El triunfo de la Muerte

      Андрей привычно вертит микрофон; у них должен быть нормальный саундчек, но он уже выпил: слабые руки не удерживают микрофон — он падает, и по помещению тянется неприятный звук. Андрей ойкает, зажимая уши.       Федя смотрит.       На пальцах уже какие-то перстни, но нет браслетов, а вместо них — голая бледная кожа, голая бледная кожа, по которой вьются красные следы. По всему запястью снаружи видно царапины и следы, будто от тонкой верёвки. Федя сглатывает, но отводит взгляд: не его дело. Тем более, боже, это же Андрей, он не раз приходил и с засосами на шее, и с синяками, как от удушья, и со следами удара рукой по щеке.       Всего на миг, пока Федя рассматривает красные узкие пятна, всё вокруг замирает, уже даже и не больно от бьющего по ушам визга микрофона, но Андрей быстро оживает, а за ним начинает причитать Беседин — тогда-то Федя ловит момент и отводит взгляд подальше.       Ничего нового, да?

***

      Следы на руках становятся более тёмными, заметным и похожими на отпечатки верёвки; на шее — два бордовых засоса и царапины от ногтей.       — Во что ты опять ввязался? — безразлично спрашивает Федя, когда они остаются один на один в тесной гримёрке.       — А?       — Руки тебе кто заламывает постоянно? Уже недели две с этой хуйнёй ходишь, — объясняет он, и Андрей, копающийся в разбросанных по столу шмотках (видимо, в поиске собственной совести: жалко, её нельзя внести в райдер), поворачивается с удивлёнными глазами. — Ну, не заламывает. Хуй знает, чё там с тобой делают, но выглядит не очень.       Андрей смотрит сначала на раскрытые ладони, потом — на запястья, будто впервые видит красные полосы.       — Точно ведь, — улыбается, как полный придурок, — ахуеть. Я и не замечал.       Он поднимает одну руку к лампочке, поворачивает, чтобы рассмотреть следы со всех сторон. Федя сидит на качающейся табуретке и пытается сжаться, уменьшиться, лишь бы не быть тут — почему-то стало некомфортно.       — Нравится? — с намёком тянет Андрей и бросает на него взгляд. Даже отсюда видно, как растеклись зрачки по радужке.       — Садомазо не моя тема, чувак, — пытается отмазаться Федя, но его выдаёт дрогнувший голос и покрасневшие щёки, хотя это неважно: Андрей вряд ли всё это замечает, — оставь это другим своим парням.       Попытка отшутиться какая-то неловкая.       Андрей ещё немного разглядывает всё ту же руку и в конце концов пожимает плечами, опуская её. Теперь хоть не выглядит как зига.       — А мне нравится, — такая искренность даже поражает, — но ещё больше понравилось бы, если бы это от тебя было…       Сердце делает бух. Потом снова. И снова. Вот так: бам-бам-бам ровно трижды — медленно, но ощутимо, блять, аж через рёбра ломится наружу, а потом как забьётся раза в два быстрее, чем обычно. Андрей смотрит на него долгим, внимательным взглядом, будто действительно ожидает какой-нибудь вразумительный ответ, но как вообще возможно думать, когда на тебя так смотрят? Когда на тебя так смотрит Андрей?       Сердце стучит, стучит, стучит и сту…       В гримёрку кто-то пытается войти: пора на сцену.       Федя первый прерывает зрительный контакт.       Ему не-вы-но-си-мо.