El triunfo de la Muerte

      В парадной как-то грязновато, но зато до пизды красиво, величественно пахнет Питером — самый, сука, родной запах в мире. Федя после тура устал от бесконечных поездок и незнакомых городов, поэтому просто встать посреди подъезда и втянуть знакомый аромат (ах, пыль вперемешку с хлоркой и чем-то не то сладким, не то затхлым из квартиры совсем рядом — незабываемо) было сродни тому, чтобы упасть лицом в кровать родительского дома.       Андрей заходит следом недовольный, уставший и почти злой.       — Ну чё стоишь?       Он забавно поджимает губы и хмурится: солнышко, солнышко, без тебя Питеру так грустно и одиноко. Хочется, чтобы Андрей был повеселее, но Андрей — сука, а ещё Андрей — депрессивный мальчик с большой буквы, но её не будет, потому что Федя в рот ебал такого Андрея: не совсем буквально, а иногда хотелось, чтобы, блять, буквально.       Что-то не меняется со временем.       Андрей держит потрепанный-перетрепанный рюкзак и тоже стоит, хотя мог бы пройти мимо, сразу в квартиру, а не трепаться своим глупым язвительным языком и портить настроение Феде, который только-только сам выплыл из бездны и не хотел снова оказаться там. Но кто же его, блять, будет спрашивать: если хуёво Андрею, то хуёво будет всем — такие вот правила. Никакого бойцовского клуба, только токсичные отношения.       Отношения ли? Они же так, иногда трахаются, иногда целуются, случайно делят одну квартиру и одну постель — ничего больше.       — Нельзя что ли? — резонно спрашивает Федя и смотрит на Андрея.       Или на его тень.       — Вот только давай опять без твоих очень остроумных комментариев, — быстро предупреждает Фёдор, чтобы неповадно было.       Андрей на такое дуется сразу: это на его лице написано.       Твоя фамилия случайно не Базаров? Тогда какого хуя ты стреляешь мне в ноги, придурок.       Или — в сердце.       Андрей сейчас и правда похож больше на пиздюка в том ужасном возрасте, когда появляются мысли о нигилизме; и что бы кто ни затирал про то, что Андрей — умный, образованный, приятный, Федя знает его лучше, чем весь мир, чем себя, так что он знает, что Андрей — просто большой ребёнок, которому нужны куклы для постоянного спектакля, а Федя очень удачно любит его, поэтому и не сопротивляется всем этим выебонам.       — Я спать хочу, ну правда, — пытается оправдать свою ссученность Андрей, — а ты тут встал и стоишь.       — Так иди ложись спать, — отвечает ему Федя, — я тебя что, держу насильно?       Секунду назад — злой, теперь — смущенный.       Как он только дожил до своих лет?       Андрей краснеет как-то неровно, пятнами, но мило, будто он девчонка, так что Федя прощает все его секундные всплески не то ненависти, не то раздражения.       — Я без тебя не усну.       Читать как: вообще-то, я и без тебя спать могу, но хочу, чтобы вместе, потому что я сегодня капризный.       Федя делает последний вдох (пыль и приторность, пыль и приторность), а потом позволяет Андрею съесть себя по кусочкам: поднимается в их квартиру, разрешает шмотки не прям сейчас разложить, сразу укладывается рядом на кровати и обнимает большой ложечкой — Андрей отрубается в раз-два. Федя не может уснуть остаток жизни.

***

      — Ты делаешь мне больно, когда мажешь…       Хочется глаза закатить.       Федя пропускает это мимо ушей, потому что Андрей говорил вещи и пообидней, к концу эфира он даже почти забывает об этом: Андрей так напивается, что первым планом невольно выходит его гиперактивность, а не какие-то бессмысленные едкие комментарии, к которым привыкаешь, хочешь этого или нет.       Вспоминается через пять-восемь-десять-пару дней, когда Андрей опять лезет целоваться, хотя морозил его до этого целую вечность; Феде хочется поддаться, потому что целовать Андрея — как минимум приятно, а как максимум — это высшая награда за все пережитые страдания. Но потом в голову лезет дурацкое «ты делаешь мне больно, когда мажешь на припеве…» и въедается так сильно, что Федя чуть не отскакивает от Андрея, который затаскивает его за угол, чтобы поцеловать-обнять-залезть-в-ебаную-душу-отсосать.       Топ любимых мест Андрея: тёмные углы и ванные — холодно, одиноко, неприветливо.       Топ нелюбимых мест Феди: тёмные углы и ванные — холодно, одиноко, неприветливо.       — Нет уж, — отрезает Федя и накрывает пальцами раскрасневшиеся губы Андрея. Этот рот — и сразу бы на метр пониже… — Разве ты бы стал целовать того, кто делает тебе больно, когда мажет на припеве «Саги»?       Пародирует голос Андрея как-то неудачно, но попадает в точку: Андрей хмурится, от ахуя даже не пытается убрать руку Феди с губ, так и стоит — с прикрытым ртом и недовольными глазами.       — Ты что, о…       Голос заглушен — тогда Андрей вспоминает, что надо бы отстраниться, но перед этим очень некультурно лижет ладонь Феди. Что за пиздец.       — Что чё, обиделся?       Федя, теперь не зажимаемый между стенкой и кое-чьим нескладным телом, быстро выскальзывает, чтобы иметь хоть немного власти в своём положении.       — Нет, — отвечает Федя и чувствует, что говорит правду. Ему давно не было обидно.       И тогда Андрей пытается уложить ладони ему на плечи, но Федя с недовольством хлопает по ним, потому что нет значит только нет.       — Это же шутка была просто, — ноет Андрей, — я даже несерьёзно… Фёдор… ну ты чего? Федь.       Федя оборачивается: никаких свидетелей — и со смешком звонко чмокает небритую щеку Андрея перед тем, как уйти, пока не появился соблазн снова сдаться.

***

      Рыжий кучерявый волос лежит прямо на тумбочке на всеувидение. Федя чувствует себя ревнивой женой, уличившей мужа в измене, когда берет этот волос в два пальца и поднимает ближе к свету: кажется, ещё и рыжий — натуральный. Андрюша любит красивых, а кудрявая рыжая, наверное, была жуть как хороша.       Наверное, должно быть обидно: то есть, да, Андрей не то чтобы сильно скрывает, но раньше он никого в их квартиру не водил — это была такая территория, где никого, кроме них, быть не должно, это их, блять, территория, а не отель для поебушек. Фёдор определённо злится, но обижен ли он? Увольте, бога ради.       Федя тащится с этим волосом на кухню, где Андрей курит в открытое окно, за что им не раз и не два прилетало от соседей снизу, но кому не поебать.       — Что это? — спрашивает без лишних предисловий.       Андрей аж дёргается от неожиданности и стукается головой об форточку. Шипит, свободной рукой гладит по ушибленному месту, и Феде становится его жалко: хочется подойти и обнять, поцеловать, где болит.       — Волос, — спокойно отвечает Андрей.       Целовать уже не так сильно хочется: в глазах Андрея, в его блядских красивых глазах, видно только ожившее любопытство — специально же, сука, нашёл в постели (и, чего хуже, притащил в квартиру специально) единственный волосок и выложил на самое видное место, зная, что Федя молчать не будет.       — Вот как, — хмыкает Федя и снова смотрит на волос; он действительно мог бы устроить разборки, но в голову вдруг приходит мысль сделать кое-что похуже, что-то, от чего Андрей, не привыкший к тому, что всё идёт не по его плану, наконец-то спустится с небес на землю. — И правда.       Ещё какое-то время смотрит то на волос, то на Андрея, мол, точно больше ничего сказать не хочешь? И, когда Андрей действительно ничего больше не объясняет, Федя пожимает плечами. Открывает дверцу — она скрипит. Выбрасывает волос в мусорку. Закрывает — уже не так скрипит.       — Чай будешь? — спрашивает Федя и снова поворачивается к Андрею. Он забавно хлопает глазками, забывает про сигарету в пальцах.       — Не хочу, спасибо, — вяло отмахивается, — а что с волосом не так-то?       — Да он рыжий просто. Кудрявый. Странно, да? Ну ладно, проехали.       Андрей в спешке тушит бычок о бок переполненной пепельницы и закрывает окно, будто к ним на кухню сейчас залетит аист с антихристом в пелёнках.       Антихрист вообще-то уже на кухне — стоит у окна, пытается держать себя в руках.       — Ага…

***

      — Нам надо прекратить работать вместе, — говорит Федя.       Он не знал, как начать этот разговор, но слова вдруг сами вырвались из его рта, когда они с Андреем просто сидели вместе, плечом к плечу, и пытались посмотреть какой-то идиотский фильм. Андрей берет пульт и молча выключает телек.       — Чего?       — Я не хочу больше работать с тобой, — говорит Федя по-другому. Знает, что это звучит гораздо больнее.       Андрей поднимается с дивана, ногами стукается о низкий икеевский столик и смотрит на Федю с таким ужасом, будто перед ним только что рухнул целый мир — а может, и хуже.       — Я что-то не так сделал? — спрашивает тихонько, невинно, как маленький ребёнок.       Федя не может подавить истерический смешок. Если бы он составлял список того, что Андрей сделал не так, то на это ушло бы где-то пару часов, может, пару дней, но Федя таких списков не ведёт, поэтому не собирается ничего предъявлять.       Ему вообще очень странно: внутри пусто, полно и снова пусто — разгон от нуля до ста, потому что, кажется, Федя по привычке хочет держаться Андрея, хочет держаться за Андрея, но есть ли смысл в том, чтобы держаться за утопленника? Да уж проще сразу булыжник к сердцу приковать.       Разницы — никакой. Что камень, что Андрей.       Ага, конечно: дело не в тебе, дорогая. Дело во мне. Мы не расстаёмся, мы берём перерыв… Что? Зачем подписывать бумажки на развод? Это так, мелочи…       — Нет, просто у нас очень разная аудитория. Теперь на концерты ходят не к Пиро и Стеду, а к тебе. Я какой-то случайный мальчик на подпевках. Мне такое не нравится.       Андрей часто-часто моргает, пытается смахнуть слёзы, но, видимо, проигрывает, потому что утирает рукой вмиг покрасневшие глаза.       — Только поэтому?       — Только поэтому, Андрей, — обещает Федя и впервые врёт.       Ему больше не хочется ничего этого.       Ему больше не хочется любить Андрея.