El triunfo de la Muerte

      Дешёвые лампочки горят всегда ярко, но совсем недолго; одна такая висит в толчке Колеса — свет бьёт прям по глазам, когда Федя в панике врывается в тесную комнату и глазами пробегается по каждой кабинке. Только одна заперта. Ему хуёво до тошноты, сердце ебашит за двоих, а ноги становятся ватными — и всё это с ним делает ебаный Андрей, который там, в единственной запертой кабинке, сидит и скулит от боли страха.       Федя подходит к ней, прислоняется лбом и чуть не молит:       — Андрюш, — голос сипит. Сегодня опять приходилось практически всё в соло тянуть, потому что Андрей уже никакой был, мог разве что публику повеселить. Шут шутом. — Открой, а. Я тебя прошу.       Рыдания становятся громче, болезненней, и у Феди внутри всё крутит, ему самому хочется свернуться и заплакать — так сильно ощущаются эмоции Андрея, — но он не может позволить себе этого.       — Мне хуёво, — лепечет Андрей с заиканием и скребется: судя по глухому звуку, по двери, — блять, я опять тебя подвёл. Ты ругаться будешь. Я не хочу, Федь. Мне так плохо.       А мне как будто заебись, думает Федя.       — Не буду, — вслух говорит Федя и прикрывает глаза от усталости, — честно. Я помочь хочу. У тебя паническая атака, ты же понимаешь это? Такое уже случалось, всё нормально, я просто хочу помочь тебе.       — Мне очень страшно, — кажется, Андрей всё-таки не понимает, что Фёдор пытается донести. Да, панички у него уже случались, но чтобы так — никогда не доходило до полного непонимания происходящего. В кабинке начинается возня, смешивающаяся с неразборчивым шёпотом и поскуливанием, и Федя уже думает, как лучше забраться к Андрею: через соседнюю кабинку, встав на толчок, или сразу через щель снизу. — Так шумит. Федь, мне кажется, я умираю. Очень плохо, щас вырвет.       Наконец-то разобрать слова можно. Хотя и заикается до сих пор.       — Андрей. Андрюша, ты слышишь меня? Пожалуйста, ты должен услышать и понять. Ответь мне, чтобы я…       — Да. Да, слышу. Блять, как через воду. Ты что, под водой?       Истерический смешок срывается сам собой: да, Андрей, я под водой, на самом дне, куда ты затянул меня ещё в тот момент, когда написал, сука, когда скинул свои ебаные треки.       — Нет. Я здесь, за дверью, совсем рядом. И ты увидишь меня, если откроешь. Я не собираюсь ругаться, хорошо? — Приходится разговаривать, как с совсем маленьким ребёнком, но ведь Андрей в такие моменты и есть ребёнок: его главным страхом становится наказание от Фёдора, будто они вдруг переквалифицировались в папочку-сыночка, только вот Феде такие ролевые не упёрлись. Не упёрлись — но он всё равно продолжает бегать за Андреем, переживать и вытаскивать из всей той хуйни, куда он забирается по доброй воле. — Слышишь? Андрей?       По ту сторону подозрительное молчание — только рыдания слышно. Снова возня.       Щёлкает замок.       Андрей весь пропотевший (и от таблеточек, и от концерта, и от панички), бледный и зарёванный. Теперь лучше слышно, как сбилось у него дыхание, и видно, что опухшие покрасневшие глаза бегают туда-сюда.       Лампочка мигает — дешёвая же. Больно пиздец.       Федя, конечно, не про лампочку.       — Можно я возьму тебя за руку? — осторожно спрашивает Федя, потому что знает: одно лишнее касание — и Андрей у отправной точки панической атаки. — Я аккуратно. Мне надо помочь тебе прийти в себя.       Андрей смотрит, вроде, на Федю, а всё равно мимо, но кивает, хоть и неуверенно, будто не понимает, чё от него хотят. Федя очень медленно пальцами пытается коснуться предплечья, чтобы на себя потянуть, но Андрей тут же дёргается и отшатывается, его лицо кривится.       — Ладно, всё, тихо. Не трогаю. Ты ещё со мной?       Кажется, не до конца: Андрея потряхивает и мотает, но он всё равно кивает; это не то чтобы показатель, потому что на прошлый вопрос Феди он тоже кивнул — а потом сам же дернулся.       — Всё в порядке, — говорит дрожащим голосом и двигается к Феде. Как-то неловко вжимается, руками обнимает едва-едва, а лицом утыкается наоборот — с силой.       Федя на пробу обнимает в ответ и жмется ладонями к спине, где-то у лопаток. Футболка уже вся потная, влажная и смятая, а в его руках сминается только сильнее, но Андрей вдруг снова болезненно стонет — уже с куда более ясным сознанием.       — Дыши со мной, да? — бормочет Федя куда-то в волосы, и Андрей на секунду затихает вообще: наверное, прислушивается к его дыханию. Пытается начать делать вдох-выдох одновременно с Федей, и что-то даже получается, но иногда срывается на какие-то жалостливые полузадушенные всхлипы. Они бьют прям по солнечному сплетению, по рёбрам, по сердцу. — Вот так. Ага. Нормально?       Андрей ещё цепляется за него, как за единственный якорь, за невидимую надежду спастись, но вместо спасения только утягивает Фёдора вместе с собой. Ощущение, что булыжник к глотке примотали — не меньше. Федя всё равно крепко обнимает в ответ, потому что не умеет по-другому, разучился совсем быть один, без ебнутых приколов Андрея.       Наркозависимость можно считать приколом?       Только если несмешным.       Андрей успокаивается.       — Норм? — спрашивает Федя спустя целую вечность (минут десять — но вечность). Блять, он же тоже теперь весь пропах Андреем: его потом, парфюмом и коньяком.       — Получше. Спасибо, Федь.       Так странно: час назад он счастливый и пьяный скакал по сцене, минут пятнадцать назад — валялся на холодном грязном кафеле архангельского толчка, а сейчас вот… вымотался так, что зевает. Единственное, что напоминает о паничке, — опухшие глаза и искусанные до кровавых корочек губы.       Фёдор не удерживается и в каком-то слишком ласковом, почти интимном, обнажающем все скрытые внутри под семи замками слабости жесте ладонью ведёт от влажной щёки с засохшими следами от слез и слюны до самого уха, где цепляется за волосы. Андрей охотно льнёт к нему, жмется так доверчиво, что это должно быть вне закона. И всё-таки он красивый, сука, красивый не как девочки с глянцевых обложек, которых делают похожими на уже взрослых женщин, а как обычный загнанный колёсами нарик после панической атаки. Просто красивый — вот и всё.       — Я тебя люблю, — шепчет Андрей на грани слышимости.       Федя делает вид, что не понял.