El triunfo de la Muerte

      — Ты правда думаешь, что таиландские мармеладки спасут ситуацию? — смеётся Фёдор, хотя смеётся вообще-то не с чего: тут бы поплакать, найти какое-нибудь собрание анонимных придурков и отравить туда Андрея, чтобы полечил голову, но его же и там не стерпят.       — Ну да, — легкомысленно отвечает один не то чтобы такой уж анонимный придурок. И вот, вроде, кажется, что он весь такой из себя умный, одухотворённый и вообще самый, блять, пиздатый в мире, только Федя прекрасно понимает, что всё это его касается лишь до тех пор, пока камера включена. — Почему нет?       И высыпает на ладошку двух мишек: оба попались синие, так сразу и не скажешь, что они с травой, поэтому от детей такое надо бы подальше прятать, а Андрей Пирокинезис как раз просто ребёнок-переросток, и Федя искренне не понимает, как Юре пришла в голову мысль, что Андрею действительно стоит доверить даже одну такую упаковочку.       — Андрей, у тебя член от адов не стоит, а ты ещё и препараты хочешь опять употреблять, — пытается вразумить его Федя и даже встаёт с нагретой постели (как же она, блять, пахнет Андреем — невыносимо), — то, что травка спряталась под красивой обёрткой, ещё не значит, что она перестала быть запрещённым на территории России веществом.       — Я понял, ты не будешь, — говорит Андрей и съедает сразу двух бедных мишек. Дурак дураком. — У нас на территории России не вещества запрещены, а чувства. И хорошее настроение.       Федя мог бы отобрать пачку, мог бы сказать, что тоже будет, лишь бы Андрюша не один был в этой хуйне, мог бы упрятать в наркологичку или к психиатру сразу. Мог бы — и когда-то делал, но разве это то, что нужно Андрею? Он — даже больше, чем просто уёбок, и эгоизм его однажды сожрёт.       Вряд ли Федя лучше, если продолжает приходить сюда раз за разом, раз за разом, раз за ра…       — Не вставляет, — печально делится Андрей; они стоят посреди захламленной комнаты, от которой так и разит тем, что она андреевская, и Федя ненавидит себя за то, что понимает Андрея настолько, что может с первого раза угадать даже его ебаную комнату.       — Ну что ты как ребёнок, — вздыхает Федя и забирает раскрытую пачку. Не отбирает силой — просто берёт в свои руки, пока Андрей не сопротивляется. — Ты же не дуешь даже. Конечно, не будет вставлять так сразу.       И заглядывает в упаковку. Шелестит почему-то даже приятно. А может, Феде просто кажется.       Андрей ещё что-то бормочет, потом лезет обниматься, и тогда уже приходится отложить мармеладки на стол, потому что Федя может хоть громче всех орать, какой Андрей Пирокинезис плохой, но он же первый попрётся сводить его альбом — если предложат.       Андрей просто перестал предлагать.       Зато не перестал липнуть.       — Жаль, что правда не стоит теперь, — бурчит он куда-то в шею, — мы могли бы заняться сексом. Может, к оргазму трава начала бы действовать.       — А мозги как? Появились бы?       — Мозги — причина всего самого худшего на планете. Ебучие мысли. Проще отключиться, нет?       Вроде, тоскливо: им не по двадцать уже, почти под тридцатник, и что бы Андрей ни говорил, он сильно изменился, в каком-то из смыслов, наверное, повзрослел, но от этого проблем у него меньше не стало, а Федя просто привык цепляться за что-то, что любил раньше. Любит ли он сейчас?       Любит ли, когда обнимает в ответ в пустой квартире?       Любит ли, когда обнимает на сцене на одном из (теперь) таких немногих совместных выступлениях?       А Андрей? Любит?       Не меньше, чем остальных. Сколько их там? Ещё одного Федю нашёл. Интересно, смог заместить? Наверное, нет, если сейчас так интимно оттягивает ткань худака, чтобы елозить потрескавшимися губами по голой коже.       — Можно у тебя переночевать? — тихо спрашивает Федя с надеждой.       Андрей мычит.       — Тебе всё можно.       Всё, кроме самого главного.