El triunfo de la Muerte

      Не хватает только красной ковровой дорожки и света софитов: Андрею бы непременно понравилось ощущать сотни взглядов, облизывающих его тело — хоть с презрением, хоть с вожделением. На нескладном длинном теле все эти тряпочки пастельного цвета выглядят нелепо, они обтягивают плотно, хотя по изначальной задумке, вроде бы, не должны: по крайней мере, весь этот шмот выглядит так, будто должен виснуть, а не… Федя хмыкает. Андрей всё так же продолжает стоять, гордо опираясь бедром о край стола, и держать в зубах сигарету, хотя Федя столько раз просил его не курить в квартире — ладно уж, сегодня, видимо, какой-то особый день, так что можно не делать замечание по этому поводу.       Андрей смотрит с вызовом, будто это его, сука, квартира и его, сука, сигареты. По запаху — явно федины, потому что Андрей любит что послаще.       — Не нравится? — спрашивает уверенно. Федю такими фокусами не проведёшь: пальцы вон как подрагивают, когда он тянет их к губам.       Фёдор читает его как открытую книгу: чаще от этого одни проблемы, потому что Андрей неспроста хочет запрятать поглубже свои настоящие чувства и постоянно бесится, когда его вот так разгадывают на раз-два.       Отвечать не очень-то хочется. Не то чтобы прям нравится, всё-таки Андрей далеко не девчонка, но нельзя сказать, что это не возбуждает: Федя, наверное, заразился ебнутостью, раз ему хотелось Андрея даже в этих дешёвых пошлых шелках.       — Лет в пятьдесят такие же приколы вкидывать будешь? М-м, как по кайфу, наверное, ебаться со старым пидором в женских шмотках, — тянет не то шутки ради, не то всерьёз.       — Поколение, не знавшее юности, не узнает и старости, — по памяти цитирует Андрей, и Федя искренне смеётся от абсурда ситуации: он вернулся домой со студии уставший с мыслями о том, как завалится в кровать с Андреем и отоспится, а в итоге теперь стоит посреди комнаты, слушает, вот, как волосатый нарик в кружевном бельишке что-то затирает ему про Васильева. — Старым пидором будешь ты, а я — как Кобейн. Вечно молодой, вечно пьяный. Вмазанный точнее.       Сейчас он явно не вмазанный. От этого приятно почему-то. Может, это и есть настоящий подарок? А не все эти странные игры с переодеванием.       — Такое тяжёлое произведение… про войну, про детей, а ты… — Фёдор качает головой с ухмылкой.       Андрей тоже начинает улыбаться, довольный тем, что его отсылку выкупили, пальцы уже даже не так дрожат. Федя наконец рискует подойти поближе и вытянуть изо рта сигарету, чтобы самому затянуться.       Бретельки явно меньше по размеру, чем должны быть, ну, для мужика — как минимум, поэтому чаши, в которые обычно мягко укладывается женская грудь, подягиваются как-то очень уж высоко, при этом висят, потому что сисек у Андрея и в помине нет. Аккуратный бантик обозначает собой линию завышенной талии, а дальше — дальше всё, что, по идее, как раз и должно миленько хрупко висеть, обтягивает исхудавшие, но сильные бока, ластится по коже. Ткань доходит Андрею до самого начала бедра, потому что он больно высокий, и заканчивается каким-то особенно красивым швом другого оттенка цветом с бантик, висевший повыше.       Нелепо — вот и всё.       Феде уж точно не должно нравиться то, как трогательно просвечивает дешёвая ткань. Вспоминается его самая первая девушка: в выпускную ночь, на которую был негласно назначен их первый секс, она надела что-то похожее, только не ночнушку, а просто комплектное нижнее белье, лифчик похожий был. В обшитых кружевом чашечках лежала женская грудь — мягкая, бледная, с двумя родинками на правой половине и бледными растяжками тут и там. Вот это должно было его возбуждать — и возбуждало тогда. Чё сейчас-то изменилось? Почему у него так крепко стоит на голые мужские колени (зрелище уж точно не из приятных — это если сравнивать с женскими)? Растяжки у его девушек на груди были едва-едва заметными, а у Андрея шрамы такие, что страшно становилось. У Феди похожие: всё-таки они оба были выходцами провинциальных дворов.       — Ты так и не ответил, — напоминает Андрей с лаской в голосе.       — А тебе самому? Нравится это?       Бал-маскарад какой-то — ну боже правый.       — Не знаю, мне поебать как-то, — говорит без особого энтузиазма, но и глаза не прячет. Вряд ли юлит.       — А зачем напялил на себя тогда мамкины вещи? Жопу бы побрил для начала, а потом уж устраивал бы ролевые игры. — Федя стоит совсем близко, сигарета так и тлеет в пальцах, но от неё уже один фильтр остался, так что пришлось потушить прямо о стол. Время пожалеть о принятых решениях еще найдётся. Освободившейся рукой Фёдор ведёт по бедру: ткань собирается складками под его пальцами и любезно оголяет мягкую кожу. Ни одного намёка на нормальное нижнее белье, ну что за человек. — Ради чего это, а?       Андрей прикрывает глаза и выдыхает, от него немного пахнет дымом и спиртом, но Федя не брезгует целовать: сначала губы оказываются где-то у уголка рта, просто по случайности, потому что в полутьме и полудрёме сложно с первого раза попасть куда надо. Ведёт немного сухими губами по коже, а потом уже нормально целует, позволяет себе раскрыть языком чужой рот, но Андрей в принципе не то чтобы сопротивляется. Очень даже наоборот, если совсем уж откровенно.       — Захотелось, — просто отвечает Андрей, открывая глаза. Вот так вот. Захотелось. Захотелось написать новую песню — написал, захотелось вкинуться трамадолом — вкинулся, захотелось с Фёдором потрахаться — потрахался. Ни одна формула в мире не была такой же простой и понятной. — Тебе особое приглашение надо, чтобы под юбку залезть? Приличный мальчик?       — Да я вот уже, вроде… — Федя ведёт по бедру, и ткань тут же отзывается, тоже елозит вместе с его рукой. — А тебе особое приглашение надо, чтобы поебаться? Развёл тут опять не пойми что.       Андрей улыбается. От его щетины у Феди вообще-то губы колет всегда, и это тоже пиздец странно, никак не сочетается с милыми девичьими ночнушками.       — Но ты же меня хочешь, да? Даже в этих шмотках?       Федя прижимается к нему — специально упирается стояком, чтобы без слов было очевидно, но Андрей, отсмеявшись, выставляет колено, мягко отодвигая. Хочет, чтобы вслух ему сказали.       — Да как угодно, Андрюш. В горе, в радости, в богатстве и в бедности — всякого хочу. Доволен?       Андрей нарушает правила собственной игры: вместо ответа тянется поцеловать, потому что да, доволен.