Формула наказания

      Выходной Кен решает потратить на домашние дела. Не то, что бы его квартира напоминала свинарник, похожий на то, что он вчера наблюдал дома у Сендо, но домашним обязанностям Дракен всегда уделял слишком мало времени. Загруженность на работе и вечная усталость замыливали взгляд и то, что казалось легким беспорядком, рано или поздно превращалось в катастрофу вселенского масштаба.       Пока Рюгуджи перемывает гору посуды, разбирает стирку, сражается с пылью и выносит мусор, мысли в его голове крутятся только вокруг дела Ханагаки, которое, скорее всего, через пару дней закроют за недостаточностью улик. У парня нет родственников, жаждущих кровавой расправы над убийцей своего близкого человека, нет настоящих друзей. Даже если у него и была девушка, то их отношения явно были не настолько серьезными, чтобы она убивалась сейчас из-за того, что парня на этом свете больше нет. Знает ли она вообще об этом? А вдруг он реально вернулся в прошлое и пытается там сейчас все исправить?       Кен думает, что если бы умер он, то оказался бы примерно в такой же ситуации. Отчим бы расстроился и поплакал пару дней для приличия. Майки бы ничего не заметил, потому что смерть близкого друга либо проспал бы, либо не понял. Коллеги бы пустили скупую слезу по нему и вернулись к своим личным делам. Хорошо, что у Дракена нет домашних животных. Несчастного питомца даже некому было бы взять к себе после его смерти.       Закончив приводить квартиру в божеский вид, Рюгуджи выдвигается за покупками в продуктовый магазин. Он не особо любил и умел готовить, но еда необходима человеку, чтобы жить, поэтому Дракен заставляет себя составить список покупок и готовится размеренно катить тележку среди стеллажей в супермаркете.       На улице такая тоска, что хочется выть. Серое скучное небо угрожает упасть на землю ледяным дождем. Ветер гоняет упавшие листья, в лужах отражаются блики уличных фонарей. Кен никогда не понимал, почему осень так романтизируют. Единственное, чего ему сейчас хочется, это с головой залезть под одеяло и забыться сном. Таким, какой он обычно бывал у Майки: счастливым и беззаботным.       Провозившись в магазине дольше запланированного времени, Кен решает побыстрее завезти покупки домой, чтобы успеть немного все же прогуляться до того, как начнется дождь. Свежего воздуха ему хватало и в рабочих буднях: бесконечные обследования мест преступлений, выезды на допросы, встречи с информаторами, но вряд ли эти прогулки можно было назвать полезными для здоровья.       Дракен надевает длинное пальто цвета марсала, обматывает шею теплым шарфом-хомутом, собирает волосы в низкий пучок, выпустив прядку у лица. Смотрит на себя в зеркало. Он не похож на полицейского, не похож на одинокого человека, не похож на того, кому не с кем скоротать вечер. Из зеркала на Кена смотрит высокий, мускулистый, широкоплечий красавец с тонкими правильными чертами лица, с большими выразительными глазами, с аристократически бледной кожей. С ним никогда не завязывали знакомства в общественных местах, потому что даже подумать о том, что у такого мужчины может напрочь отсутствовать личная жизнь, было невозможно. А сам Рюгуджи в таких делах инициативу никогда не проявлял.       У него было некоторое количество ничего не значащих связей, которые он тщетно пытался называть «отношениями», но дальше нескольких месяцев упражнений в постели и только, это ни к чему не приводило. Он знает, что долгое время в него была влюблена сестра Майки, Эмма, но он никогда бы не смог ответить девушке взаимностью, поэтому даже и не думал о том, чтобы проводить с ней время наедине.       Кен гуляет по набережной, наблюдая за парами, идущими, казалось бы, одним с ним путем, но совершенно с другим настроением. Начавшийся все же дождь путает все его планы. Рюгуджи ищет место для временного укрытия. В итоге ноги заносят его в галерею на выставку какого-то новомодного художника. Оставив пальто и шарф в гардеробе, взяв предложенный бокал шампанского, Дракен углубляется внутрь помещения.       Полотна, откровенно говоря, странные и пугающие. На всех схематично изображена одна и та же женщина в различных томных позах. По мере продвижения от одной картины к другой, Кен замечает, как темнее и гуще становится основной фон произведений искусства. От нежно-персиковых оттенков до иссиня-черных. Дракен останавливается у последнего полотна из этой серии и прислушивается к разговорам двух женщин, обсуждающих картину. Их милый треп, по его мнению, не имеет ничего общего с реальностью, поэтому он уже собирается уйти, как на плечо мягко и осторожно ложится ладонь.       — Вот уж не думал, мой удивительный, что ты увлекаешься современным искусством.       Кену даже не нужно поворачивать голову, чтобы понять, кто это говорит. Он нервно сбрасывает руку со своего плеча, разворачивается к Ханме лицом и подавляет тяжелый вздох. На прокуроре приталенная рубашка цвета индиго, облегающие слаксы, высокие ботинки на шнуровке. К очкам прицеплена цепочка, в ухе красуется длинная раздвоенная серьга. Кудри не уложены на бок, как обычно, а в творческом беспорядке разбросаны по макушке. Ханма улыбается. Подносит к губам бокал шампанского. Сегодня его руки спрятаны в темно-синих перчатках.       — Картина за твоей спиной, Дракен, а тут только я. Неужели залюбовался?       Кен фыркает и отворачивается. Спиной чувствует, как Шуджи разглядывает его. Дракен не думал, что зайдет на пафосное мероприятие, поэтому на нем простая черная водолазка с высоким горлом, рукава которой он закатал до локтей, темно-серые джинсы и черные замшевые чакка. Пожалуй, он сейчас самый блеклый из всех в здешней разноцветной тусовке.       — Что ты здесь делаешь?       — Могу задать тебе тот же вопрос, мой милый. Неожиданная встреча.       — Я… решил переждать дождь.       — Оу… понятно.       — А… ты?       — Владелец галереи — мой хороший знакомый. А эти картины нарисовал его партнер. Я не мог не прийти и не высказать им своего восхищения.       — Ясно.       Кен чувствует, как у него начинают краснеть уши. Странная реакция на обычные слова.       — О чем ты думаешь, когда смотришь на эту картину, мой неземной?       — Да, особо ни о чем. Я не шибко разбираюсь в этом.       — А если подумать тщательнее?       Ханма встает рядом. Еще несколько дюймов, и их плечи соприкоснутся. Кен борется с желанием отойти подальше, а лучше, и вовсе сбежать. От Шуджи пахнет пряностями. Если закрыть глаза, то можно представить себя в лавке со специями. Но, если закрыть глаза, то можно потерять остатки здравого смысла и самообладания.       — Ну… это девушка. Не понимаю, почему она изображена настолько схематично, да, еще и черным. Она почти теряется на общем фоне картины. Я заметил, что девушка одна и та же, только позы разные…. Ну, и, эм… ведущий цвет картины играет роль? Я правильно говорю?       Кен поворачивает голову в сторону Шуджи. Прокурор сосредоточенно смотрит на полотно. В очках отражается свет софитов, кожа подсвечивается и переливается. Он так близко. Ближе, чем когда-либо. Рюгуджи заворожен и очарован тем, как невероятно этот образ идет Ханме, насколько он сейчас в своей тарелке. Если бы Дракен его не знал, а у него спросили бы, чем Шуджи занимается, то мысль о том, что прокурор держит галерею, была бы самой первой и логичной.       Шуджи слегка склоняет голову в сторону Кена. Тот дергается, но не успевает отвернуться. Ханма почему-то ничего по этому поводу не говорит.       — Это распад личности, Дракен. Если смотреть всю серию целиком, то это становится очевидным.       Шуджи указывает бокалом в сторону первой картины.       — Вот здесь мы знакомимся с девушкой. Она протягивает к нам руки, как будто хочет дотронуться, обнять. Она воодушевлена, о чем нам говорит нежный цвет картины. Она открыта, стремится к чему-то новому, она молода и не испорчена. Дальше позы становятся откровеннее — она позволила нам обладать собой, быть с ней. Цвета приобретают более яркие оттенки, сочные, провокационные. А потом все уходит в серый, она сворачивается клубком, как котенок, — ее бросили. Оставили ни с чем. И, наконец, отчаяние, депрессия, распад — иссиня-черное полотно, на котором силуэт девушки практически не виден. Это цикл от знакомства, до осознания своего нового одиночества после расставания.       Кен следит за взглядом Ханмы, сверкающим и слегка влажным. Шуджи поворачивает к нему голову, улыбается, но в этой улыбке нет ничего, кроме грусти.       — Это… тяжело.       — Одиночество — это всегда тяжело, Дракен. Человек может сколько угодно убеждать других, что ему по кайфу жить одному, не иметь друзей, никуда не ходить и не замечать ничего вокруг, но вот только это никогда не будет правдой. В одиночестве нет мягких углов. Куда ни ступи, какую грань не задень, — все больно.       — Говоришь так, как будто знаешь это на своем опыте.       Шуджи снова улыбается, а потом разворачивается и уходит. Рюгуджи стоит, застыв как мгновение, как древняя статуя, а потом резко срывается с места и догоняет прокурора. Приходится схватить Ханму за рукав, чтобы тот остановился.       — Извини, я…       — О, тебе не стоит извиняться, мой же ты забавный. Я просто хотел, чтобы ты увидел вот эту картину.       Кен переводит взгляд на полотно. На нем изображены два обнаженных мужчины в страстной агонии переплетенные телами на небольшом диване. Тот, кто лежит снизу: стройный, бледный, с гладкими светлыми волосами, забрасывает голову на подлокотник дивана и подставляет шею под поцелуи того, кто лежит на нем сверху — крепкого, сильного шатена. На теле обоих видна каждая мышца, во всех конечностях угадывается напряжение, картинка как будто движется, отправляя в полет фантазии о том, что же между ними будет происходить дальше. На полотне больше ничего нет — только белый фон, диван и двое любовников.       — Красиво?       — Эм… нет. Довольно вульгарно.       — Почему-то я не сомневался, что именно это слово ты и употребишь, Дракен.       — Просто… это личное. Зачем выставлять такое… провокационное действие на публику?       — А в чем здесь провокация? Мы живем в довольно толерантном обществе.       — Дело не в толерантности, а в том, что интимная часть жизни должна оставаться между двумя людьми, а не вываливаться на суд общественности.       — Творчество — это интим сам по себе. Любой творец вкладывает в свое произведение не только часть души, но и то, чем он живет. Интимная жизнь неотделима от всего остального. Человек нуждается в чувственной составляющей бытия, это безусловные рефлексы. Невозможно представить себе полноценной жизнь взрослого человека без внимания к нему со стороны другого человека, без ласки и секса. Я сейчас не говорю о тех моментах, когда художники спят со своим натурщиками, или поэты тащат в постель своих муз, чтобы зарядиться эмоциями и сотворить шедевр. Это другое. Вот это как раз вульгарно. А здесь… только всплеск эмоций автора картины, только его персональная чувственность. Только та часть его естества, которой он готов поделиться с миром. Картина не призвана вызвать безусловный рефлекс пойти и повторить то, что на ней изображено, это же не реклама нового порнофильма в закрытом кинотеатре. Это искусство, которое предлагает нам восхититься красотой тел, образами, пробудить чувствительность в каждой клетке тела. В этой картине гораздо больше смысла, чем ты можешь подумать. Это не просто слияние двух человеческих тел, это единение душ. Возможно, даже двух частей одной души — темной и страстной с нежной и светлой.       — Ты хорошо разбираешься во всем этом…       — Я… не особо. Просто часто бываю на таких мероприятиях. Умею слушать и слышать. Анализировать. Это интересно, мой ненаглядный.       — Это… хм… владелец галереи и его партнер?       — Нет.       — А кто? Модели?       — Не совсем. Это воспоминания.       — Как это?       — Художник… как бы поточнее выразиться… Коллекционирует воспоминания других людей. Понимаю, что звучит это странно, но он определяет это именно так. Он хороший слушатель и запоминает все, что ему когда-либо рассказывали. Эта картина… просто чье-то воспоминание. Только взгляд не изнутри, а со стороны. Это не обязательно воспоминание в прямом смысле этого слова, ну, то есть с тем, кто рассказывал об этом художнику, не обязательно все вот это происходило в реальной жизни. Это может быть просто фантазия. Фантазия, которая обрела физическую форму вот таким необычным способом.       — Если ты… если ты знаком с художником… то… ты знаешь, чья это фантазия?       Ханма нервно смеется. Проводит рукой по волосам. Залпом выпивает остатки шампанского из бокала.       — Нет.       Это ложь. И они оба об этом знают.       — Может, поужинаем вместе, мой великолепный? Кажется, дождь закончился…       — Мне нужно идти.       Дракен не оборачивается. Он знает, что Шуджи за ним сейчас не пойдет.