть. Я сильный. Спортивный. Я – не хрупкая девчонка! Но почему-то рядом с ним я чувствую… … они устроились в постели валетом. За окном щебетали птички, лента солнечного света проникла между шторами и размоталась через всю комнату. Зория накрыло странное, пьянящее возбуждение. Январь не снял белье, так что Зорий повернулся на бок, поднял руки к лицу – и к чужому паху тоже, подцепив резинку новеньких (в Институте ни у кого не бывает старых застиранных шмоток) трусов. Потянул их вверх – по сильным, мускулистым бедрам. Избавив белый гладкий член от всего лишнего, ткнулся в него лицом, подхватил головку губами, с удовольствием втягивая в рот и даже глаза прикрыв. Хорошо… Январь тоже не стал медлить, и Зорий содрогнулся, ощутив шероховатость и умелость его губ уже ТАМ. Пытаясь привыкнуть (и не спустить сразу, как пятнадцатилетний пацан), отрешился, обнял ладонями бедра Января и принялся водить языком туда-сюда, полизывая то головку, а то и сам ствол, придерживая его ладонью и обильно покрывая слюной. Потом будет легче сосать... Стиснул в кулаке и слегка потянул, сдвигая крайнюю плоть, помогая головке открыться, высвободиться – такой красивой, тяжелой и насыщенно розовой, лаково блестящей от слюны. Взял ее в рот, плотно обхватив снизу губами, и принялся двигать по ней языком. Первое смущение отступило, а то, что творил Январь с его членом, пьянило почище запретного, редко появляющегося в Институте алкоголя. Сразу заглатывать Зорий, конечно, не рискнул. Не стал переоценивать свои силы. Просто обхватил ладонью у основания, стиснул, слегка массируя пальцами, сжимая в такт с движениями головы. Губы быстро устали. Их приходилось напрягать: во рту было слишком много зубов, не для того они, эти рты, создавались... Расслабишь губы хоть на секунду – царапнешь... Размышляя об этом, Зорий снова почувствовал себя взрослым и опытным, промычал тихонько, втянутый в процесс по самые гланды... буквально. Гортань со временем привыкла, и получалось уже заглатывать глубже, старательнее, не давясь. Зорий зажмурил глаза, нахмурил брови, впившись пальцами в чужие бедра… должно быть, выглядел сейчас, как самый недовольный отличник на свете. Но головой при этом двигал азартно, подстраиваясь под движения чужого рта и языка, подаваясь навстречу и легко скользя губами по слюне. Оторвался, бросил быстрый взгляд вниз – и засмотрелся. Должно быть, это единственный случай, когда Января можно было увидеть раскрасневшегося, с алым горячим ртом. Так-то он бледный, как фарфор… Словно заметив его взгляд, Январь тоже прекратил сосать. Уставился Зорию в глаза, обхватив его член рукой и принявшись дрочить – уверенной теплой ладонью без единой мозоли; такое ощущение, что там и линий-то нет! Только мягкая, абсолютно гладкая, скользкая как у змеи кожа. Зорий дрогнул, плотно сжимая бедра и постанывая, а потом нанизался ртом на чужой член, двигая башкой быстрее, быстрее, ощущая, как головка тычется сначала в небо, а потом с чудовищным трудом протискивается глубже – и вдруг замычал, дрожа весь, извиваясь, поджимая живот так, что проступает каждый мускул. В груди сдавило, запекло, как будто туда положили раскаленный кусок железа, а внизу все стянуло, накатило короткой волной – словно прохладная вода в изнуряюще жаркий день; а может, как горячий душ в середине промозглой осени. Уже и не поймешь. Зорий придавил языком чужой член, зажмурив глаза так, что ресницы слиплись от слез, переживая недолгий, но до ужаса сладкий оргазм. – Я сейчас кончу, – тихо сказал Январь. Подался назад, давая Зорию шанс уклониться. Но тот сжал чужие бедра почти до синяков, проживая свой миг удовольствия, постанывая и ерзая по простыням, так их перекрутив, что потом, наверное, придется перестилать, убрав с постели мешающее одеяло, подушки и белокожего, беловолосого придурка, который так не вовремя пытается остановить. – Давай, – свистящим шепотом взмолился Зорий, на мгновение отрываясь от члена и хватая его рукой, поглаживая большим пальцем под головкой. – Давай, давай... Он лизал, посасывал, снова втягивал в рот, толком еще не отдышавшись. – Давай... После оргазма, кажется, расслабился совершенно – обмяк, перестал сопротивляться горлом, из-за чего член Января вошел в него чуть не до самых яиц, – и только дернул кадыком пару раз, пытаясь проглотить, когда рот наполнился теплым и почти безвкусным. … когда отдышались и легли по-простому, голова к голове, Зорий накрыл рот Января губами, словно пытаясь передать его вкус, сплетаясь руками и ногами, не думая ни о чем. А потом отстранился, открыл глаза – и прямо в лицо ему выпрыгнули черные, убористым почерком написанные строчки: «Утром Лебедь трахал меня снова, уложив спиной на брезент, а я раздирал его плечи ногтями и выл, и стонал, и забыл, кажется, обо всем, начиная с дурацкого самоубийственного плана…» Строчек было много – на левом боку, под ребрами. Зорий вдруг вспомнил, что Январь – правша. – Что это? – спросил он. Провел пальцем. Черная паста размазалась. Все-таки не татуировка. – То, что я иногда помню, – ответил Январь, заключая его в теплые, мертвенно спокойные объятия. – А иногда – нет… – Лебедь – это твой бывший? – Нет. – А кто? – Уже неважно. За окном пели птички. Лента солнечного света переместилась, и теперь яркий луч светил Зорию прямо в глаз.

* * *

Сначала он обрадовался. Когда узнал, что Январь со скандалом, с привлечением всех внутриинститутских связей выбил себе право присутствовать при сдаче тестов. Зорий думал, что это он, он Январю интересен! Что Январь волнуется, как у него все пройдет… Оказалось, что Январь будет наблюдать за всеми четырьмя испытуемыми. График уже построили: сначала Аатахуа, потом Сергей, Зорий и, наконец, Юхан. Когда Зория вели по узкому коридорчику из закаленного стекла в отсек дезинфекции, он бросил взгляд в окно лаборантской. Январь сидел рядом с доктором Бёрге. Перелистывал толстые папки с именными ярлычками. За отсеком дезинфекции начиналась «рабочая зона». Многочисленные переборки. Трехметровые стены, многослойные, как торт Наполеон, в котором пласты радиопоглотителей чередовались с бетоном. Тонкие линии на стенах, нарисованные растворами химдетекторов… Системы вентиляции, фильтрации и теплоизоляции – всё полностью автономное. Если снаружи Института случится ядерный взрыв, человек, находящийся в «рабочей зоне», этого даже не почувствует. Или наоборот… случись в «рабочей зоне» ядерный взрыв, на белой шевелюре Января в лаборантской и волосок не шелохнется. Зорий медленно шагал по бетонному полу, и ладони его были липкими от пота. Потом занял свое место в стерильном боксе – «комнате ожидания». Первым в «рабочую зону» отправился Аатахуа. В этот раз должны были моделировать не ядерный взрыв. Не аварию на атомной электростанции. Не проблему в цеху холодной стерилизации и не коллапс на заводе электронных микроскопов. Единственной и главной задачкой в их «контрольной работе» была космическая радиация. Фотоны высокой энергии. Ядра атомов полегче и ядра атомов потяжелее. Пылающий, генерирующий индукционные электрические поля хвост магнитосферы… он станет таким уже скоро, в тридцать втором году, если верить прогнозам аналитического отдела Института Реинтродукции. Произойдет корональная инжекция массы такой силы, что ударная волна… Зорий вздрогнул. Сработали предупреждающие сигналы – сначала звуковые, а потом голосовые. «Осторожно: опасность радиационного заражения. Осторожно: опасность радиационного…» Включились внутренние динамики. Нелепая случайность: кто-то, в панике ерзая ладонью по кнопкам интеркома, подключил комнаты ожидания к основной лабораторной сети. «… повреждение гематоэнцефалического барьера. Началась гибель нейронов». «Состояние возбуждения, жажда, сухость во рту. Многократная рвота. Жалуется на боли в области сердца, в подложечной области…» «… нейтрофильный лейкоцитоз со сдвигом влево. Если сейчас же не начать…» Потом динамики отключились. Зорий сидел, положив ладони на бедра, с прямой как палка спиной. Обнаженный. Словно одеревеневший. Волоски на его руках приподнялись, а потом опали – как будто в закрытом стерильном боксе повеяло холодным морским бризом. За стеной что-то прогрохотало. Очевидно, вывозили тело, упакованное в герметичный, изолированный от всех видов излучения контейнер. Свадьбы в ноябре не будет, – отстраненно подумал Зорий. Сигнал тревоги (звуковой и голосовой) отключили. Полоски химдетекторов на стенах оставались бесцветными. Ни одна запретная частица не просочилась за пределы «рабочей зоны». Снова ожили динамики. Спокойный голос доктора Бёрге объявил, что «рабочая зона» освобождена, производится полная замена воздуха и контактных покрытий. Спустя полчаса сдавать свою «контрольную» отправился Сергей. Динамики молчали. Зорий смотрел в бетонный потолок, сидя ровно, положив ладони на голые бедра. Потом неловко потер одну босую ступню о другую, словно у него зачесались подошвы ног. Потом к горлу подкатила тошнота. Он согнулся, уперся руками в колени, быстро дыша; темно-русая челка упала на вспотевший лоб. Показалось, что он слышит крик. Ровный-ровный, он длился минуту, и еще минуту, и еще, наверное, минут тридцать. «Рабочая зона» была визуально и аудиметрически изолирована от зоны ожидания, и при всем желании Зорий не мог ничего слышать. Это не были крики боли, гудящие от напряжения электрические провода или колеса медицинских каталок. Возможно, это был звук «Небесных струн», по которым прошлись незримые пальцы. Зорий сполз с бетонного сидения, встал на четвереньки и согнулся, уперевшись лбом в пол. Несуществующий крик не утихал. Динамики молчали. Никаких новостей: ни о том, что испытание сдали успешно, ни о том, что провалили. «Утром Лебедь трахал меня снова, уложив спиной на брезент, а я раздирал его плечи ногтями и выл, и стонал, и забыл, кажется…» Зорий вспомнил большие, гладкие плечи Января. Его красивую теплую шею. Его ямочку под челюстью... Он никогда раньше не влюблялся в таких мужчин. Ему нравились исчерна смуглые, темноволосые… Да и какая это любовь? Нет, нет. Это не она. Это что-то другое. Включились динамики. Доктор Бёрге сообщил о подготовке «рабочей зоны» к приему следующего испытуемого. Зорий встал, чуть пошатываясь, а потом его мышцы вдруг стали упругими, как у пантеры. Распрямился позвоночник. Расправились плечи. Сегодня он был гладко выбрит, и ямочку на подбородке это только подчеркивало. Когда он умрет в потоке космического излучения, он будет уже не таким красивым. Он будет пожелтевшим. Обблеванным. С обметанным жаждой приоткрытым ртом. Изо всех его отверстий начнет сочиться кровь, его внутренности превратятся в одну сплошную рану, и когда он… «Пожелал мне попутного ветра, и улыбнулся еще, криво так, уголком рта». Пожалуйста, – подумал Зорий. Пожалуйста, кто-нибудь! Пожелайте и мне попутного ветра?.. Он остановился под многотонным, смертельным бутоном, укрытым сотнями защитных лепестков. Широко расставил ноги, расправил плечи, а руки сложил за спиной. Улыбнулся. Должны же где-то тут быть камеры? Или такой поток ионизирующего излучения ни одна камера не переживет? Табло на стене начало отсчет до начала теста. Когда-нибудь, – подумал Зорий, – это уже не будет просто безопасным экспериментом. Космическое излучение прорвет земную атмосферу, сметет озоновый слой, и каждый живой организм на Земле получит такой летний загар, который переживут только тихоходки. В этот день проект «Гейгер» станет последней надеждой человечества. Один за другим раскрылись защитные лепестки, и на плечи Зория упало невидимое, неслышимое, ничем не пахнущее зло. Необоримое. Невозможное. Он упал на колени. Зажмурил глаза, принимая это в себя… не сопротивляясь, нет. Его задача – не сопротивляться. Его задача – поглощать. Он раскрыл руки, словно предлагая кому-то невидимому себя обнять. Потом встал, пошатываясь, упираясь в белые гладкие полы сильными, идеально сметанными ступнями. Потом улыбнулся. То, что имитировало космические лучи и солнечную плазму, заполняло его клеточка за клеточкой. Но этих клеточек в нем – не счесть! Он растет. Он большой. Он вместит столько, сколько нужно будет человечеству. Внутри становится тепло и приятно; а потом – нестерпимо горячо, словно каждая косточка его скелета вдруг раскаляется. Первые несколько минут Зорий терпит, а потом начинает скулить сквозь стиснутые зубы – на одной ноте, зажмурившись и ощущая, как заложило уши, как раздулось сердце, как прорвались первые сосуды внутри живота. Потом накатывает страшная, тошнотворная слабость, и Зорий остается стоять только потому, что забыл, как это – лежать. Его сердце – большое, липкое от крови. Оно медленно-медленно бухает в груди. Его кожа – горячая. Она словно обугливается, а потом вырастает заново, а потом обугливается, а потом вырастает, смуглая, гладкая, идеальная. У него скручивает живот, и несколько секунд кажется, что он вот-вот опростается. Прямо тут, перед камерами… или камер уже нет?.. будет ли это дерьмо или кровь?.. или он теперь будет срать чистой, отфильтрованной радиацией?

* * *

Он не помнит, как все заканчивается. Мозг его – та же кровавая радиоактивная каша, что и остальные внутренности. Но Зорий точно знает, что в последние секунды его губы улыбаются.

* * *

Вы с Юханом – просто молодцы! – говорит доктор Берге. Жаль, тело Юхана не успели развить до нужной степени. Отдел биомодификаций недоглядел. Юхан, как и Зорий, вобрал всю радиацию подчистую. Оставил «рабочую зону» девственно чистой, хоть сейчас устраивай в ней дискотеку для студентов. Для подопытных, – мысленно поправил Зорий. Для подопытных, не для студентов. Может, на этой дискотеке нашлось бы место и для пары дюжин Наташ? Институт наверняка уничтожил не все ее итерации… … Юхан справился с заданием почти идеально. Но потом, когда его вывели из саркофага, ноги его вдруг подкосились, и Юхан упал. Из-под его губ, из ушей, из-под смеженных век потекла кровь. Окрасилось алым только что надетое белье. Снова сработали предупреждающие сигналы, задраились все входы и выходы, а полоски химдетекторов на стенах вспыхнули неоновым зеленым цветом. Юхан вобрал всю радиацию. А потом отверг ее вместе с кровью, слюной и дерьмом. С Зорием, конечно же, ничего такого не случилось. В белизне палат, в стерильном солнечном свете и запахе доктор Бёрге долго жал ему руку. – Поздравляю, – сказал доктор. – Теперь ты и есть проект «Гейгер». Ты, – повторил он еще пару раз. Только ты. Ты – настоящий Гейгер. Всамделишный. Продолжим работать над твоей физической формой. Нужно решить проблему с эпителием, там не все так гладко, как хотелось бы. Болевой синдром учтем, в следующий раз посмотрим, как опиаты влияют на радиопротекторные свойства твоего организма. Зорий позволял трясти свою руку и смотрел в пустоту. Оживился, только когда на входе в палату появился белый контур чужих плеч и волос. Строгая рубашка. Светлые брюки. Ни один лишний участок кожи не открыт – словно для того, чтобы Зорий больше не смог прочитать о таинственном Лебеде ни строчки. Январь был без букетов, фруктов и поздравлений. Он молча вошел, сел рядом с постелью и долго-долго сидел. Зорий не решался заговорить первым. Радость перетекла в растерянность, растерянность – в досаду, а досада – в смертельный, дикий испуг. Лицо Января ничего не выражало. Наконец, Зорий набрался смелости и проблеял: – Я что-то не так?.. Взметнулись белые, с закатанными до локтей рукавами, могучие руки. Обхватили Зория за шею, вмяли затылком в чистую, приятно пахнущую, крахмально хрусткую постель. Тот задрыгал ногами, забился… потом вдруг вспомнил, что он – не маленькая девочка. Что он здоровый, мощный, спортивный парень, что он не-человек, что он доработан, модифицирован, его нельзя убить ни радиацией, ни ножом, ни вот так просто – руками!.. Он колотил Января по запястьям, хватался за его предплечья, и под пальцами наливались круглые пятна кровоподтеков. Какое-то время они боролись, а потом Январь встал, потянув Зория за собой, отрывая его затылок и спину от постели – и с внезапной яростью швырнул обратно на подушки. Потом разжал пальцы и отошел. Зорий скатился с постели, путаясь в крахмальных простынях, задыхаясь от ужаса. Перед глазами плавали белые пятна. Он дополз до стены, привалился к ней и уставился на Января снизу вверх. И крикнул отчаянно: – За что?! Лицо Января было каменно твердое и пустое. Равнодушная статуя. – Я так и знал, что это будешь ты, – сказал он тихо, едва шевельнув губами. Разве статуи умеют говорить? – Так и знал. Не тот сосунок со своими шоколадками и девчонкой. Не тот педрила, который спал с лаборантом из «Колоска» за семена тули, которые потом толок и нюхал. Даже не этот твой… Юхан. Зорий шумно дышал, обхватив руками свое горло. И понимал, что этот страх – атавизм. Его НЕ МОГЛИ убить. НЕ МОГЛИ задушить. Тогда чего он так испугался?.. – Я всегда-а-а-а знал, что это будешь ты, – повторил Январь, глядя на него сверху вниз. Подошел, опустился белыми (отглаженные стрелочки!) коленями на пол, и Зорий не отодвинулся. Преодолел ужас, затопивший его от пяток до ноздрей, и остался на месте. – Всегда знал… Теперь Январь выглядел меланхолично. – За что? – упрямо прошептал Зорий. Он нашел в себе силы, чтобы не отодвинуться, не убежать… но так и не смог убрать руки от горла. Прикрывался. Защищался от Января, словно его тело не было лучшей защитой. – Что я тебе… – Не мне, – быстро сказал Январь. И положил руку на макушку Зория, взлохматив русые теплые волосы. – Из-за твоего поступка погиб человек, которого я любил. По-настоящему. Не просто трахался с ним, не встречался даже… любил. До конца этого и следующего миров. Понимаешь? В палате было стерильно и тихо. Пахло лихоцветами… Ни одна медсестра не заглянула на шум. Неужели их возня в койке была настолько тихой? Зорию казалось, что он кричал, что каждый удар его кулаков по рукам Января звучал, как набат, что он упал с постели на пол с чудовищным грохотом… – Я никого не убивал, – прохрипел Зорий, все еще закрывая горло руками. – Я не… Январь улыбнулся. И лицо его вдруг преисполнилось такой тоски, что Зорий ощутил ее: невыносимую, болезненную, словно каждую кость в его теле сломали. К горлу подкатил ком. – Нет, – сказал Январь. И медленно встал, оперевшись руками о половицы, а потом – отряхнув белые свои, со стрелочками штаны. – Ты не убил его. Пока. И потом не убьешь. Ты просто сделаешь кое-что… Зорий сидел на полу, задыхаясь, едва сдерживая слезы. Не понимая, почему ему сейчас так тошно. Откуда столько проклятой, невыносимой вины. – Надеюсь, – медленно сказал Январь, – это хотя бы того стоило. Потом он ушел. А Гейгер – очень особенный мальчик, будущий герой тридцать второго года, будущая звезда, будущий член Семерых, Спасающих Мир, – сидел под стенкой, отвернувшись, прижавшись щекой к штукатурке. И в шелестящей, стрекочущей сверчками тишине глотал свои горькие, горькие слезы.