El triunfo de la Muerte

      Федя уже где-то на подсознании улавливает перемены в Андрее, и сейчас он явно недоволен: немного морозит Федю, хотя обычно вешается первый, липнет так, что не отодрать, и Федя устало складывает руки на боках, как разозлившаяся на непоседливого сына мать. Ролевые игры заказывали? Нет? А Андрею похуй — ему хочется поиграть, значит, он, блять, будет играть. Стоп-слово не предусматривается.       — Ну и что всё это значит? — спрашивает Федя, а у самого глаз уже дёргается: буквально. Андрей сидит к нему спиной за своим ахуительным креслом (молодая звезда русского рэпа может себе и не такое позволить; как минимум, может позволить ещё и устраивать тихие скандалы без единой ебучей причины) и зло щёлкает мышкой, хотя сам позвал Федю.       Другой вопрос в том, что Федя спокойно соглашается. Детали, детали.       В квартире кроме них разве что коты, но всё равно неловко как-то.       Андрей молчит.       — Я сейчас уйду, — грозит тем, что, как он точно знает, напугает Андрея больше всего, и оказывается прав: Андрей почти сразу сворачивает вкладку и разворачивается к нему. — Ну отлично. Спасибо, Ваше Высочество.       — Закрыл гештальт? — едко спрашивает Андрей и поднимается со своего ебаного кресла.       Шаг, ещё — оказывается вплотную.       — Или нет? Будет ли человек, закрывший гештальт, продолжать носиться со мной? Думаешь, я такой деревенский дурачок, не вижу нихуя и не замечаю?       — Да что ты вообще…       Андрей тыкает пальцем Феде в грудь по-злому, но с отчаянием. У него такой мягкий тембр голоса, очень нежный в своём особенном смысле, так что все эти яростные речи вообще не впечатляют, а вот куда более красноречивые тычки — ещё как.       — Я слушаю Пирокинезиса, — дразнится Андрей, и Федя почти сразу понимает, о чём речь: уже прогресс. — Такие три слова, а?       Федя не может сдержать смешок, на что Андрей хмурится только сильнее и так забавно втягивает в лёгкие побольше воздуха, чтобы то ли поорать, то ли пореветь. Приходится немного его успокоить: Федя кладёт ладони на широкие плечи (они уже не дети, они уже не дети, они уже не…) и вздыхает.       — Это просто шутки, Андрей, — говорит серьёзно, но как с малолеткой, потому что по-другому до Андрея бы не допёрло.       — Пошёл ты с такими шутками. Меня уже заебало.       — Ты что… — в голову вдруг приходит неожиданная догадка. Нелепейшая и совершенно абсурдная, потому нет в мире такого человека, который мог бы приспустить Андрея Пирокинезиса с Небес на грешную землю, но всё равно Федя озвучивает спонтанную мысль: — обиделся?       Андрей тут же взрывается и скидывает ладони Фёдора со своих плеч, хотя ещё секунду назад его всё более чем устраивало. Кажется, попал не в бровь, а в глаз: Андрей хмурится и пытается уйти из комнаты, теперь даже молча, но Федя тут же хватает его за руку, сжимает запястье грубо, но так, чтобы без следов, хотя после какого-то из концертов Андрей на адреналине и эйфории признался, что ему нравится, как выглядят следы от ладоней Фёдора на теле.       Сейчас лучше не думать о таком. Серьёзные, взрослые, невозбуждающие разборки — да.       — Мне не обидно, — шипит Андрей, хотя вполне очевидно, как сильно он прямо сейчас пиздит, — но ты хотя бы прекрати с этими закрытыми гештальтами.       — А что, неприятно быть чьей-то проработанной травмой?       — Такой уж проработанной? — язвит Андрей и знает, что прав, знает, что Федя точно так же понимает, что он прицелился в самое сердце одним вопросом. — Такой уж проработанной, Фёдор, если ты всё ещё тут? Я уйду, я уйду. Так уходи. Это не я держу тебя за руку.       Он не кричит, ни капли не повышает голос, скорее, понижает тон с каждым сказанным словом, и это самая странная их ссора: никаких скандалов на весь Петербург или осколков разбитой в истерике посуды. И Феде ахуеть как больно это слышать, потому что — правда; никакой, сука, гештальт он так и не смог закрыть, но лучше ли Андрей, который ведётся на все надуманные угрозы Феди съебать. Они — как две загнанные несчастные мышки в колесе: гонятся друг за другом, пытаются поймать за хвостик, ухватиться, но обречены на бесконечную беготню.       Федя отпускает чужое запястье, уже думает сказать что-нибудь не менее резкое, но не успевает: Андрей совсем сокращает расстояние и целует со злостью, кусает губы в кровь, пока Федя мычит от неожиданности, но отвечает вполне осознанно и с понимаем дела — тоже не стесняется укусить пару раз, снова хватается за плечи Андрея, пока он закрывается пальцами в его волосы, чтобы тянуть за короткие прядки. Куда-то вдвоём пытаются отойти, по пути Федя сшибает кресло, наверное, изначально маршрут был к кровати, но в итоге они отстраняются друг от друга около стола, тяжело дыша.       С губ на подбородок капает розоватая от крови слюна, и Федя утирает неприятную влагу ладонью.       — Выяснили отношения? — спрашивает он, опираясь рукой о край стола, потому что ебаные коленки подводят и начинают подкашиваться. Всегда из-за Андрея, всегда.       — Да, — хотя нихуя они так и не выяснили; через день-час-месяц снова будет новая ссора, — а теперь можем потрахаться.       Важно ли это вообще?