Формула наказания

      Кен не любит лгать, тем более самому себе. Сказать, что он не испытал ужас, когда увидел обрушивающийся на Ханму кулак — было бы откровенной ложью. Если бы он влез в драку, то от обидчика Шуджи не осталось бы живого места, а это означало бы только одно: внутреннее расследование и отстранение от дела.       Он испугался собственной реакции на увиденное, не справился с эмоциями, еле сдержал себя, чтобы не решить вопрос прямо на месте. Ханма не нуждался в защитнике и мог прекрасно постоять за себя сам, но остаться в стороне было сродни самоубийству. Нерадивому насильнику просто повезло, что он, так же как и большинство других людей, оценив внешний вид Дракена, решил удалиться восвояси и не испытывать свой организм на прочность.       Кен тащит Шуджи на выход из бара. Тот только смеется, пытаясь рукой остановить кровь из рассеченной брови, чтобы не уничтожить окончательно вещи. От красивых перчаток ему все же придется избавиться.       — Ты совсем больной или что?!       Кен впечатывает Ханму в стену у черного входа.       — Че ты ржешь, придурок? А если бы у него был нож или еще чего похуже?       — Ты меня недооцениваешь, малыш.       — Против ножа даже такая скала, как ты, бессильна! Поехали… куда-то. Нужно тебе рану обработать. Теперь-то ты убедился, что мы должны получить ордер на камеры из этого места любой ценой?! Или тебе все еще мало оснований?       — Ты чего так разнервничался, радость моя? Неужто переживаешь? Неужто за меня?       — Вот еще! Пойдем. Я вызову такси. Едем в центральную больницу.       — Не, в больницу я с такой фигней не поеду. Мне бы домой. Дом, Дракен, — это самое безопасное и комфортное место. Ты так не считаешь?       — Тебя нужно шить. Тут…       Кен берет лицо Шуджи в ладони. Внимательно осматривает все повреждения, неосознанно вытирает щеку от засохшей крови. Замирает под пристальным, но очень спокойным взглядом. И резко убирает руки. Ханма снова не сдерживает смешок.       — Диктуй адрес. Я позвоню Такаши, если он свободен, приедет, подлатает тебя.       — А ты не можешь? Вас в академии не учили оказывать первую помощь?       Голос Ханмы звучит странно. Слишком спокойно и очень непривычно. Возможно, если бы он не строил из себя самого умного и главного во всем, а общался с Кеном таким тоном, то их взаимоотношения можно было бы назвать нормальными.       — Я… ладно. И вот, возьми. Иначе нас не пустят в машину.       Кен стаскивает с себя рубашку и протягивает Шуджи. Тот недоверчиво косится на нее, но все же прикладывает к кровоточащей ране. Машина приезжает за ними через несколько минут.       Квартира у Ханмы однозначно больше, чем у Дракена. И не такая пустая, не такая неживая. Свечи, большой кальян на столике у дивана, плетеный абажур над креслом для чтения у окна, приятные картины, несколько книжных стеллажей, доверху заполненных разнообразными томиками — и это только гостиная. Кухня, выход в которую видно с дивана, где располагается Рюгуджи — большая и стильная.       — Иди сюда. Не хочу заляпать диван.       Кен идет на голос и оказывается в просторной ванной комнате, спрятавшейся за кухней. Ванна на высоких изогнутых ножках стоит прямо у витражного окна. Двойная раковина, занятая, впрочем, только с одной стороны, большой цветок с крупными сочными зелеными листьями притаился в углу рядом с душевой кабиной.       Эта квартира одновременно и сочеталась с безукоризненным и идеальным образом Ханмы, и противоречила ему. Здесь было стильно, но уютно, мягко, но слишком современно. Холодные цвета, преобладающие в интерьере призывали быть таким же холодным, но Кену почему-то тепло.       Содержимое аптечки разложено на раковине, а Шуджи сидит на краю ванны. Рубашка Кена заботливо замочена в тазике с какой-то жидкостью.       — Ты поэтому так долго возился? Пытался спасти эту тряпку? Нужно было просто выбросить и все.       — Если она тебе не нужна, я оставлю себе.       Голос Ханмы звучит все так же спокойно и слегка отстраненно. От одного коктейля он не мог быть настолько пьян, чтобы поменять свое поведение на диаметрально противоположное, поэтому Кен чувствует себя неловко. На Шуджи другие перчатки: тоже из очень тонкой кожи, изящные. Подчеркивающие его длинные костлявые пальцы. Ярко красные.       Дракен приступает к промыванию раны. Понимает, что стоит между расставленных ног Шуджи слишком близко, но ведь иначе ему не будет удобно. Он старается даже не дышать, чтобы не выдать ему свое волнение. Рюгуджи все еще не привык врать. Поэтому он прекрасно знает, чем именно определяется его нервозность. Ханме ни в коем случае нельзя на это ничем намекнуть.       — Почему ты постоянно в перчатках?       — У меня ОКР. Знаешь, что это такое?       — Да. И в чем проявляется?       — Я не могу дотрагиваться до других людей без них. На работе все время требуются рукопожатия, передача документов из рук в руки. На слушаниях мне дают пульт, который до меня трогала еще сотня людей, чтобы я регулировал изображения на экране. Ноутбук в суде тоже общественный, если речь идет о предварительных слушаниях или беседе с обвиняемыми. Я пытался носить свой, но судья быстро объяснил мне, кто там главный.       — Ну, дома у тебя хирургическая чистота. Здесь микробов можно не бояться. А ты все равно в перчатках…       Шуджи ничего не отвечает. Неотрывно следит своими невероятными глазами за лицом Кена, аккуратно и осторожно проходящегося ватным диском по успевшей уже слегка затянуться ране.       — У тебя имеется набор для сшивания ран?       — У меня была бурная молодость… не спрашивай ничего, все равно не отвечу. Ну, и работа в нравах свой отпечаток тоже оставила. Иногда мне приходилось шить себя самому.       Кен подавляет тяжелый вздох. Прокурор с каждым разом раскрывается перед ним все больше. Все новые и новые его грани ранят Рюгуджи, заставляют сомневаться в правильности его мыслей на счет Ханмы, вынуждают слишком много думать о том, какой тот в обычной жизни. В жизни, никак не сопряженной с криминалом. Он шил себя сам… Ему одиноко? Он несдержанный и острый — это настоящая личина или способ защиты от окружающего мира? Он закрытый и колкий — это правда, или способ избежать душевных травм? Слишком много вопросов, ответ на которые Кен сейчас получать не хочет. Не в это самое мгновение.       — Я… шью плохо. У меня никогда красиво не получалось на тренировках в академии. Боюсь, что шрам будет. Эм… испортит твое лицо.       Уголки губ Ханмы медленно ползут вверх, губы разъезжаются, обнажая ровный белый ряд зубов. Дракену невероятных усилий стоит не смотреть туда.       — Если будет больно… говори. Блять… Я позвоню все-таки Такаши, и он сделает все правильно и с обезболиванием.       — Не надо… не звони.       Кен делает первый прокол и Шуджи заметно дергается от боли. Рюгуджи прикидывает, что ему потребуется примерно три стежка, чтобы сшить всю рану. Шесть проколов. Шесть раз он будет дергаться от боли вместе с Ханмой. Когда швы наложены, а рана обработана еще раз, Дракен выглядит еще хуже, чем пострадавший.       — Мазью бы еще пройтись. Есть у тебя что-нибудь охлаждающее?       — Обхожусь без этого.       Ответа Кен не понимает, поэтому решает промолчать. Шуджи не двигается с места.       — Ты чего? Больно? Нужно, наверно, выпить что-то. Обезболивающие есть?       — Посмотри в аптечке, вон коробка стоит.       Открыв аптечку, Кен краснеет, хотя особой чувствительностью и скромностью никогда не отличался.       — Здесь только жаропонижающее. Но и оно сойдет, наверно. Я принесу стакан воды, сиди тут.       — Я никуда не уйду, мое ж ты мохнатое чудо. Давай, отныне я буду называть тебя Док? Ты ж меня спас! Даже дважды. Сначала из пучины разврата, а теперь еще и от кровоточащей раны избавил.       — Вот ты и пяти минут без этого не можешь, да? Мы же нормально разговаривали… за что мне это все.       Покачав головой, Кен уходит на кухню за стаканом воды. Вернувшись, застает Шуджи у раковины с голым торсом. К таким испытаниям Дракен точно не был сегодня готов.       Шуджи безусловно скромнее по комплекции, чем он, но это не мешает ему иметь жесткое рельефное тело с однозначно очерченными кубиками пресса. Косые мышцы живота, выделенные четко и ярко, уходят в расстегнутый ремень. Кен нервно сглатывает и отворачивается.       — Нужно было предупредить, что ты решил переодеться.       — А ты стесняешься что ли? То есть эмоций ты все-таки не лишен, мой необыкновенный?       Дракен молча протягивает ему стакан с водой. Ханма запивает таблетку, морщится. Разворачивается к Кену всем телом.       Противостоять желанию его разглядывать становится все сложнее. Кен нервно поправляет свой хвост, рыщет взглядом по безжизненному кафелю, замечает сброшенный в ванну испачканный кровью свитер. А потом чувствует руку на своей щеке.       В воздух выбрасывается столп искр. Становится нечем дышать, в груди стискивает так, что еще мгновение, и начнется настоящий сердечный приступ. Нужно бежать, без оглядки и очень быстро, ведь это единственный шанс спастись. Он успешно бегал целых три года. От всего водоворота мыслей, которые посещали его в те моменты, когда они с Шуджи сталкивались вместе. Он игнорировал любое новое движение в сторону невыносимого прокурора, подавлял в себе всяческие и довольно откровенные желания. Наверно, именно в тот момент, когда он увидел Ханму с тем парнем, когда ощутил на себе всю боль от удара, который нанесли ему, когда прочувствовал каждое касание холодной иглы к его коже, вся выдержка окончательно слетела. Нужно было зашить рану и уйти. Или настоять на больнице. Или все же позвонить Мицуе. Или…       — Почему ты не можешь общаться со мной нормально? К чему все время вот эти издевательства? «Мой» то, «Мой» се.       — А если ты не мой, Кен, то чей?       Мир распадется на цветные осколки. Было бы проще, если бы Ханма промолчал, отшутился или озлобился. Было бы легче, если бы он стоял хотя бы на ярд дальше. Кен судорожно вдыхает воздух, пытается сосчитать хотя бы до двух, цепляется за край раковины, потому что чувствует, как проваливается куда-то вниз. Он как будто в самолете, угодившем в воздушную яму — вроде стоит на месте, но падает, падает, падает в черную пропасть. Закладывает уши, повышается давление, в висках стучит так, что этот грохот затмевает все остальные звуки. От белого кафеля отлетают блики, но ведь никакого дополнительного света здесь нет. Нужно что-то ответить? Спросить что-то самому? Поставить на место? Обозначить границы?       Границ уже нет, и не может быть, ведь Ханма совсем близко. Его дыхание, легкое, осторожное, мятное, едва касается уха. Его ладони в этих странных, но удивительно мягких перчатках, невесомо смыкаются на шее. От него пахнет кровью и болью. Его запах, соленый, удушающий, терпкий. У него закрыты глаза. Он дотрагивается носом до скулы Дракена.       Кен хочет падать и дальше. Дышать этим ароматом, заполнять себя ощущениями до краев. И так, чтобы этих краев даже не было видно. Если я не принадлежу ему, то кому? Если я не хочу, чтобы он принадлежал мне, то с кем он должен быть? Если это ложь, то почему мне так хочется обманываться дальше? Если это правда…       Тонкие губы не могут быть мягкими, но они именно такие. Жесткий и язвительный человек не может быть ласковым, но он именно такой. Тот, кто всегда ставит себя выше других, не может быть уступчивым, но именно это и является его сущностью.       — Если ты не мой… если ты не мой, Кен… то чей?       Резинка стянута с волос в одно резкое движение. Платиновый шелк рассыпан по плечам. Ханма запускает пальцы прямо в струящуюся гладь волос, как в воду. Между их лицами так мало свободного места, между их телами и вовсе нет ни единого просвета. Если Шуджи сам не может трогать людей без перчаток, то как он отреагирует на прикосновения к себе. Сможет ли он вытерпеть? Должен ли Дракен спросить об этом? Что позволит сделать ему восхитительный прокурор?       Палец медленно скользит прямо по косой мышце. Ханма дергается, но не от отвращения. Его кожа, оливковая, гладкая, мягкая, вся покрывается мурашками. Если это ответ, то он может означать только согласие. Если это приглашение к действиям, то очевидное. Если это отчаяние…       — Мой… ты ведь только мой…       Дракен сам подается вперед. Накрывает тонкие чуть приоткрытые губы своими. Осторожно прихватывает нижнюю губу, давясь ощущением свободы и опьянения одновременно. Если Ханма наркотик — Кен подсядет на него. Если Ханма крепкий ром — Кен станет самым отъявленным алкоголиком. Если Ханма — это возможность, то Кен непременно за нее ухватится.       Он дерзкий, но сейчас нежный. Он ядовитый, но сладкий, сладкий, сладкий на вкус. Он горит, но не напирает. Он ведет, но не давит. Он стонет, хрипло, протяжно, отчаянно. Если Кен вода — Ханма выпьет его без остатка. Если Кен воздух — Ханма забьет себе им все легкие. Если Кен — это вера, то это все, что теперь у Ханмы есть.       Кен целует его шею, спускается ниже. Отчаянно цепляется руками за широкие плечи. Подается вперед, шипит от того, что приходится сдерживать себя и не торопиться. Он не хочет спешить. Ведь если у них теперь есть время, то оно не должно заканчиваться. Дракен стягивает свою майку. Глаза Шуджи от удивления расширяются настолько, что вместо золотистого виски всю радужку заполняет зрачок, и они становятся почти такими же черными, как и у Кена.       В зеркале отражается спина капитана. На всю поверхность растянуты туловище и крылья огромного черного дракона, извергающего огонь из пасти. Чешуя переливается зеленым, фиолетовым, красным, от нее летят разноцветные искры. Огненно-желтые глаза приоткрыты и смотрят прямо на Ханму. Хвост теряется где-то в поясе джинсов.       Шуджи резко дергает Кена на себя, молниеносно расправляется с пряжкой ремня и ширинкой, стягивает джинсы вместе с бельем до самых щиколоток. А потом с вожделением осматривает длинный хвост дракона, спускающийся с поясницы к бедру и опоясывающий левую ногу. Хвост диковинного создания с острыми шипами на конце заканчивается прямо над коленом.       Кен уже совсем тяжело дышит. Прокурор, стоящий перед ним на коленях, с кровью на лице, с растрепанной прической, с затуманенным взглядом — это самое прекрасное зрелище, которое когда-либо ему доводилось видеть. Дракен вздрагивает и откидывает голову назад, щекоча дракона на спине своими локонами, когда хвоста над коленкой касается язык. Влажная дорожка поднимается от колена до самого паха. Губы дрожат на тазовой кости, выписывает узоры язык. Шуджи дразнит, издевается, хотя сам уже давно не может больше терпеть.       Кен видит только красные ладони, скользящие по его груди, только каштановые с медными полосами кудри. Он видит только это, но сколько же всего он чувствует. Жар, огненное кольцо, сжимающееся на самом его основании, скользящий то вниз, то вверх, язык. Экстаз разливается по телу с каждым новым движением головы Шуджи. Если он дотронется сейчас, пропустит сквозь пальцы эти кудри, погладит косточки на скулах, притянет прокурора еще ближе — дернется ли Ханма, как от удара? Сбежит? Проклянет? Сможет ли он перебороть себя и стерпеть прикосновения?       Шуджи не просто терпит, а вибрирует. Движения становятся быстрее и резче, стоны — глубже. Красивый, нетерпеливый, притягательный. От возбуждения сводит все тело. Эти глаза, впалые щеки, рука в вызывающей перчатке, сжимающая его член у основания, язык, то и дело мелькающий на поверхности, прерывистое дыхание, весь Ханма целиком и полностью — самая возбуждающая, самая восхитительная мечта, которая, наконец, сбылась. Кен поднимает его с колен, целует так, что язык болит от напряжения, вжимает в себя. Освобождает, наконец, прокурора от одежды. Всхлипывает от удовольствия от одного только взгляда на то, что теперь может принадлежать ему. Опускает ладонь на бархатистую кожу, боится сделать хоть одно лишнее движение, чтобы не доставлять дискомфорт. Внезапно на его руку опускается другая рука. Перчатка сброшена. На тыльной стороне ладони Шуджи выбит большой иероглиф.       Он сам задает ритм. Рваный, жесткий. Опускает голову Кену на плечо. Прикусывает кожу на ключице, давит свободной рукой на шею. Он стонет, шепчет что-то бессвязное, двигает бедрами навстречу. Лижет шею, острую линию челюсти, мочку. Его тело источает похоть. Вкус его языка во рту отдает железом. От его волос пахнет карамелью и кровью. Он сладкий. Сладкий даже там.       — Кен… Кен… там аптечка… там…       Свободной рукой Дракен тянется к коробке. Он уже видел все, что было там припрятано, поэтому спокойно с первого раза вытаскивает все, что нужно.       — Я… ничем не болен… я просто… не могу… без этого…       — Шшш… тихо…       Они оба освобождаются от пут скромного блаженства и становятся более резвыми и агрессивными. Движения руки Шуджи на соединенных друг с другом членах становятся жестче. Поцелуй окрашивается в красный из-за укусов. Кен вжимается в край раковины, надеясь, что она не треснет, ведь то, как Ханма прижимает его к ней, не оставляет шансов, что в этой схватке никто из них не пострадает. Дракен вырывается из крепкого захвата, пытается развернуться к Шуджи спиной, но тот резко дергает его за руку.       — Не хочешь увидеть моего дракона прямо перед собой? Через зеркало не так интересно…       — У меня еще будет возможность на него полюбоваться. Надевай!       Кен ошарашенно смотрит, как Ханма валится грудью на раковину, спускается максимально низко. Это неправильно. Это… странно. Он послушно выполняет приказ и надевает защиту. Наблюдает, как Шуджи избавляется от второй перчатки и видит еще один иероглиф.       Зря Дракен подумал, что будет в этой близости главным. Зря так испугался этого, зря посчитал, что так будет неправильно. Это Шуджи любил его. Это Шуджи творил что-то невероятное с его телом. Это Шуджи дрожал от удовольствия, утягивая Кена за собой. Это именно он умел так много, хотел так сильно и наслаждался, сгорал от похоти. Он сам выбирал амплитуду, сам задавал ритм. Двигался с какой-то невероятной скоростью. Прогибался в спине, хватая Кена за шею.       Ханма разворачивается к нему лицом. Просит быть ближе. Теснее. Резче. В нем тесно, горячо, невероятно. Он все еще двигается сам, сам держит на весу ногу. Покрывает все тело Кена поцелуями, оттягивает волосы, дразнит языком губы. Приказывает не трогать его член, не дергаться и расслабиться. Дракен не может расслабиться ни на одно мгновение, ведь ему предложил себя сам дьявол. И из его плена не удастся выбраться, пока хозяин преисподней не получит удовольствие.       Ханма дергается и протяжно стонет. Это сигнал, это знак, что теперь Кен может врасти в него окончательно. Но вот поглотить Шуджи не получится — он давно уже поглотил все пространство вокруг них сам.       Кен пытается привести дыхание в норму, упираясь носом Ханме в ключицу.       — Слезай с меня!       — Подожди… подожди минутку…       — Слезай, говорю. И включи воду в душевой!       Приказы выполнены. Вода обжигает плечи. Тело нежат руки. Сознание плавится от удовольствия. Тишина не кажется такой оглушающей. Во всех движениях теперь только нежность, только кротость и восторг. Бешеная гонка завершилась, оставив после себя лишь приятную усталость и удовлетворение.       — Пойдем.       Ханма исследует шкаф в поисках одежды, которая на Дракене смотрелась бы прилично. Откапывает простую футболку и свободные пижамные брюки. Велит одеваться. Приказы и еще раз приказы, но Кен сейчас готов выполнить любой из них. Каждый.       — У меня только диетический суп и стручковая фасоль. Если хочешь — закажем поесть.       — Стой…       Кен осторожно берет Шуджи за руки. Тот спокойно смотрит, как Дракен обводит пальцами татуировки.       — Ты говорил… что не терпишь прикосновения. Тебе неприятно?       — Приятно.       — Но…       — Ты хочешь сейчас об этом говорить?       — Мне нужно понимать… я должен знать, что могу…       — Ты можешь. Все? Пойдем.       Они располагаются в гостиной. Кен ест, хоть и не хочет. Наблюдает за Шуджи, развалившемся на другой стороне дивана с тарелкой супа. Мокрые кудри закрывают половину лица. Расслабленного, лишенного привычной резкости, теплого. Внезапно под бедро Дракена скользит ступня.       — Холодно…       Тарелки отставлены в сторону. Рюгуджи прячет Ханму в кольцо своих рук, осторожно пристраивая раненую сторону его лица на своей груди.       — Надо было попросить кого-нибудь меня ударить раньше. Еще пару лет назад.       — Ты что несешь? Зачем?       — Чтобы ты меня шил. И вечер закончился так же.       — Я тебя не узнаю… ты кто?       — Ужас, летящий на крыльях ночи, Кен. Твой самый страшный ночной кошмар! Не могу сказать, что ты был не прав, когда бегал от меня все это время. Инстинкт самосохранения, мой дорогой, — это очень даже хорошо.       — Ни разу за время знакомства ты не называл меня по имени…       — Тебе дискомфортно? Я не Майки и не Такаши, даже не Тетта. Я не буду называть тебя дома идиотскими прозвищами. Хотя, надо признать, что твой дракон жуть как заводит.       — А у тебя два лица… одно принадлежит жуткому и язвительному хаму, а другое… тебе.       — У меня много лиц, Кен, и не все тебе должны нравиться.       — А мне нравятся все…       — Ты все равно сбежишь… наверно, даже сегодня. Ты уйдешь, вычеркнешь это все из своей памяти, сложишь воспоминания обо мне в старый чулан на задворках твоего мозга, и все будет по-прежнему. Всегда так бывает.       — Тебя предавали?       — А тебя нет? Не говори мне, что ни разу в жизни не испытывал боль от того, что кто-то тебя не понял. Со мной невыносимо. Сложно. Я не особо люблю людей. Примерно так же, как и микробов. Я импульсивный и не умею сдерживать эмоции. Я…       — Хватит!       — Не-а. Ты уйдешь. Ты заполнил сейчас мою пустоту собой, но это рано или поздно закончится. Все магия исчезнет. Пройдет порыв, а на его место придет разочарование. Ты разочаруешься, прежде всего, в себе, потому что позволил мне использовать тебя для решения своих собственных проблем. У меня много проблем, Кен. Но самой моей большой проблемой все это время являлся ты.       — Ты мне… нравишься.       — Обман.       — Я бы хотел попробовать… ну…       — Ложь.       — Быть рядом. Вместе…       — Самообман.       — Шу, послушай! Не перебивай меня… Я ненавидел каждую нашу стычку, потому что не знал, как не выдать себя. Потому что не знал, что делать! Я бы никогда не… подумал бы, что ты во мне заинтересован. Я никогда не озвучивал никому свою ориентацию, никогда не посвящал даже близких мне людей в настолько личные дела. Даже Майки не знает, что мне всегда нравились мужчины. У меня… было не так много связей. И я по-настоящему даже, наверно, не влюблялся ни разу. Но… ты… ты — это другое. Ты странный, я боюсь тебя, не буду скрывать, но… я бы хотел, хотел бы понять, каково это, когда ты рядом. Не я рядом с тобой, а ты со мной.       — Меня боится сам великий Кен Рюгуджи? Что-то новенькое. Погоди, запишу эту мысль в свою черную книжечку.       — Шу!       — Только не на людях!       — Что?       — Не вздумай меня так называть на людях! Я тебя четвертую, гарантирую.       — Я могу остаться сегодня?       — Ты можешь остаться.       — Хочешь… ну… завтра сходим куда-нибудь? Я не умею это все, ну…       — Ты можешь и завтра остаться.       — Я…       — Ты, Кен. Ты — охуенный. Чертов греческий бог! За какие грехи из прошлых жизней меня так наказали, скажи? Чем я провинился? Я дерзкий и за словом в карман не лезу, а, как известно, словом можно убить, но я никого никогда не убивал. Так за что мне это все? Сколько раз я звал тебя выпить кофе? Да даже сейчас, когда мы работаем вместе. Сколько раз я говорил тебе гадости, чтобы вызвать хоть какие-то эмоции в свою сторону? И сколько раз ты мне отвечал? В прошлом году я звал тебя поужинать после суда, но ты сбежал от меня и чуть дверь стеклянную не снес. Почему? Только потому, что я — язва? Только потому, что у меня чертовы перчатки на руках? Только потому, что я никогда и ни под кого не прогибаюсь?       — Ты обзывал меня последними словами, насмехался и регулярно ставил в идиотское положение! Это у тебя ухаживания такие были или что? Ну, прости, я как-то не разглядел. Очки, вроде, носишь ты, а не я. Я… эм… тупой. Все, признаю. Поухаживай за мной еще?       — Хочешь цветов, свиданий и конфет? Я пою плохо, серенаду под окном можешь не ждать, мой хороший.       Кен смеется. Его густой бархатный баритон отскакивает от некогда грустных и холодных стен, делая эту комнату по-настоящему живой. Он отстраняется, встает, седлает бедра Ханмы и прижимается к нему всем телом.       — Если ты позволишь… если ты только позволишь, я больше никогда не уйду.       — Я за равноправие, Кен. Никто никому ничего не должен позволять или запрещать. Только конструктивная беседа. Я же юрист, ты не забыл, лохматое ты мое чудовище?       Тонкие шелковые ленты волос, которые так никто и не собрал обратно в хвост, рассыпаются уже по плечам Шуджи.       — Неужели… ты влюблен в меня?       — А что, по-твоему, я не могу влюбиться? По каким критериям это ты меня оценивал?!       — Я не думал… что такое возможно. Я же… эмоциональный инвалид, а ты — яркая вспышка.       — Ты не инвалид. Ты просто потерялся. А я тебя нашел. За грибами ходил когда-нибудь? Идешь по поляне в лесу, а там ОН. Сидит такой подосиновик в красной шапке размером с ладонь. И вот он — весь твой.       — Твои ассоциации меня пугают.       — Поцелуй меня.       Кен целует. Это даже не приказ, не просьба, произнесенная в отчаянии, не последняя воля, не ультиматум. Это обычное желание, обычная коммуникация между людьми, которые невероятным образом смогли найти друг друга на такой огромной планете. Поцелуй меня, обними меня, согрей меня, держи меня, не отпускай меня. Никогда меня не опускай.       — Никогда меня не отпускай, Шу.       — Я отпущу тебя, только если ты сам захочешь уйти. Я не буду тебя удерживать, потому что понимаю, что это бессмысленно.       — Я не уйду.       — Ну, сегодня ты точно не уйдешь!       — Не уйду… от тебя.       — Никогда не говори, что…       — Хватит!       Ханма теряется от такого резкого выпада и послушно захлопывает рот. Им никто и никогда не командовал, Дракен прекрасно это понимает. Он изучит Шуджи, вопьет в себя все особенности его характера, подстроится под него, даст ему подстроиться под себя. Ведь тот, о ком он мог только мечтать тихими вечерами на своем пустом балконе, сейчас нежно гладит его бедра.       — Что означают твои тату?       — «Преступление» и «Наказание».       — Ты фанат Достоевского?       — Я фанат правосудия. Я — Жнец, Кен. А теперь, моя маленькая драконья задница, пойдем. Спальня справа по коридору. Запомни это… навсегда.